Mission completed

Все начинается абсолютно неправильно. Они сидят ввосьмером в гостиной, на фоне громко играет музыка, у них выходные, и атмосфера в комнате абсолютно ужасна по одной простой причине. Они отмечают камбэк. Это значит, что в этой комнате сейчас слишком много алкоголя, уже открытого и стоящего на полу про запас. Выгружая бутылки из машины, менеджер просит их только вести себя в пределах разумного: не выходить на улицу в пьяном виде, не делать ничего такого, что привело бы к вызову полиции, скорой или службы спасения, и милашка Чонин невинно интересуется, может ли он заказать стриптизера. Именно так, в мужском роде. Вне прицела камер Чонин — та ещё сука, и от его острого языка частенько достается всем и вся. Он любит заключать пари, заставляя хенов сделать что-то нелепое, отвратительное и ужасное, обожает критиковать все их поступки, то и дело подбивает их на то, что обычно они не делают — слишком странно, и отвратительно смущается, когда разговор становится серьезным. Нет ничего удивительного в том, что именно Чонин инициирует новую игру. По жизни, конечно, старую, но им никогда не требовался дополнительный стимул, чтобы напиться, так что это что-то новенькое. — Вызов или бухло! — провозглашает Чонин, водружая целую упаковку с соджу на стол посреди комнаты. — Отказ не принимается! — Это как «правда или вызов», что ли? — интересуется Чанбин. — Почему не она тогда? — Потому что правду хлебушек не осилит, — язвительно комментирует Хёнджин. Джисон, прищурившись, смотрит в его сторону: подозрительно, потому что обычно между этими двумя царит очень милая идиллия, порожденная односторонней чониновской влюбленностью. Хёнджин обычно умиляется и позволяет себя обожать, относясь к Чонину примерно так же, как относится к Кками: свою собаку он, конечно, любит, но точно не будет с ней трахаться. Джисон точно знает: в периодически случающиеся ночные приступы бессонницы, которые у них с Хёнджином частенько совпадают, они говорят о многом, в том числе и о других мемберах. Вообще сейчас, спустя столько лет, ему откровенно удивительно, что они когда-то ссорились, потому что они слишком похожи. Одинаковые тараканы, одинаковые причины для беспокойства, одинаковые способы борьбы с ними, одновременные приступы тревог. Разве что рисование Джисон не переваривает. И на Чанбина у него не стоит, м-да. Это к слову об односторонних влюбленностях. По их группе за эти пять лет можно снять сразу несколько дорам, и все — с плохим концом. Наверное. По крайней мере, после первого года, когда они с трудом соскребают себя обратно в единую группу после расставания Чана и Феликса, они как-то, не сговариваясь, решают, что проще не признаваться. Видеть, как твои друзья ненавидят друг друга, но вынуждены играть в лучших бро под прицелом камеры, больно бьет по ним всем и заставляет осознать, что в мире существует не только секс, что они все, ввосьмером — уже, потому что уход Уджина, а потом хиатус Хёнджина бьют по ним не меньше, — важнее. Что личное можно отложить на потом. Поэтому Хёнджин старательно делает вид, что не понимает, что хочет от него Чонин, Чанбин с тем же успехом игнорирует самого Хёнджина с Сынмином заодно, ну а Джисон — что Джисон, он просто дружит с Минхо. В любом случае, Хёнджин какой-то подозрительно злой по сравнению с собой же обычным. Джисон искоса смотрит на Чанбина — но тот не выглядит так, будто что-то изменилось. Никто не выглядит, если честно — все ведут себя как обычно, разве что, может, кажутся чуть более усталыми. Феликс прижимается к его плечу, Чан раскинулся поперек кресла в дальнем от них конце комнаты — напряженность уже давно прошла, теперь держаться друг от друга подальше уже просто привычка, плюс Феликс рядышком успешно дает Джисону возможность не тискаться с Минхо еще и вне камер, а то их и так женатиками уже считают, — Сынмин у подножия кресла увлеченно рассматривает Чанбина, Чанбин и Хёнджин смотрят на Чонина. Минхо смотрит на Джисона и мило улыбается. Джисон быстро отводит взгляд на хлебушка, делая вид, что не обратил внимания. — Я осилю правду! — возмущается Чонин. — Просто вызов веселее! — Никаких вызовов, — ставит точку Чан в еще не начавшемся споре и сползает в кресле, пересаживается нормально. — Дайте мне тоже отдохнуть, не заставляйте беспокоиться, что кому-то в голову придет открыть окно и проорать опять что-нибудь в духе «Бэк Гуён, выеби меня в сраку!». Он так неожиданно хорошо пародирует густые интонации Чанбина, что несколько секунд в гостиной по инерции ещё царит тишина, а потом все, включая самого резко краснеющего Чанбина, срываются в громкий хохот, потому что история совершенно реальная и проебал в споре Чанбин тогда абсолютно реально. Другой вопрос, что это случилось на Чэджу, где вокруг отеля, снятого под них прицельно, целиком, был только уже привыкший персонал, а проебал Чанбин в споре только точную формулировку, но не имя. Имя он должен был выбрать сам — и выбрал почему-то лидера Street Face и главного хореографа Exo в одном лице, которого никогда (вроде бы) не видел вживую. Минхо потом предлагал их познакомить, но Джисон глянул в навер, увидел, что Бэк Гуён женат и имеет детей, и так, просто на всякий случай, решительно запретил Минхо это делать. Серьезно, ну мало ли. Они все ещё посмеиваются, когда все тот же Минхо провокационно щурится: — Правда или соджу, — говорит он. — Тот, кто вырубится раньше, проиграл. — А что будет за проигрыш? — несмело интересуется Феликс. Его рука, лежащая на Джисоновой ладони, резко сжимается, и Джисон начинает подозревать, что тому тоже есть что скрывать. Минхо тянет одну ноту и смотрит в потолок. — Смена позиции на один трек? — предлагает Чонин. — Что, хочешь побывать сверху? — язвит Хёнджин и морщится, трёт затылок после подзатыльника. Встряхнув рукой, Чанбин отворачивается от него и придирчиво смотрит на соджу. — Нам хватит? — задаёт он риторический вопрос. — Конечно же нет! — смеётся Чан. — У двери ещё как минимум столько же стоит. И мне нравится идея с позициями, давайте заставим Сынмина танцевать! — Сольное видео! — выкрикивает Феликс. — Я даже помогу с хореографией! Джисон откровенно не понимает, почему все так уверены, что проиграет именно Сынмин, потому что обычно самый легковес здесь Феликс. Но пока сам Сынмин тоже смеётся и делает какие-то вычурные па, почему нет? — Предлагаю голосовать, — орет Минхо. — Кто «за»? Лес рук служит ему ответом. Чонин медлит, и Хёнджин поджимает губы: — Что, зассал? — спрашивает он. Морщась в ответ, Чонин тут же вскидывает свою. Где-то в этот момент Джисон думает, что что-то произошло именно между этими двумя, потому что Чонин не обижается, не жалуется, не орет, что «обижают любимый младшенький хлебушек», а просто принимает раздражение как должное. Но он хорошо держит лицо, улыбается — хлебушек у них вообще отличный актер, получше многих будет — и создаёт впечатление, будто так и надо. Проблема в том, что так не надо. Так нехорошо. Поймав взгляд Хёнджина, Джисон ощутимо хмурится, и тот непонимающе вскидывает брови так высоко, что те почти скрываются под шапкой. Джисон стреляет глазами в Чонина, и Хёнджин мгновенно делает лицо. Такое выражение у него появляется, только когда он на самом деле в бешенстве, но не может показать этого перед камерами. Он дёргает бровями в жесте «забей, бро», и Джисон послушно отводит глаза, только сейчас понимая, что у их переглядок было как минимум два свидетеля. Феликс — потому что сидит совсем рядом — и Минхо, потому что Минхо всегда замечает, что делает Джисон. — Решено! — тем временем определяет Чан. — Давайте я и начну. Джисон! — А? — Джисон вздрагивает, приходит в себя и возвращается в нормальный мир. — Что? — Правда или соджу? — спрашивает Чан. — Правда, — пожимает плечами Джисон. Ему-то чего бояться? — Ты когда-нибудь думал выступать сольно? Ого. Вот это вопрос. — Думал, — честно отвечает он. — Да толку-то, без вас я все равно сольюсь, не вытяну. Ликси? Тот поднимает голову с его плеча. Продолжая начатую тему, Джисон спрашивает про работу: — Где твой сольник с танцами? — Да не хочу, — ворчит Феликс. — Один хрен с такой спиной мне всю жизнь танцором не быть. — Почему? — удивляется Чанбин. — Вон, Сынмин же тоже травмировался. — Сынмин себе спину простужал, а у меня диагноз посерьёзнее будет, знаешь ли, — Феликс грустно смотрит, и Джисон, не удержавшись, приобнимает его за плечи. — Инни? — Правда, хён, — решительно трясет тот головой. — Почему ты такой напряжённый? — спрашивает Феликс, и это тот вопрос, который явно не следовало задавать. Чонин стреляет глазами куда-то вбок — да на Хёнджина, конечно, — смысл делать вид, что не понял? — и быстро пьёт. Хватает ртом воздух и поворачивается к Чанбину: — Хён, а почему ты тогда именно Бэк Гуёна выбрал? Ух ты, Джисон не думал, что не только его здесь это интересует. — Он классный, я за него болел, — пожимает Чанбин плечами. — Всё? Могу дальше? Хёнджин, где ты был ночью? Оп-па, а вот этот вопрос крайне неожиданный. Даже, судя по всему, для Чана, который вопросительно приподнимается в кресле. — Курить ходил, — огрызается Хёнджин. — Не пизди, ты не куришь. — Тогда трахаться. — Блядь, не хочешь говорить — пей, но не пизди, — морщится Чанбин. Чонин же скребёт пальцами диван, и, кажется, он только доволен молчанием. Хёнджин послушно делает глоток. — Минхо-хён? Минхо, не дожидаясь, отпивает из бутылки и показывает язык. — Так нечестно! — хором, не сговариваясь, возмущаются и Хёнджин, и Чанбин с Сынмином. Минхо в ответ тыкает в их сторону средним пальцем и спрашивает, когда будут следующие выходные, у Чана. («Никогда», — мрачно изрекает тот). Первый круг заканчивается, и никто не замечает, что они пропускают Сынмина, который этому только рад. Они пьют и просто так, между вопросами, которые незаметно становятся всё сложнее и сложнее, и от них все чаще хочется отказаться. К примеру, Феликс спрашивает у Чонина, кто его любимый хён, а Чонин долго думает и в результате всё равно пьет. Правда, поясняет: — На самом деле я просто не могу определиться. С вами со всеми круто так или иначе, просто, ну, по-разному. Феликс милосердно засчитывает ответ, и разговор катится дальше, достаточно спокойно и мирно: Хёнджин признается, что обожает Чана, сам Феликс на аналогичный вопрос тыкает в плечо Джисону, вызывая у него вопль возмущения и благодарности одновременно, а когда Чанбин спрашивает то же самое у Джисона, он откровенно зависает. — Если из хёнов, — в конце концов решает он, — то ты, а если вообще, то Чонин. — Почему Чонин? — возмущается Минхо, пока Чанбин радостно скалится и подставляет пятерню под удар. Джисон пожимает плечами: — Он мой сосед по комнате? — дурацкая причина, но действительно объясняет многое, потому что они оба, хоть по ним и не скажешь, любят проводить время за закрытой дверью, в тишине и покое, и за долгие годы уже научились не мешать друг другу. Иногда они даже совмещают: смотрят что-то вместе, слушают одну на двоих музыку или даже просто разговаривают. Это не те глубоко философские разговоры о жизни, что бывают у него с Хёнджином в пять утра, но что-то гораздо более приземленное, часто перерастающее в рассказы о своем прошлом, о сделанном или не сделанном выборе, о том выборе, который кто-нибудь из них бы сделал, если бы мир был другим. К примеру, Чонин не любит вспоминать, как выглядел ещё несколько лет назад, потому что худел он долго, мучительно и под надзором врачей, и до сих пор искренне озабочен своим весом. Поэтому Джисон в последнем туре, когда замечает, как Чонин откладывает в сторону гамбургер после концерта, хотя даже не завтракал, сгребает его в охапку и с шутками заставляет сожрать половину своего, а потом тихо шепчет, что ничего страшного не случится и, если хлебушек захочет, они вдвоем отдельно сходят на дополнительную тренировку. Взамен же Джисон рассказывает ему — не на пустом месте, хорошо к слову приходится — о непростых отношениях с родителями, со старшим братом, и Чонин, старший брат которого большую часть времени живёт в другом городе, фактически оставляя на него самого эту роль, многое ему объясняет про собственную мотивацию, делая Джисону гораздо понятнее причины чуть ли не большей части его семейных конфликтов. Потом — спустя ещё какое-то время — Джисон рассказывает ему про таблетки, объясняет, почему их пьёт, что будет, если он перестанет их пить слишком резко, и почему спустя полгода-год после окончания курса ему приходится возвращаться к ним снова. Частично это Чонин знал и так — по общим, «семейным» обсуждениям, но теперь Джисон делится тем, как для него это выглядит изнутри. И именно Чонин в результате первым поднимает тревогу, когда Джисон слишком часто и глубоко начинает уходить в себя, хотя этого не замечают другие — даже Минхо, — и тащит его к менеджеру, а потом и к врачу. Через пару-тройку недель, придя в себя, Джисон благодарит его от всей души и признается, что к тому моменту начинал уже выбирать, с какого моста спрыгнуть. Так что они понимают друг друга очень даже неплохо, если можно это назвать таким простым словом. Чонин вообще как-то хорошо вписывается в его жизнь. Не так картинно, как Минхо, с которым они обжимаются на камеру, а в two kids room откровенно позорятся, потому что неловкость чувствуется даже с той стороны экрана: Минхо не о чем с ним поговорить, кроме как об их традиционных совместных походах пожрать, которые сложились исторически ещё с тех времён, когда Джисон думал, что они только дружат; а сам Джисон на камеру же проебывается, не в силах вспомнить клички и количество котов, про которых тот прожужжал всем уши, просто потому, что ему, если честно, насрать. Так вот с Чонином таких проблем не возникает. Они просто есть и просто дополняют друг друга, и Джисон точно знает, что Чонин подхватит любую шутку, доиграет и выведет на пик любое их взаимодействие перед камерой, потому что им даже не приходится напрягаться, чтобы прочитать друг друга. Они просто знают. Джисон слишком поднимает брови и тянется с поцелуем напоказ, будто собирается сожрать — и Чонин, послушно смеясь, отбивается; Чонин подставляет щеку в танце, а Джисон целует пальцы и касается ими, потому что знает, как Чонин не любит показуху — от Хёнджина нахватался, не иначе. Но Хёнджин старше и ему проще смириться с требованиями к наличию фансервиса, а хлебушка, как младшего и любимого, берегут от этого до последнего, даже если тот изредка намекает, что был бы не против потрогать того же Хёнджина на камеру. Благо хоть не при нем, на это соображалки хватает. Они совсем уже забывают, во что играют и что играют в принципе, пьют лениво и просто так, пока Минхо не вбрасывает провокационное: — Переспать-убить-жениться из тех, кто здесь присутствует, по очереди, поехали! Чан? Чан в муках выбора вытягивает губы трубочкой и дуется — просто так, по привычке, потому что может, хотя вокруг нет камер: — Минхо-Минхо-Сынмин. — Эй! — протестует Минхо и отворачивается, когда Чан шлёт ему поцелуйчик. — Выбери кого-то одного на каждый пункт! — Минхо-Минхо-Минхо, — Чан бросает на Феликса быстрый взгляд — а тот хихикает Джисону в плечо и тихо поясняет, что на английском это как раз звучало бы как «выбери одного для всех пунктов», — и ухмыляется. — Феликс? Перебивая возмущенного Минхо, Феликс сдвигает брови: — Чан, Джисон, Чанбин, — решает он и вскидывает брови в ответ на изумлённый взгляд Чана: — Что, я хотя бы честен! Джисон только тут соображает, что убить тут решили его. — А как же наша большая и светлая любовь? — орет он. — Как же наше братство навек? Я знал, что все это было враньём! Он напоказ отталкивает Феликса, и тот отшатывается, прижимает руки к разбитому сердцу и пересаживается на противоположную от стола сторону. К Чану. Это, наверное, должно что-то значить, но Джисону так лень заморачиваться. Он остаётся сидеть один, слушая, как размышляет ставший следующей жертвой этого вопроса Чанбин, смотрит, как тот кривляется, и думает, что жизнь айдолов накладывает на них отвратительный отпечаток отсутствия искренности. Даже под градусом они ведут себя так, будто за ними наблюдает и оценивает их каждое движение многотысячная толпа. Чанбин выбирает Минхо, Чана и Джисона, причем именно в таком порядке, Джисон тут же признаётся ему в любви и зовёт замуж, а потом громко ржет при виде отвращения на его лице, старательно игнорируя явное неодобрение, волнами расходящееся от Минхо. Передавая ход Чонину, Чанбин продолжает хихикать, и вот Джисон, уже задницей чувствуя подвох, мучительно ждёт его ответа. — Джисон, Чанбин, Хёнджин, — не разочаровывает тот, предсказуемая романтичная душа. — Даже не надейся, — на миг отвлекается и фыркает Хёнджин, и отворачивается обратно к Минхо, которому он именно в эти секунды рассказывает Нечто Очень Важное, Что Нельзя Отложить. Именно так, с больших букв, всем своим лицом показывая, насколько ему плевать. Ага, вот теперь Джисон вспоминает, почему они срались, когда были трейни. Потому что Хёнджин — придурок, вот почему, спасибо за напоминание. Лицо Чонина болезненно искажается, и, прежде чем кто-то успевает пошутить на эту тему, он встаёт, подбирает свежеоткрытую бутылку соджу и заявляет: — Я отойду в туалет. И уходит в противоположную туалету сторону коридора, к спальням. Это настолько демонстративно, насколько это вообще могло бы быть, но, оглядевшись, Джисон вдруг понимает, что всем плевать: никто не беспокоится, никто не смотрит Чонину вслед, и даже бессменный лидер Чан тихо обсуждает что-то с Феликсом. Не сомневаясь больше ни секунды, Джисон тоже поднимается. — Ты куда? — мгновенно перестает обращать внимание на Хёнджина Минхо и поворачивается к нему, привлекая всеобщее внимание. — Ты ещё не ответил! — Чонин, Хёнджин, Феликс, — без раздумий сообщает он. — Ой, мы с Чонином совпали, я пошел трахаться! И с этими словами, игнорируя всеобщее «э-э-э» и «что, блядь» со стороны Чана, он ускользает в сторону спален. Спохватившись — ведь попрутся же следом, идиоты, — он разворачивается: — Я пошутил! Пойду полежу спокойно, у меня голова болит. Кто-то сзади улюлюкает и орет, что Джисон проиграл, и Джисон задерживается ещё на секунду, чтобы показать из-за угла средний палец. И уходит наконец-то, потому что если продолжить переругиваться, он так никогда вообще и не уйдет. Он аккуратно прикрывает за собой дверь спальни и поворачивает замок, чтобы никто не ворвался прямо так, сходу, и не помешал разговаривать, потому что Джисон угадал оба раза: и что Чонин поплелся в спальню, и что тот жутко расстроен, потому что со стороны его кровати доносятся тихие всхлипы. Он медленно подбирается ближе. Чонин лежит, уткнувшись лицом в подушку, безнадежно и жалобно хнычет, и его жалко так, что Джисону откровенно хочется втащить Хёнджину за то, что тот не ценит такое сокровище. — Хёнджин — мудак, — сообщает он очевидное, протягивает руку и гладит Чонина по волосам. — Д-да, — тот отрывается от подушки и без колебаний переползает ближе, обнимает Джисона за ногу и прижимается щекой ко внешней стороне бедра, — как он мог, хён? Почему он так? — С чего он вообще так разозлился? — аккуратно спрашивает Джисон, продолжая расчёсывать пальцами запутанные пряди. Когда Чонин моет и сушит голову естественным путем, самостоятельно, у него иногда, сезонно, слегка вьются волосы, и сейчас, видимо, опять наступил такой сезон. — Мы говорили ночью, — признается Чонин. — Я признался ему. Джисон непроизвольно замирает, останавливает поглаживания. — Ты… Что? Зачем? — Я устал. Просто устал, подумал, что если он мне откажет, то будет проще пережить. Но я не думал, что он разозлится, — жалуется Чонин. — Почему он злится, хён? Вспоминая свои предыдущие размышления, Джисон аккуратно предполагает: — Может быть, потому что его устраивало делать вид, что он не знал? А теперь ты ему сказал и ему надо как-то реагировать и что-то решать? — Он улыбается: — Или потому что он мудак? — Может быть, — снова хлюпает носом Чонин. — Или это потому, что я сказал, что Чанбин-хён натурал и ему нравится Сана. — А вот это скорее всего, — кивает Джисон, они переглядываются и, не сговариваясь, хихикают вместе. Вот что он тогда имел в виду. «В» — взаимопонимание. Он снова возобновляет движение руки, как-то незаметно для себя переходя на массаж кожи головы. Чонин молчит, но, судя по дыханию, медленно успокаивается. — Стало легче? — спрашивает Джисон, потом понимает, как это прозвучало, и поправляется: — Я имею в виду, после того, как ты признался? — Наверное, — сомневается Чонин. — Не знаю, с одной стороны все ещё очень погано, с другой — и правда, как будто камень свалился. Как будто да, я сказал ему, снял с себя ответственность, а дальше ему решать, что с этим делать. Он ёрзает, пытается пододвинуться ближе и тем самым чуть не спихивает и так сидящего на самом краю Джисона с кровати, но сам же в результате и ловит за талию. — Извини, хён, — бормочет он уныло. — Я не нарочно. — Подвинься, — просит Джисон, заползает на кровать с ногами, опирается спиной о стену и вытягивает ноги. Так он не свалится точно. Чонин, видимо, рассуждает в том же ключе, разве что решает, что если на Джисона навалиться сверху, то он точно никуда не денется. Поэтому, истинно в своем духе, он выдергивает подушку, укладывает ее Джисону на колени и устраивается на ней головой, всем своим видом показывая, что они застрянут в этой позиции надолго. Тишина, царящая между ними, какая-то легкая. Джисон массирует ему затылок, растирает напряжённые ременные и трапециевидные мышцы шеи на стыке с черепом, и Чонин счастливо мычит при особенно удачном его нажатии. — Ты самый лучший, хён, — бормочет он, переворачиваясь на другой бок и подставляя снова голову. — Что, уже передумал? — усмехаясь, дразнит его Джисон и проводит пальцами вдоль позвоночника к лопаткам. — Ну, другие же мне массаж не делают, — эгоистично указывает Чонин, хотя пару раз на памяти Джисона такое точно бывало, но достаточно давно. — Другие тебя кормят, например, — указывает Джисон. — Оставляют самые вкусные кусочки и всё такое. — Буэ, — кривится тот. Джисон вздыхает, готовясь к очередной волне разговоров про важность еды в жизни современного айдола, но оказывается, что Чонина возмущает совершенно другое. — Опять как маленькому. — Но ты же наш милый хлебушек, — умиляясь, Джисон щиплет его за щеку и вовремя отдергивает руку, потому что у хлебушка пиздецки острые зубы и силу укуса тот не соизмеряет. Обиженно дуясь, Чонин поворачивается, оценивающе смотрит на Джисона, затем придвигается ближе и неожиданно кусает за живот прямо сквозь футболку. С перепугу Джисон громко вскрикивает и бьёт его по голове ладонью, заставляя отстраниться. — Все ещё милый и маленький? — фыркает Чонин и в качестве компенсации трётся лбом о место укуса. Джисона отчаянно тянет уточнить, понимает ли тот, на что похожи его действия, но границы между ними всеми размылись и почти стёрлись ещё в первый год жизни ввосьмером, поэтому он пытается воспринимать это как должное, и своему дернувшемуся члену мысленно приказывает то же самое. — Ну, милоту ты никуда не денешь, — указывает Джисон. — И ты всё ещё младше всех. — Но я уже совершеннолетний, хён, — жалобно стонет Чонин. — Но все вы видите во мне сугубо ребенка и закрываете уши, если говорите о чем-то «взрослом». Как будто я не знаю, что такое секс! Даже Хёнджин, наверное, разозлился ещё и из-за того, что думает, что я маленький! — Хёнджин — мудак, — уверенно повторяет Джисон. — Чем раньше ты смиришься с тем, что он тебе не подходит, тем проще тебе будет. — Нас даже сравнивать нельзя, — соглашается Чонин. Поначалу Джисон радуется, решив, что совместно обосрать придурка Хёнджина — первый шаг к исцелению, но оказывается, что Чонин имеет в виду кое-что другое: — Куда мне до него вообще? — Куда ему до тебя, — сразу же исправляет Джисон, пока Чонин не надумал себе всякого. — Что на сцене, что в жизни. — Ты видел, как он танцует, хён? — корчит кислое лицо тот. — Ты слышал, как ты поешь? Хёнджин может идти нахер, — возражает Джисон. Это, по крайней мере, та тема, про которую он может говорить с полной уверенностью, потому что сам умеет петь и точно знает, на что способны другие мемберы. Так что Хёнджин может подделываться под Феликса или тягаться с Чанбином (пытаться, разве можно вообще сравнивать?), но даже Сынмин иногда пасует перед Чонином, а Сынмин — мощь, топ, Сынмо in da building и далее по тексту. Чонин в их группе совсем не просто так, и грустно, что он сам об этом иногда забывает. Чонин мнётся: — Да, но… — Что, хочется возразить, но нечем? — подмигивает ему Джисон. И да, судя по молчанию, так и есть. — Не смей вешать нос, хлебушек. Ты справишься со всем этим, а любимый хён тебе поможет. — Любимый хён тоже считает меня ребенком, — возвращается Чонин к предыдущей теме и выгибается, когда вспомнивший про массаж Джисон давит большим пальцем на основание лопатки. — Ай, блядь, что ж так больно-то? Судя по всему, у хлебушка явно настроение поныть, понимает Джисон, видимо, сказываются усталость, алкоголь и отсутствие других мемберов, которые могут его высмеять или просто не понять. Но Чонин молодец: весь тур и подготовку к камбэку он держался молодцом и даже в основном ел нормально, понимая, что вес весом, а силы ему ой как пригодятся. — Потому что растягиваться надо лучше, — отвечает он, — плавать ходить с Ликсом, тренировки у Минхо не проебывать, как бы тебе ни хотелось избежать Хёнджина. — Я не хочу светить стояком на всю площадку после каждого взгляда в его сторону, — хмуро возражает Чонин последнему аргументу, но не в целом Джисону. Джисон уже собирается злорадно указать на этот факт, как до него доходит смысл этого самого возражения. Он несколько тормозит, потому что, честно говоря, они действительно до сих пор стараются не обсуждать при Чонине такие темы, а Чан и Минхо и правда закрывают тому уши. Он откашливается. — Хлебушек действительно стал совсем взрослым, да? Пора переименовывать в парижский багет? Фыркнув, Чонин переворачивается на спину, придавливая собой руку Джисона и вскидывает на него глаза: — Хён, я уже занимался сексом, и… — Что? — гораздо громче, чем собирался, переспрашивает Джисон, думая, что ослышался. — Кто посмел? — Какая разница, — уходит от ответа тот. — В любом случае… — Блядь, нет, Инни, — от волнения Джисон незаметно для себя переходит на сценическую версию имени, которая по жизни ему кажется куда более ласковой, чем привычные вариации типа «Ин-а», или «Чон-а». — Это важно, это действительно важно. Этот человек хотя бы был с тобой аккуратен, как ты того заслуживаешь? — Да был, был, — ворчит Чонин. — Слушай, это был кое-кто из нанятого дополнительно стаффа, ещё во время тура, он просто отсосал мне, и все, ясно? Ничего серьезного, ничего страшного, я его больше никогда не видел. — Он не заставлял тебя делать что-то против твоей воли? — продолжает беспокоиться Джисон. — Да нет же! — взрывается Чонин, приподнимается и недовольно сверкает глазами: — Блин, знал бы — не говорил бы ничего! Джисон вздыхает. Он просто переживает за хлебушка, ладно? В конце концов, такое событие, такая интимная вещь — и с посторонним непонятным человеком. Мало ли что могло случиться. — Тебе хоть понравилось? — спрашивает он, сдаваясь, уже готовый закрыть тему. — Не знаю, — Чонин укладывается обратно: — Ничего особенного, долго и мокро, и почему все так от этого с ума сходят? — «Ничего особенного»? Серьезно? Первый минет в твоей жизни, и «долго и ничего особенного»? — А что не так-то? — Это ж как он хреново сосал, — возмущается Джисон, понижая голос, поскольку музыка в гостиной затыкается. Но оказывается, что это была ложная тревога — на всю общагу начинает играть заставка приложения караоке, так что в ближайшее время, судя по всему, остальным точно будет не до них. — Да ты ему через полминуты в рот спустить был должен по-хорошему! Чонин непонятно хмыкает, дотягивается до забытой на столе бутылки соджу и делает глоток. — Мне почти стало интересно, — ухмыляется он и играет ямочками на щеках. — Ты так говоришь об этом, хён, как будто ничего на свете лучше не существует. — Ну, в процессе так и кажется обычно, — поясняет Джисон. — Особенно если отсасывают тебе, а не ты. Хотя, конечно, кому-то настолько же нравится и то, и другое. Чонин отпивает ещё — слишком много, слишком быстро, — и глаза его немедленно начинают лукаво блестеть. — То есть всего полминуты, — вслух размышляет он. — Хён, поспорим, что я продержусь дольше? — А как ты проверять собрался? — Джисон подозрительно смотрит ему в лицо, потому что ему приходит в голову только один вариант. — Если ты выиграешь, — продолжает Чонин, — я тебе тоже отсосу. Это будет хотя бы честно. Джисон моргает. Вариант, который ему приходит в голову, оказывается правильным. И всё вроде бы ничего, Джисон не против мужчин, и у него есть опыт, но… Инни? Его любимый хлебушек? Просит сделать ему минет, хоть и на спор? Нет, у Джисона в буквальном смысле разваливается шаблон. — Ты серьезно? — спрашивает он. — Я более чем серьёзен, хён, — щурится Чонин. — Струсил? Ну, по крайней мере, в себе Джисон уверен и точно знает, что не навредит хлебушку. Пусть лучше уж это будет он, а не кто-нибудь ещё. Конечно, он знает, что его легко взять «на слабо», и это как раз один из тех случаев, когда он сдаётся слишком быстро. Но он тоже нетрезв, у него слишком давно не было секса, и предложение Чонина с каждой секундой кажется все соблазнительнее. — Хочешь выключить свет? — предлагает он. Чонин радостно вскидывается, осознав, что принципиальное согласие получено, вскакивает и бежит к выключателю. Щелкает им, и теперь все, что освещает комнату — это падающий в окно лунный свет. В полумраке его силуэт кажется гораздо меньше и слабее, и Джисону вдруг отчаянно хочется его обнять. — Готово, — рапортует Чонин, останавливаясь перед ним. Ещё несколько секунд додумывая, как лучше будет это сделать, Джисон останавливается на классике, потому что все остальное требует некоторого опыта у принимающей стороны. Он встаёт, откладывает подушку в сторону и подталкивает Чонина к кровати: — Ложись давай. На спину. И штаны расстегни. — Что, прямо так, без подготовки? — ужасается Чонин. Джисон в голос смеётся. — У тебя ремень дурацкий, — отзывается он. — Хочешь, чтобы я сам с ним возился? Полчаса точно обещаю, не меньше, как раз нервничать перестанешь. Но я могу попробовать, правда-правда. Ремень у Чонина действительно дурацкий — надо куда-то нажать, что-то сдвинуть и потянуть в одно и то же время. Джисон бы, конечно, справился быстрее, чем он сейчас расписывает, но это замечание хорошо снимает неожиданно возникшую напряжённость, и они снова остаются теми, кто они есть — друзьями, решившими поэкспериментировать. Чонин смеётся ему в ответ, одним лёгким движением расстегивает пряжку и вытаскивает ремень из шлеек полностью, кидает его на пол. Обычно он достаточно внимателен к порядку в их комнате, но сейчас, видимо, особый случай. Он ложится на кровать, расстегивает пуговицу и тянет вниз молнию с тихим вжиканьем. Несмотря на то, что снаружи, за стенкой, в гостиной орет «Отпусти и забудь» Чан во весь свой голос, здесь, в спальне, кажется, что царит мертвая тишина. По крайней мере, хриплые взволнованные вздохи Чонина Джисон слышит очень даже хорошо. Присев на край кровати, он придвигается ближе. Чонин, наверное, думает, что Джисон накинется просто так, с нуля, но у него другие планы. Чонину должно понравиться то, что произойдет — это его задача как хёна, вернуть хлебушку веру в то, что секс бывает приятным, — и даже если (наверняка) в полминуты основной процесс не уложится, то ничего страшного. Именно поэтому Джисон наклоняется к его лицу, опирается рукой у плеча, нависает и дышит почти в губы. — Не передумал? — шепчет он, и это звучит неожиданно интимно в полумраке спальни. — Нет, — дразняще дёргает бровями Чонин. Как будто совсем не боится. Джисон кладёт ему руку на живот, медленно ползёт ею выше и останавливает ладонь против заполошно бьющегося сердца. Какой актер, подумать только, а ведь Джисон почти поверил, что тот не нервничает. Тянуть сейчас — значит нервировать Чонина ещё больше, и Джисону достаточно одного лёгкого движения, чтобы коснуться этих прихотливо изогнутых губ поцелуем — нежным, аккуратным, потому что в его представлении хлебушек — это не про силу и власть, хлебушек — это про ласку и заботу. Он старается не торопиться, не настаивать на переходе к следующему этапу, который заключается вовсе не в немедленном отсосе, а в попытке заставить Чонина доверять, раскрыть рот, впустить язык и довериться самому. Чонин, кажется, вообще не умеет целоваться. Джисон срывает с его губ невинные поцелуи, словно цветы, упивается ими и гладит руками, тоже изо всех сил пытаясь не выходить за рамки. Не зная, что делать со своими руками, Чонин кладёт их Джисону на плечи и так и держит неподвижно, только напрягается изредка, когда Джисон слишком долго прижимается к его губам. Отстраняясь, Джисон смотрит ему в лицо, проверяет — как дела, хотя теперь, конечно, когда мозг переключается на похотливые рельсы, ему отчаянно хочется заставить Чонина открыть рот, запихнуть туда пальцы, да поглубже, заставить ими давиться, а потом ими же и растянуть, насадить его на ладонь и заставить просить большего. Но Чонин к такому точно не готов и неизвестно, будет ли готов хоть когда-нибудь. Пока же — хотя бы поцелуи. Снова наклоняясь к самому лицу он тихо просит: — Приоткрой рот, хлебушек, пусти меня… Дай мне показать тебе, что такое настоящие поцелуи. Чонин беспрекословно размыкает губы, и Джисон наконец вылизывает его рот. Сначала аккуратно, почти снаружи, но потом толкается языком глубже, трогает, просит ответить, и, когда Чонин неумело пытается повторить, он вдруг тихо и жалобно стонет. Далекие от идеала, движения Чонина пробуждают мурашки по всему его телу, вызывают недвусмысленный стояк одним своим осознанием, что он первый, что это всё для него одного. Однако Чонина его реакция явно напрягает. — Тш-ш, хлебушек, — отодвигаясь, успокаивает его Джисон. — Ты замечательный. Сделай так ещё раз, мне очень нравится. Чонин в ответ смотрит на него точно на волшебника, сам приподнимается навстречу и с энтузиазмом пробует снова. Получается поначалу посредственно, но это всего лишь вопрос тренировки. Кроме того, время здесь на стороне Джисона: чем дольше они это делают, чем дольше он невинно гладит Чонина через одежду, тем сильнее оба возбуждаются. Это касается не только самого Джисона: он слышит, как хлебушек заполошно дышит, как рвется ему навстречу с каждым прикосновением, как тянется, когда он отстраняется, и чувствует его энтузиазм, когда они сталкиваются языками. Однако от поцелуев Джисон кончить всё-таки не в состоянии, и, хоть рука непроизвольно то и дело тянется к собственному паху, он здесь не за этим. Чонин одет в какую-то невразумительную, слишком широкую майку, которая скрывает сейчас слишком много, и Джисон тянет ее вверх. Они все тренируются, конечно, и дело даже не в сцене, а в Чанбине, Минхо и Чане — хёны те ещё фанатики и вечно таскают их в зал с собой, отобьешься от одного — придется идти с другим. Поэтому, в принципе, зрелище напряжённого рельефного пресса более чем ожидаемо, но это же Чонин. Это же хлебушек, который приложил огромное количество усилий для того, чтобы выглядеть так, как выглядит сейчас, и Джисон вознаграждает его изо всех сил: облизывает, целует, всасывает нежную кожу, убедив себя, что это достаточно высоко, не увидят, да и сойдёт до ближайшего концерта, все равно у них перерыв. Чонин откидывает голову на многострадальную подушку и громко стонет, и ему явно нравится посильнее — и когда Джисон сжимает его талию обеими руками, придерживая, и когда, на секунду забывшись, Джисон с силой кусает ниже пупка. Осознав это, он не то чтобы перестает сдерживаться, но определенно приотпускает вожжи: начинает гладить сильнее, вжимается, а когда доходит до торчащих сосков, то, поначалу вводя в заблуждение, нежно вылизывает — и сразу кусает, скручивает пальцами другой, играет на Чонине словно на музыкальном инструменте. Ми-бемоль второй октавы — вот как тот сейчас звучит. Недостаточно. Джисону абсолютно недостаточно. Ширинка уже расстегнута, и он короткими поцелуями движется к ней, подцепляет шлейки джинсов и тянет ниже. Чонин не помогает; Джисон отрывается и проверяет — все ли в порядке. Судя по выражению лица, хлебушку все более чем в порядке. Он вообще, кажется, где-то в своем мире — закатывает глаза, тяжело дышит, вздрагивает, и, как понимает Джисон, вообще сейчас не в силах осознать концепцию мешающихся отсосу джинсов, поэтому ему, как хорошему хёну (ладно, и как человеку, который жаждет сделать другому человеку минет), приходится озаботиться этим самому. Обняв его за талию, он с усилием тянет выше — Чонин подбирает ноги для устойчивости, послушно выгибается, как будто собрался качать спину, — и кое-как стаскивает до середины бедер джинсы. Трусы же, и вовсе не заморачиваясь, после того, как Чонин ложится обратно, просто сдвигает. Небольшой, но аккуратный член вселяет в Джисона уверенность, что он сможет показать класс, и он возвращается к блядской дорожке, потому что хочет сделать всё правильно, чтобы Чонину понравилось всё, от и до — ведёт языком, иногда касается зубами, а потом оставляет засос у самого начала линии роста волос. Конечно, Чонин не бреется — и, наверное, даже не понимает пока, зачем это делать, но в голове Джисона почему-то вертится фантазия, как он бреет его сам — почти невозможная, учитывая их график и отсутствие задвижки на двери в ванную, — и это только подзуживает его сильнее. Перед тем, как коснуться члена, он дышит на него и аккуратно, пытаясь быть незаметным, ищет секундомер на умных часах. Одновременно он и запускает его, и обхватывает губами головку. Чонин, кажется, пересекает границы и падает куда-то в середину третьей октавы, но Джисон уже не в состоянии сосредоточиться — у него слишком сильно шумит в ушах. Движение приносит ему такое наслаждение, что он ощущает, что и сам уже близок, и, не выдержав, тянется к собственному члену, сует руку в трусы и обхватывает его, от удовольствия непроизвольно втягивая щеки. Чонину так нравится ещё больше, и Джисон понятливо сосет головку, гладит языком щель. И, дождавшись удобного момента, когда горло, кажется, расслабляется, насаживается глубже, дышит носом и стонет сам. Чувствуя в волосах руку Чонина, он вопросительно вскидывает взгляд — но видит только тяжело вздымающуюся грудь. Чонин вжимается в подушку, действуя непроизвольно, словно искусственный мастурбатор, подталкивая Джисона двигаться, и в издаваемых им звуках нет ни капли чего-то осознанного. Когда Джисон натягивается до конца — со всей дури, понимая, что долго так не выдержит, может, ещё несколько движений и всё, — Чонин сразу кончает. Во рту пульсирует горячим, как раз начавшийся отодвигаться Джисон с усилием сглатывает, снова и снова, начиная подозревать, что откажется сегодня от ужина, потому что Чонин, кажется, сливает в него запасы спермы, накопленные за всю жизнь. На ощупь, прикладывая палец, Джисон останавливает секундомер, затем сжимает пальцы на собственном члене, с силой двигает несколько раз — и летит следом, с обрыва, в никуда и тартарары, даже не успев освободить собственный рот. Он приходит в себя первым. Чонин смотрит на него с подушки, не шевелится и вообще, кажется, ещё переваривает произошедшее. Разубеждая его, Джисон в последний раз облизывает головку, выпускает ее и довольно улыбается. Затем сдвигается обратно, выше, как лежал в самом начале. — Как дела у моего хлебушка? — провокационно спрашивает он. — Э-э-э… Кажется, охуенно, — изумлённо отвечает Чонин. Ну точно, переваривает. Помогая сообразить, Джисон оставляет на его губах ещё один целомудренный поцелуй. Когда он пытается отстраниться, Чонин обхватывает его руками за шею и притягивает обратно. Вкус собственной спермы хлебушка, видимо, не смущает ни капли, то ли ещё не пришел в себя, либо настолько небрезглив, отмечает Джисон. Впрочем, ему-то какая разница, он все равно в восторге. Они целуются ещё долго, но с каждой минутой все ленивее и ленивее, пока, наконец, Джисон не спохватывается, что ему нужно в душ. — И как впечатления? — интересуется он просто на всякий случай — может быть, что-то было не так. — Ты самый лучший, хён, — смеётся в ответ Чонин. Вроде бы и отвечает, а вроде бы и нет. Хотя суть все равно очевидна. Перед уходом Джисон целует его ещё раз — просто потому что хочет, — и в результате, погруженный в обдумывание только что произошедшего, абсолютно не обращает внимания на подозрительную тишину в гостиной. Mission completed, улыбается он сам себе в зеркало, закрывая дверь ванной. The mission has been completed successfully.

***

Про таймер они оба вспоминают с утра, когда сонный Джисон подносит руку к лицу, пытаясь понять, во сколько проснулся. Учитывая, что он носом утыкается в затылок Чонину, а экран часов яркий донельзя — они оба видят непонятные 1:02 на экране. Джисон соображает первый и, долго хихикая, намекает мгновенно краснеющему Чонину, что проиграл в споре. Тему они на этом и закрывают, но у обоих остаётся подозрительное ощущение, что только временно. Где-то в районе обеда Чонин под нажимом Джисона извиняется перед Хёнджином. Вчерашний вечер многое меняет, поскольку теперь по Чонину внезапно не скажешь, что он переживает так, как переживал вчера, хотя Джисон, потративший на эти уговоры больше часа, все ещё знает, как тяжело бедному хлебушку это делать. Однако Чонин улыбается, шутит им обоим и вообще держится на ура. Джисон надеется лишь, что время поможет ему справиться с переживаниями. Время — и любимый хён.