Без оглядки

Утро ворвалось в комнату не ярким светом, а мягким, рассеянным сиянием, которое ниспадало через занавеску. Аня проснулась первой. Сознание возвращалось медленно, навевая на девушку тягучее чувство комфорта. Она лежала на боку, спиной к Сергею, а его рука всё так же лежала на её талии. Дыхание мужчины было ровным и спокойным.  Аня осторожно повернулась, стараясь не потревожить его. Сергей спал, его лицо, лишённое привычной напряжённой собранности, казалось еще моложе. Он выглядел почти беззащитным.  «Какие у него длинные ресницы». Она не могла оторвать взгляд. Боялась пошевелиться, чтобы не разрушить эту хрупкую, совершенную картину. Но он почувствовал её легкое движение. Его брови чуть дрогнули, потом медленно открылись глаза. Зелёные, немного затуманенные сном, они нашли её, и в них не было ни секунды непонимания. Только тёплая, глубокая узнаваемость. Уголки губ Сергея поползли вверх в медленной, словно кошачьей ленивой улыбке. — Доброе утро, — прошептал он, его голос был хриплым от сна. — Привет, родной, — ответила она, улыбаясь в ответ. Он приподнялся на локте, склонился над ней и поцеловал. Не страстно, а мягко, сонно, как будто продолжая какой-то приятный сон. Его губы были тёплыми и слегка пересохшими. — Не приснилось, — сказал он, отрываясь и проводя пальцем по её брови, потом по щеке. — Ты здесь. — Я здесь, — подтвердила она, ловя его руку и прижимая её к своей щеке. — И ты… ты настоящий. Он рассмеялся тихо, счастливо. — Насколько я помню, да. И очень голодный. У меня на кухне, вроде, остался ужин, который не довелось вчера съесть.  — Я сейчас всё приготовлю, — пообещала она, но не двигалась, наслаждаясь моментом. — Не спеши, — Сергей потянул её обратно, прижав к себе. — Минуту ещё. Пять минут. Они пролежали гораздо дольше, чем пять минут. Без слов, просто слушая, как просыпается город за окном, как в соседней квартире включается радио.  Они пили чай с бутербродами, которые Аня всё-таки приготовила, сидя на кухне, закутавшись в его большой халат. Сергей смотрел на неё, и в его глазах было столько мягкого, безраздельного счастья, что внутри у девушки всё таяло. Около одиннадцати она, наконец, собралась. Сергей провожал её до двери и долго не отпускал руку девушки.  — Увидимся вечером? — спросил он, и в его голосе снова прозвучала та самая, почти мальчишеская надежда. — Конечно, увидимся вечером, — кивнула Аня, вставая на цыпочки, чтобы ещё раз поцеловать его. — Обязательно. Аня вышла на улицу, и весеннее солнце, казалось, светило исключительно для неё. Она шла домой, и каждый шаг отдавался в ней тихим, ликующим эхом. Впервые за долгое время девушка была безумно счастлива. Это счастье разбилось о порог их квартиры, как хрустальный бокал об асфальт. Ещё не открыв дверь, она услышала голоса: резкие, взвинченные ноты. Войдя, она увидела картину, от которой веяло ледяным сквозняком, несмотря на тёплый мартовский день. В центре комнаты стоял Паша. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным, почти отчаянным огнём. Он сжимал в руках блокнот с какими-то своими записями. — …сидеть здесь и ждать, пока нас либо вычислят, либо эта ваша диверсия случится сама по себе? Мы знаем дату! Мы знаем, что произойдёт! Никакой диверсии нет и не могло быль! Мы должны быть там, в своём времени, с нормальными ресурсами, с информацией, да с тем же самым интернетов в конце-концов! Мы можем всё продумать, найти специалистов, может, даже как-то предупредить власти, а не тыкаться здесь вслепую! Напротив него, у стола, заваленного деталями и схемами, стояла Варя. Она не кричала, говорила тихо, однако каждая её фраза была отточенной, как лезвие. — Предупредить власти? Какие власти, Павел? Те самые, которые всё скроют? — девушка была вне себя от ярости, но отчаянно старалась это не показывать. Ее выдало обращение к парню, такое сухое - Павел. — Те, которые посчитают нас сумасшедшими или шпионами? Здесь, сейчас, мы на месте. У нас есть шесть лет, чтобы вжиться, чтобы занять позиции, чтобы увидеть всё своими глазами! Твой план — это план паникера, который хочет сбежать от проблем!  — Твой план ведёт нас к гибели! — выкрикнул Паша, ударив кулаком по столу. Стакан с карандашами подпрыгнул и зазвенел. — Мы здесь — словно в аквариуме! Каждый наш шаг на виду! И этот прибор… он почти работает! Мы можем уйти! Сейчас! Лёша и Настя сидели на диване, прижавшись друг к другу, их лица были испуганными. Гоша стоял чуть в стороне, его обычно спокойные глаза метались между Пашей и Варей, в них читалась растерянность и собственная, гложущая тревога. Аня замерла в дверях, ощущая, как сладкое послевкусие утра сменяется знакомой, горькой жутью. — Что происходит? — тихо спросила она. Все разом обернулись к ней. Паша посмотрел на неё с каким-то немым укором, будто её счастье было предательством. Варя лишь бросила короткий, оценивающий взгляд. — Павел решил, что пора эвакуироваться, — холодно констатировала она. — Он считает, что наш шанс — бежать обратно и пытаться что-то сделать оттуда. — Это не бегство! Это отступление! — парировал Паша. — Отступление куда? В мир, который уже знает о катастрофе и ничего не сделал, чтобы её предотвратить? — голос Вари зазвучал резче. — Здесь мы можем всё изменить! Паша только язвительно фыркнул, скрестив руки на груди. — О, конечно! Изменить, сидя на попе ровно и воруя конденсаторы! Гениально! Мы здесь ничего не изменим, мы здесь просто сгнием! Как и этот город! Это было последней каплей. Весь контроль, за который Варя так цеплялась, лопнул, как перетянутая струна. Её лицо исказила гримаса невероятной злости и презрения. — А ты, Павел, уже сгнил! Изнутри! Трусишь, как заяц, и пытаешься убежать даже от собственной тени! Сидел бы уж тогда тихо и не мешал тем, у кого ещё есть хоть капля решимости! Она плюнула на пол, откровенно, по-мужски грубо, глядя ему прямо в глаза. — Иди нахуй со своими трусливыми планами. Делай что хочешь.  И, резко развернувшись, она на ходу схватила свою сумку и куртку и вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в серванте. В оставшейся тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание Паши и тихий шёпот Насти: «Варь…»

***

Дорога до архива прошла в слепой, белой ярости. Она не видела улиц, не чувствовала весеннего ветра. В ушах стоял гул собственной крови. «Трус. Ничтожество. Мешает…» Эти слова бились в висках, заглушая все остальные мысли. Она ненавидела Пашу в эту минуту. Ненавидела его слабость, его желание всё усложнить, его панику, которая угрожала похоронить единственный шанс, который у них был. Она вошла в здание, механически кивнула дежурной, прошла в свой отдел. Ей нужно было уйти в работу. В тишину папок и пыльных фолиантов. Зарыться с головой в бумаги и забыть про неприятнейший разговор, мягко выражаясь.  Её стол был завален очередной партией документов по строительству — акты приёмки, отчёты о поставках стройматериалов. Она с раздражением отшвырнула их в сторону. Ей нужно было что-то другое. Что-то глубокое, запутанное, что потребовало бы всей её концентрации. Варя вспомнила про коробки с предпроектными изысканиями, которые так и не были должным образом разобраны. Они хранились в дальнем, полуподвальном хранилище. Туда редко кто заглядывал. Спустившись по железной лестнице в прохладный, пахнущий сыростью и старым картоном подвал, Литошь нашла нужную полку. Коробки были покрыты толстым слоем пыли. Она сняла первую, начала механически перебирать папки. Геодезические схемы, отчёты гидрологов, сводки по грунтам… Всё скучно, стандартно. Она уже собиралась закрыть коробку, когда её взгляд упал на неприметную папку серого цвета, засунутую между двумя толстыми альбомами. На корешке не было стандартной маркировки управления строительства. Там стоял лишь номер и маленький, едва заметный штамп: «Хр. 5-А». Любопытство, отточенное годами службы, дрогнуло сквозь пелену гнева. Она вытащила папку. Папка была тоньше остальных, но на ощупь казалась плотнее. Варя открыла её. Внутри лежало несколько листов бумаги разного формата и качества, явно собранных из разных источников. Верхним был стандартный бланк докладной записки. Адресат и отправитель были замазаны широкими чёрными полосами чернил, но гриф «Особой важности. Сов. секретно» читался чётко. Дата — 1979 год. Тема: «О несоответствиях в отчётных данных геофизических исследований в районе Чернобыля». Она начала читать. Сначала медленно, потом всё быстрее, глаза бегали по строчкам, выхватывая ключевые фразы: «…стойкие аномальные магнитные колебания…», «…необъяснимые флуктуации в низкочастотном диапазоне, зафиксированные аппаратурой ВТС ГШ в 1962-1965 гг.», «…рекомендации комиссии о проведении дополнительных, глубинных исследований проигнорированы ввиду начала активной фазы строительства…». У неё похолодели пальцы. Она перевернула страницу. Там было приложение — список фамилий членов той самой комиссии 60-х годов и лиц, получивших копии отчёта. Большинство имён ничего не говорило. Но три… три фамилии её заставили замереть. Она видела их. Совсем недавно. В сводках, которые проскальзывали в её последнем, предотъездном брифинге в 2013-м. Краткие справки о «консультантах при администрации Зоны отчуждения», учёных с двойной, неясной принадлежностью, чья деятельность вызывала вопросы, но покрывалась «высокими людьми».  Один из них значился как «представитель негосударственного научно-исследовательского фонда «Гелия», имеющего допуск к работам в 10-километровой зоне». Фонд «Гелия». Абсолютно гражданская, благопристойная вывеска. И абсолютно фиктивная, как ей тогда намекнул её куратор, ликвидированная структура-призрак, часто всплывающая в контексте контрабанды артефактов и данных из Зоны. Крови отхлынула от лица. Варя судорожно перебирала остальные бумаги в папке. Черновые карты с пометками, выписки из журналов измерений… И ещё один лист, более поздний, 1980 года, как будто недавно положенный в эту папку после ее сдачи. Краткая, отрывистая служебка. «По наведённым справкам: лица, указанные в приложении 1 к докл. № 45-ш/с, к текущему моменту в живых не значатся (погибли/пропали без вести в период 1975-1979 гг.)». Их убрали. Всех, кто слишком глубоко копал. Кто знал. А потом… потом взрыв. Который не просто разрушил реактор. Который выжег землю и… активировал то, что дремало в ней. Создал Зону в её истинном, страшном обличии. Не просто радиоактивное кладбище, а аномальную, живую, изменчивую территорию. И кто-то… какая-то структура, наследующая той старой, законспирированной работе… использовала это. Использовала Зону. И их прыжок… Неумелое вторжение во времени с помощью прибора, созданного на стыке фиг знает каких технологий… Оно должно было создать колоссальные помехи в этом тонком, аномальном поле. Как камень, брошенный в стоячую, но странную воду. Круги пошли. И их могли засечь. Не КГБ с его приземлённой паранойей. А те, кто умел читать эти «круги». Кто охотился за аномалиями. Её охватила паника, слепой, животный ужас. Варя судорожно затолкала бумаги обратно в папку, прижала её к груди и почти побежала к выходу из подвала, спотыкаясь на ступеньках. Девушка проигнорировала удивлённый взгляд коллеги, выскочила на улицу. Бросив лишь вслед, что «скоро будет».  Ей нужно было к Гоше. Только к нему. Он был единственным, кто мыслил так же, кто мог понять масштаб. Она не помнила дороги. Ноги несли её сами, обгоняя машины, петляя между прохожими. Она ворвалась в знакомый двор, где в подвале размещалась мастерская ЖКХ, и, не разбирая дороги, ринулась внутрь, едва не сбив с ног выходившего с вёдрами дядю Мишу. — Где Гоша?! — её голос сорвался на крик. Дядя Миша, ошарашенный, тыкнул пальцем вглубь коридора. — В щитовой, на первом подъезде, снова реле меняет… Она бросилась туда, распахнула дверь. Гоша, стоя на стремянке с отвёрткой в руке, обернулся на шум и увидел её. Его лицо, обычно спокойное, исказилось от испуга. Она была бледна как смерть, глаза горят лихорадочным блеском, в руках — сжатая до белых костяшек серая папка. — Варя? Что случилось? Она захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. — Гоша… — она выдохнула, и голос её был хриплым. Девушка перешла на шёпот. — Всё… всё не так. Мы не понимали… Мы вляпались во что-то… чудовищное.  Гоша сполз со стремянки, отложил отвёртку. Его мозг с трудом обрабатывал картину, которую он видел: Варя, всегда собранная, железная Варя, сейчас выглядела так, будто увидела призрака. Не просто испугалась — её трясло от какого-то глубокого ужаса. — Варя, успокойся. Дыши, — он осторожно подошёл к ней, не касаясь, давая пространство. — Что ты нашла? Она оттолкнулась от двери, подошла к верстаку, заваленному проводами и приборами, и с силой швырнула на него папку. Пыль взметнулась облаком. — Это, — её голос всё ещё дрожал, но уже звучал твёрже, возвращалась привычная хватка аналитика. — Предпроектные изыскания. Официальные. А в них… вшито вот это. Она раскрыла папку, лихорадочно перелистала страницы и ткнула пальцем в замазанные чернилами строки докладной. — Смотри. 1979 год. Но отсылается к данным шестидесятых. Военно-топографическая служба фиксировала в районе будущей станции «стойкие аномалии». Не радиоактивные — их тогда и в помине не было. Магнитные. Электромагнитные. Что-то в самой земле здесь было… не так. Им рекомендовали копать глубже, изучать. Но стройка уже пошла, план, сроки… Всё похерили. Замолчали. Гоша нахмурился, взял лист. Его глаза бегали по сухим, канцелярским фразам.  — Аномалии… — пробормотал он. — Фон. Тот самый, на который, возможно, настроен наш прибор. — Не просто фон, — перебила она, листая дальше. — Смотри список. Комиссия. Учёные, военные. — Она перевернула страницу, к приложению со списком. — А теперь смотри сюда. Она достала из внутреннего кармана своей куртки маленький, потрёпанный блокнотик — свой личный, с шифрованными пометками из будущего. Раскрыла его на определённой странице, где аккуратным почерком были выписаны несколько имён и названий организаций. — Фонд «Гелия». Видишь? Здесь, в 1979-м, он фигурирует как консультант. А здесь, — она ткнула в блокнот, — в моём отчёте за 2013-й, он проходит как «негосударственная структура с допуском к работам в Зоне», подозреваемая в контрабанде артефактов. И три фамилии… — она провела пальцем по списку в папке и сравнила с блокнотом, — совпадают. Эти люди были в комиссии в 60-х. И все они… — она перевернула последний лист в папке, — умерли или пропали без вести между 75-м и 79-м годами. Убрали свидетелей, Гоша. Убрали тех, кто слишком много знал. Он почувствовал, как по спине пробежал холодный мурашек. Логика выстраивалась в чудовищную, безупречную цепь. — Значит… аномалия была всегда. Стройка, а потом взрыв… они не создали её. Они её… вскрыли. Как нарыв. Активировали. — Да, — Варя выдохнула, и в её глазах отразилось то же понимание. — И наша Зона в будущем… это не просто заражённая территория. Это место силы, Гоша. Страшной, искажённой силы. И есть люди, которые это знали. Возможно, даже… спровоцировали взрыв, чтобы получить к ней доступ. Или просто воспользовались последствиями. Но они там. Они имеют отношение к этой старой, секретной работе. И они умеют… чувствовать эти аномалии. Следить за ними. Она посмотрела прямо на парня. — А наш прыжок… Тот скачок, что нас сюда принёс, а потом ещё и в 80-й… Это же колоссальный выброс энергии. Искажение пространства-времени. Если они следят за аномальным полем… то мы для них — как яркая вспышка на радаре. Помеха. Нестыковка. Они могут искать источник. Гоша отступил на шаг, прислонился к холодной стене щитовой. В голове у него проносились обрывки мыслей: кристаллический резонатор прибора, «ловля фона», их попытки создать искусственный импульс… — Ты думаешь, они уже нас вычислили? — Не знаю, — честно призналась Варя. — Но если Паша сейчас, в приступе паники, активирует прибор и попытается рвануть назад… этот новый «шум» они точно засекут. И проследят до точки выхода. В наше время. А там… там их влияние, их возможности могут быть в разы сильнее. Мы даже не поймём, кто нас взял и зачем. Она замолчала, давая ему переварить информацию. Тишину в тесной щитовой нарушало лишь гудение трансформаторов за стеной. — Значит, — медленно начал Гоша, собирая мысли в кучу, — бежать назад — это не выход. Это ловушка. Здесь, в прошлом, мы хоть как-то защищены незнанием наших преследователей и… — он кивнул в сторону папки, — тем, что они, возможно, ещё не имеют такой власти. Но и оставаться… тоже опасно. Они могут выйти на нас и здесь. — Мы в ловушке времени, — тихо констатировала Варя. — Впереди — авария, которую мы, возможно, и должны предотвратить, но за которой могут стоять те же силы. Сзади — преследователи из будущего, которых мы сами привлекли. И над всем этим — тень аномалии, о которой мы даже не подозревали. Она схватилась за край верстака, её пальцы побелели. — Я послала Пашу ко всем чертям. А он… он, может, и прав в своей панике. Просто не понимает, от чего именно надо бежать. Гоша подошёл к ней, осторожно положил свою руку поверх её сжатого кулака. Она вздрогнула, но не отдернула. — Ты не одна, — сказал он просто. — Мы теперь всё знаем. Это все меняет. Мы знаем, что кроме видимого врага в лице КГБ и невидимого — в лице исследователей, есть ещё третий. Самый страшный - Зона. Теперь мы можем думать, как от него защититься. Как маскировать наши следы. — Есть еще кое-что… — девушка с волнением подняла глаза на Гошу, снова взяла папку в руки. — Про тех людей… мне очень знакома одна из фамилий… — Варя перевернула последний лист в папке, её голос стал ледяным, — как я уже говорила, они умерли или пропали без вести между 75-м и 79-м годами. Она на мгновение замолчала, вглядываясь в список имён, будто пытаясь найти в них разгадку. Потом её палец остановился на одной фамилии, почти в самом конце. — Виталий Сорокин. Инженер-теплофизик. Молодой, перспективный. Входил в рабочую группу по анализу тех самых геофизических отчётов в 78-м. В отчёте о его смерти сказано: «несчастный случай на воде, тело не найдено». 1979 год. За месяц до выхода этой самой докладной. Гоша почувствовал, как в желудке похолодело. — Убрали. — Казалось бы, да, — Варя произнесла это слово с странной интонацией. Она достала из папки ещё один, самый последний листок, сложенный вдвое. Это была выписка из какого-то ведомственного журнала, уже конца 1980 года. — Но смотри. Справка о кадровых назначениях на ЧАЭС. Вот он. Виталий Евгеньевич Сорокин. Принят на должность инженера 4-го энергоблока. 1980 год. Гоша уставился на бумагу. — Это… ошибка? Однофамилец? — День рождения совпадает, — безжалостно констатировала Варя. — Специальность совпадает. Это он. — Но как? Ты же сказала — тело не нашли, но смерть зарегистрирована! Он не мог просто так взять и… — Воскреснуть? — Варя закончила за него, и в её глазах плясали отблески страха, который только что обрушился на неё в архиве. — А что, если «убрали» — это не значит «убили» в обычном смысле? Что если те, кто стоит за этим… за этой аномалией, не просто зачищают свидетелей, а… рекрутируют их? Используют? — Представь. Человек, глубоко погружённый в изучение странных явлений. Он подходит слишком близко. Его настигает «несчастный случай». Тело исчезает. А через некоторое время он появляется снова. Живой. Но уже… не совсем тот. Получает место на самой станции. В самом сердце того места, где аномалия, которую он изучал, должна будет… проявиться в полную силу после взрыва. — Ты думаешь, он… агент? — прошептал Гоша, с трудом веря в то, что произносит. — Не агент в привычном понимании, — покачала головой Варя. — Агент не помнил бы своего прошлого? Вряд ли. В справке о назначении нет ни слова о его предыдущей работе с комиссией. Это вырвано. Как будто этого периода у него не было. Что если «ликвидация» включает в себя не только физическое устранение, но и… стирание памяти? Или её замещение? А потом… подсадку на нужное место. Человек, чья натура, чьи профессиональные навыки уже настроены на взаимодействие с аномалией, но который не помнит, откуда эта настройка взялась. Идеальный инструмент. Неосознающий, но… работающий в нужном направлении. Возможно, даже не зная, на кого. Она обвела взглядом тесное помещение, будто стены были теперь не из бетона, а из лжи и тени. — А что, если диверсия, о которой мне говорили… она не в том, чтобы просто взорвать реактор? А в том, чтобы гарантировать, что взрыв произойдёт именно *так*, чтобы окончательно и бесповоротно раскрыть, активировать эту аномалию? И люди вроде Сорокина… они там для того, чтобы этот процесс… контролировать? Или направлять? Гоша сглотнул. Картина, которую она рисовала, была настолько чудовищной, что разум отказывался её принимать. Но все кусочки пазла — странные данные шестидесятых, засекреченные отчёты, исчезновения учёных, «воскрешение» одного из них на ключевом объекте — пазл складывался.  — Значит… наш прыжок, — начал он, с трудом выдавливая слова, — это не просто сигнал для каких-то тайных наблюдателей. Это… вмешательство в их тихую операцию. Мы могли всё испортить. Или, наоборот, стать для них… интересным образцом. Варя кивнула, и в её движении была смертельная усталость. — Именно. Этот Сорокин… кто знает, что с ним стало за эти десятилетия, проведённые в эпицентре аномалии? Он мог стать чем-то… большим, чем человек. Или просто пешкой в руках того, что больше человека. А мы, со своим прибором, — муха, влетевшая в паутину, которой даже не видела. Она посмотрела на Гошу, и в её взгляде вдруг промелькнула нерешительность, несвойственная ей. — Мы должны вернуться. Не чтобы бежать. А чтобы предупредить остальных. Сказать Паше… сказать ему, что он отчасти прав. Бежать надо. Но не туда. И не так. Нам нужно не просто спрятаться. Нам нужно окончательно понять правила игры, в которую мы ввязались. И первое правило — не светиться. Никаких прыжков. Никаких всплесков. Мы должны раствориться здесь, в 81-м, как можно глубже. И наблюдать. За станцией. За людьми на ней. И, возможно… — она бросила взгляд на папку, — попытаться выяснить, кто ещё из «воскресших» может быть рядом. Потому что если Сорокин не один… то мы находимся в самом центре чего-то, что гораздо страшнее любого КГБ. В это время послышались шаги в коридоре, они были тяжёлыми, неторопливыми, но неумолимо приближающимися. Дядя Миша, озадаченный диким видом Вари и тем, как она ворвалась, он решил проверить, не случилось ли чего. Глаза Вари и Гоши встретились в долю секунды. Любой подозрительный разговор, любая заминка сейчас могли всё разрушить. Нужно было объяснение. Простое, человеческое, не вызывающее вопросов. Мысль промелькнула у них одновременно. Гоша увидел, как в её взгляде что-то щёлкнуло. Она сделала едва заметный кивок. Он понял. Сердце бешено заколотилось уже по другой причине. Дверная ручка повернулась. В этот миг Варя стремительно шагнула вперед, схватила Гошу за лицо обеими руками и притянула к себе. Сейчас в щитовой смешалось всё их накопленное за месяцы напряжение, страх, отчаяние и та странная, едва зародившаяся тяга, которую они оба до этого момента боялись признать. Её губы нашли его губы с такой силой, что у Гоши на мгновение потемнело в глазах. Варя не целовала — она захватывала, заявляла права, стирая границы. Одна её рука вцепилась в его волосы у затылка, другая — в складку куртки на его спине, вдавливая парня в себя. Гоша, оглушённый, сначала застыл, но потом инстинкт и что-то гораздо более глубокое взяли верх. Он ответил ей с той же яростью. Его руки обхватили её талию, подняли её почти от пола, прижав к верстаку так, что со звоном упали какие-то болты. Он отвечал на её яростную атаку своей, ещё неумелой, но не менее жадной страстью. Их дыхание спуталось, стало общим — горячим, прерывистым, насыщенным вкусом страха и внезапно прорвавшимся желанием. Дверь открылась. В проёме застыл дядя Миша с круглыми от изумления глазами. Девушка, вся отдававшаяся поцелую, парень, почти подавивший её своим напором. Картина была настолько живой, такой жаркой и не оставляющей сомнений, что у старика даже уши покраснели. — Ой, твою мать… — пробормотал он себе под нос, поспешно пятясь назад. — Молодо-зелено… Извиняюсь, не помешал! Он захлопнул дверь, и его торопливые шаги быстро затихли в коридоре. Опасность миновала. Но они не оторвались друг от друга сразу. Поцелуй, начавшийся как спектакль, перешёл в свою собственную, жгучую реальность. Страх перед неизвестным врагом, ужас от открывшейся бездны на секунду отступил, сгорев в этом внезапном, очищающем пламени. Гоша чувствовал, как дрожит её тело в его объятиях, но теперь это была не дрожь страха. Она отвечала ему с такой же лихорадочной интенсивностью, её язык скользнул по его губам, требуя большего. Он потерял счёт времени, пространству, забыл про папку на верстаке, про Сорокина, про Зону. Существовали только её губы, её тело, прижатое к нему, и дикое, всепоглощающее чувство, которое оказалось сильнее любого кошмара. Оторвались они одновременно, словно по команде, тяжело дыша, лоб в лоб. Губы её были распухшими, покрасневшими, глаза — блестящими от чего-то смущённого, дикого и нового. Он видел в них своё отражение — растерянное, ошеломлённое, до краёв наполненное адреналином и чем-то ещё. — Ушёл, — хрипло прошептал Гоша, не отпуская её талию. — Да, — коротко бросила Варя, её взгляд выскользнул из его глаз, уставившись в стену за его плечом. Она пыталась вернуть контроль, отдышаться. Но щёки её пылали, а грудь вздымалась слишком часто. Они стояли так ещё несколько секунд в гулкой тишине, нарушаемой лишь их тяжёлым дыханием. Воздух между ними был густым, наэлектризованным. Теперь, когда опасность в лице дяди Миши миновала, осознание этого висело между ними, тяжёлым и невысказанным грузом.  Внутри всё перевернулось с ног на голову.