serenity

      Тихий, недвижный пруд устлан лотосами: они, лиловые, подобно драгоценностям сияют на холодной водной глади. Ивы склоняются над берегом: приятную тень создают, скрывая от ярких лучей солнца. Сегодня здесь и тепло, и свежо; небо, что меж листьев проглядывает и едва отражается в спокойной воде, — ясное, светлое, и только редкие облака плывут по нему, неспешно, будто бы в наслаждении.       Сама вечность здесь точно в их руках, танцует искрами на кончиках пальцев, то оказываясь так близко, то ускользая почти из их ладоней.       Вэй Ин подходит к нему, стоящему неподвижно на берегу и глядящему куда-то вдаль, и обнимает безмолвно сзади; он угадывает безошибочно, кто к нему приблизился, конечно же, — не шелохнётся, замерев так в его объятиях. Вэй Ин отодвигает осторожно пряди длинных прямых волос, чёрных как смоль, и целует мягко в шею, замечая, как губы его едва заметно в улыбке подрагивают, а на щеках, прежде фарфорово-белых, чуть проступает румянец.       Сколько бы лет ни прошло, Лань Чжань по-прежнему такой милый, если застать его врасплох вот так. Хотя… Пожалуй, за все эти годы можно было бы уже и привыкнуть к подобному.       — С добрым утром, — смущённо кидает он, отводя в сторону взгляд.       Вэй Ин как бы подтверждает:       — С добрым.       «С тобой каждое утро доброе», — думается ему. В самом деле: рядом с Лань Чжанем он давно уже потерял счёт времени, потому как не осталось в жизни ничего рутинного или унылого — рядом с ним каждое мгновение сияет ярчайше и в памяти запечатляется навсегда, а череда таких мгновений, воедино слившихся, наполняет жизнь той бесконечной радостью, какую, наверное, с наибольшей точностью можно было бы назвать «счастьем».       И сейчас он ощущает это особенно явно и ярко, ведь будто бы всё вокруг идеально тому способствует: это тихое утро, пруд с лотосами, ясное небо; солнце сияет где-то позади, и Вэй Ин не видит его, однако греет оно ощутимо — и так спокойно от этого, так чудесно. Впрочем, не в том солнце, что на небе, дело: солнце же сияет в светлом взоре, что всех прочих ему родней. Цвет глаз Лань Чжаня в самом деле удивителен: точно частичка солнца таится в нём, точно он его, солнца, продолженьем земным является. И светит сие солнце только для Вэй Ина — в лучах этих, любви преисполненных, ему всегда тепло и прекрасно.       Где-то в ветвях деревьев поёт птица: звонко так, заливисто, добавляя жизни в этот восхитительный, однако бездвижный покой.       Вэй Ин вообще всегда считал, что ему чужда стабильность, чуждо умиротворение; он был пламенем, бесконечным и неукротимым, и жить всегда желал в постоянном изменении, в стремлении, в гуще событий. Однако что-то — то ли смена тела, то ли возраст, то ли близость Лань Чжаня, причём скорей последнее, чем остальное, — со временем заставило его полюбить безмятежность этого тихого и отдалённого места. И всё-таки его по-прежнему влечёт искра жизни: например, птичья песня или сверкающие в неподвижной воде цветки лотоса. Последние, к слову, напоминают о далёком прошлом. Не потому ли для их тихого вечного уединения Лань Чжань выбрал расположиться именно здесь?.. Ответ на этот вопрос он так и ищет: точней, и сам догадывается, но желает подтвердить. Лань Чжань же лишь загадочно молчит, когда Вэй Ин пытается его об этом расспросить.       Лань Чжань ведь всё о нём знает, если не больше: рядом на протяжении двух жизней и меж ними даже. Они друг друга уже без единого слова понимают, и порой не о чем — и не нужно — им говорить. Вот как сейчас: прежде оставив Вэй Ина с мыслями его наедине, теперь Лань Чжань как бы вступает с ним в диалог, подавшись к нему ближе и опустив на него свой солнечный взгляд.       Вэй Ин смотрит в ответ — как всегда, чуть дерзко, чуть с вызовом. И Лань Чжань улыбается снова — так светло, так нежно, что сердце Вэй Ина опять бьётся чаще, что дыхание его сбивается на мгновение. Каждый день они будто заново друг другу открываются — как те лотосы, что ночами смыкают свои лепестки, чтобы утром вновь встретить лучи солнечного света. Вот только цветы обречены увядать, а они… Сама вечность лишь им двоим принадлежит, и каждый раз всё повторяется снова и снова.       Даже спустя столько лет Лань Чжань носит гусуланьские одежды — ну, справедливости ради, они, подобные сегодняшнему ясному небу, отлично с солнцем в глазах сочетаются. И лента всё ещё у него на лбу: Вэй Ин касается её свободных краёв небрежно, и Лань Чжань хоть и вздрагивает едва ощутимо, как всегда, но как всегда же ему не препятствует, даже когда он стягивает почти привычным движением её, ленту, высвобождая прежде ею сжатые пряди волос.       Эта лента для них ведь сродни обручальному кольцу: два раза — в той жизни и в этой — Вэй Ин случайно, сам того не зная, себя с Лань Чжанем поженил, позволив себе её, ленту, снять. Кто ж виноват, что в Гусу Лань с этим всё так строго?.. Впрочем, ни Вэй Ин, ни Лань Чжань никогда против не были: не признавались, сопротивлялись, но сами всегда к тому и шли — друг с другом навек разделить эту жизнь. То не ошибка была, а предзнаменование.       …Мысли Вэй Ина прерывает белый кролик, что подпрыгивает к ним ближе вдруг. Чуть отстранившись от Лань Чжаня, Вэй Ин наклоняется, позволяя кролику — пушистому, точно кусочек облака, — запрыгнуть на руки. Снова подходит на пару шагов ближе и, не удержавшись, кивает на кролика, обращаясь затем к Лань Чжаню:       — И всё-таки я определённо вижу между вами сходство.       Лань Чжань улыбается только в ответ. Протянув руку, гладит белоснежную кроличью шерсть. Вэй Ин смотрит на это, затаив дыхание, точно боясь их обоих спугнуть.       «Чудесные».       Нет, всё-таки, жизни лучше не мог бы желать он себе.

***

      Тихий пруд, рядом с которым уже долгие годы пустует дом, люди обходят обычно стороной: говорят, там, у пруда, призраки водятся. Безобидные, впрочем, — никого ещё на дно не утянули, ни на кого не навлекли невзгод.       Только кролики рядом с ним, с прудом, постоянно бегают. Иногда — пропадают будто бы в воздух, испаряются на ровном месте, чтобы потом обратно выпрыгнуть и как ни в чём не бывало направиться дальше по своим незамысловатым кроличьим делам. И лотосы цветут здесь круглый год, не увядая.       Она, приехавшая сюда с целью изучить загадку этого пруда, не боится россказней мнительных местных. Слишком уж интересно то. Да и это её работа, в конце концов: гоняться за тайнами мира этого и иного, чтобы затем о том, что за гранью людского разума, повествовать.       Этим ясным, солнечным утром подбирается она ближе к загадочному дому — тихо-тихо, так, чтоб, если что, не спугнуть. Затаившись за ивой, смотрит — вдруг чувствует, будто воздух вокруг колеблется, точно чья-то энергия, аура внезапно тревожит его. Точнее, переплетенье энергий двух: одна светлая, лёгкая, другая же — горяча, словно пламя. И они, энергии эти, очень близко друг к другу, почти воедино сливаются. Она такие вещи чувствует — немногие сейчас на такое способны, но ей повезло с даром родиться.       Она отводит взор, когда будто бы яркой вспышкой сверкает что-то перед глазами. Белый кролик пробегает прям перед самым её лицом, прыгая куда-то туда, откуда энергии ощущаются эти. На мгновение кролик замирает на месте; потом — поднявшись неспешно в воздух, исчезает вдруг, прям как рассказывали, в пустоту.       Девушка неверяще жмурится — выученная рациональность заставляет предполагать, что всё это ей привиделось, хотя она знает прекрасно, что это не так. И вдруг — на один лишь короткий миг, меньше, чем на секунду, — видит она их: два прозрачных силуэта, что предстают взору её.       Отчего-то в поразительно точных подробностях запоминает она облик их, хоть и видит всего на мгновение. Оба высокие, стройные, бледнокожие, темноволосые. Но у одного волосы вьющиеся, собраны на затылке в высокий хвост. У другого — прямые, ниспадающие на плечи; и на одеждах его — белых со светло-голубой вышивкой — облака; а глаза у него — невозможного, невероятного цвета: яркие, жёлтые, они будто солнца лучи. Одеяния первого же — чёрно-красные; глаза — тёмные; пальцы ленту сжимают — в цвет одежд другого, бело-голубую, с тем же узором в виде облаков. А на руках его, спокойно и безмятежно, будто бы так и должно быть всё, устроился тот самый белоснежный кролик.       Девушка подаётся вперёд — но они уже исчезают, точно в воздухе растворившись. Осмелев, она выходит ближе, туда, к пруду, цветущему неувядающими лотосами. Замирает на самом краю берега на пару секунд зачем-то, погрузившись в размышления. А потом, бросив на воду случайный взгляд, замечает вдруг два цветка, что цветом выделяются на фоне остальных.       Белый и красный. Близко-близко друг к другу, сцепившись стеблями под водой.       И энергия от них исходит до боли знакомая — светлая с огненной в сочетании.       И кое-что ещё — незримое такое же, но будто бы совершенно, ошеломляюще очевидное: история их, в вечность вплетённая здесь.       Эти две души, несомненно, связь имели такую, коей ни единого объяснения нет. Потому, наверное, и создали, не сознавая, тайну такую же необъяснимую.       …Белый кролик выпрыгивает из ниоткуда вдруг, прерывая её мысли. Упрыгивает тут же куда-то в кусты, едва только бросив на неё странный, будто сочувствующий взгляд.       Лишь спустя секунду замечает она белоснежную ленту, что остаётся лежать поодаль чуть на земле.