Одолжишь грим?

      Когда Петю зовут на шоу, его посещают ровно две последовательных мысли — «наконец-то!» и «а что катать?». Короткая в этом сезоне совсем не шоукатательная, прошлогодние тоже уже всем наскучили. Болеро? Вряд ли ему разрешат вытащить рояль. Надо думать что-то новое, но у него состояние после выматывающего сезона — лечь на лед и не вставать. — Тащи сюда свой рок.       Петя удивленно хлопает глазами, пока Вероника Анатольевна хлопает по бортику, подгоняя. Гуменник не уверен, что это хорошая идея — тяжелый металл он любит, но как бы такой тяжестью зрителя не прибило. Но, с другой стороны, это же шоу, верно? Не перед консервативными судьями же катать, можно и поэкспериментировать.       Программа идет хорошо, как-то получается ее прочувствовать и передать, поймать правильную волну. Вероника Анатольевна явно довольна творением, Петя не может с ней не согласиться. — Осталось над образом подумать, — говорит она, отпуская ученика, — не будешь же ты это в черной футболке катать. — А если с черепом?       Вероника Анатольевна громко закатывает глаза. Петя, смеясь, уходит в раздевалку. Впрочем, действительно стоит подумать над внешним видом, чтобы не загубить программу, а наоборот, приукрасить, заставить играть еще больше.       В голову приходит странная идея. На самом деле, не очень-то и странная, а вполне очевидная — король костюмов на фигурнокатательной эстраде, по скромному Петиному мнению, один и безоговорочный. К тому же, не зря он, хоть и в шутку, на Новый год подарил набор для грима.

Пётр Гуменник.

Жень, привет. Тут такая просьба… Одолжишь грим?

18:54

      Женя отвечает почти сразу, спрашивая, зачем ему это. Петя объясняет и Семененко, как имеющий значительный опыт в таком деле, предлагает помощь, лишь только вернется назад в Питер.       Грех не согласиться.       Но Женя с путешествия на Дальний Восток возвращается критически поздно. Так кажется Пете — шоу завтра, а у него еще ни-че-го. Вероника Анатольевна, конечно, доверяет, но всячески подгоняет — костюм-то готов, но чего-то не хватает…       Гуменник звонит в домофон чужой квартиры — пришлось ехать в Пушкин, но на какие только жертвы ради любимого зрителя не пойдешь, верно?       Семененко открывает быстро, приглашая внутрь. В квартире никого, Женя поясняет, что родители на работе, а брат на допах. Петя проходит в комнату, где уже все подготовлено: грим и кисти разложены на столе, а возле друг напротив друга два стула. Гуменник садится на один из них, но его тут же пересаживают: — Ты против света сел.       Петя кивает, беспрекословно меняя место. — Спасибо, что согласился помочь. — Мне несложно, — пожимает плечами Женя, — даже интересно. Все-таки, не зря же я курсы проходил. — Ты курсы проходил? — Было дело, — улыбается, чуть смущенно опуская глаза, — когда понял, что самому делать макияж проще. Визажисты не всегда рядом, — и спешит перевести тему, — ты не думал, что именно хочешь? — Если честно, я в этом вообще ничего не понимаю, — признается Петя, разглядывая принадлежности, — можем попробовать что-то похожее на твой фрост? — Можем, — соглашается Семененко, — но нужно будет белую основу наносить, а она марается сильно. Тебе сильно жалко свою футболку?       Пете жалко — ему еще в ней на метро добираться, а потом на вечерние пары идти, о чем он спешит сообщить. Женя задумывается, но ничего лучше не придумывает, кроме как предложить: — Тогда снимай.       Гуменник ошарашено смотрит в чужие глаза, лишь на секунду задумавшись, прежде чем снять футболку. Ему смущаться нечего — как никак, несколько лет в одной раздевалке переодевались, и не такое видели…       Но Женя такого действительно не видел. Изнуряющие тренировки дают о себе знать, Петя сложен чересчур хорошо, однако все равно очень худой, будто тонкий, Семененко кажется, что ему хватит ладоней, чтобы окольцевать талию.       От собственных мыслей и от вида голого торса он краснеет, решая отвлечься и переключиться на то, ради чего они собрались.       Петя послушно выполняет все, что ему скажут — поднять голову, опустить голову, повернуть в бок, в другой бок. Но, видимо, справляется с этим не очень, потому что в какой-то момент Женя просто берет его за подбородок, направляя так, как ему удобно. Гуменник ощущает себя куклой, марионеткой в его руках, как в фантоме.       Эта мысль заставляет внутри что-то сладко скрутиться.       Когда с основой было покончено, Семененко принимается за глаза. Берет черный карандаш и Петю за подбородок, вновь возвращая контроль. Удерживает на месте, потому что такое дело требует максимальной аккуратности — не хочется ткнуть острым грифелем в глаз. А еще такое дело требует хорошего освещения — как назло солнце чуть сдвинулось, нужно подстраиваться. Женя довольно сильно тянет Петино лицо на себя, заставляя того покачнуться на табуретке и для равновесия рефлекторно выставить руку вперед, хватаясь за чужое бедро.       Дедакшена не было. Разве что переклинило.       Семененко нервно сглатывает, переставая двигать карандашом, продолжая впиваться пальцами в острый подбородок и смотрит-смотрит-смотрит. Петя смотрит в ответ, что-то выискивая на Женином лице и на пробу немного сжимая пальцы, комкая ткань спортивных штанов. Женя шумно выдыхает, переводит дух и продолжает. Он старается, старается сделать все хорошо, старается не обращать внимания на чужое нагое тело и чужую горячую руку на бедре. Он подводит карандашом глаза, рука его ни разу не дрогнула — будущий врач, как никак, нужно уметь собраться. Петя лишь повинуется чужим указаниям, но когда Семененко отстраняется, закончив, спешит сказать: — А губы? — А что ты хочешь? — Черным покрасить. Чтобы под глаза. Сочетается же?       Жене хочется сказать, что на Петином лице будет сочетаться что угодно, но мысль остается неозвученной. Возникает другая проблема: черной помады у него нет, придется красить стойким гримом, но кистью он не возьмется. В голову ударяет идея. Он смотрит на Петю, глаза в глаза, и сомнений не остается.       Семененко откладывает кисти, протирает руки салфетками и набирает пальцем краску. Подносит его к чужим губам, последний раз заглядывая в карие глаза, чтобы убедиться, что он все правильно понял. Что они оба все правильно поняли. Женя аккуратно проводит пальцем по нижней губе, оставляя след и шепчет: — Открой рот.       И тут же вразрез своим словам нажимает пальцами сам, оттягивая вниз, с гулко бьющимся сердцем наблюдая, как податливо и красиво раскрывается чужой рот. Он проводит пальцем еще и еще, размазывая краску, и ему натурально сносит крышу, когда Петя одним ладным движением прикусывает его за кончик пальца.       Плевать вообще на все.       Семененко срывается как с цепи, выдергивая палец и тут же впечатываясь губами в Петины. Он целует, языком проводя по следам краски, ощущая ее горький привкус, но так плевать, потому что сам Петя до одури сладкий. Гуменник отвечает с рвением, сильнее сжимая пальцы на бедре, другой рукой забираясь под растянутую футболку, устраиваясь на крепком животе, а после требовательно задирая ткань. Приходится на секунду оторваться друг от друга, чтобы снять ее и наконец, кожа к коже, ощущать, как мышцы перекатываются под ладонями.       Отголоски разума просят поменять место — шатающиеся табуретки чересчур неустойчивы для их и так шаткого состояния. Женя, не разрывая поцелуй, перехватывает Петину руку на своем животе, встает сам и вынуждает встать и его. Толкает в сторону кровати, напирает и заставляет сесть на край, тут же устроив колено между разведенных ног и нависая сверху.       Они отстраняются друг от друга, чтобы перевести дыхание и посмотреть в глаза. Пете приходится немного поднять голову, и это ощущается странно и непривычно, обычно все вокруг так делают в отношении него, да даже Женя голову задирает.       Но не сейчас. Сейчас Женя потемневшим взглядом смотрит сверху вниз, дышит тяжело и руку опускает на шею, под пальцами чувствуя бьющейся пульс. Петя пытается подтянуться, чтобы вновь получить поцелуй, но ладонь на шее сжимается, заставляя остаться на месте.       Он солжет, если скажет, что ему не нравится.       Женя толкает его к стене, вынуждая облокотиться и продолжает нависать как хищник над добычей.       У Пети припухшие от поцелуев губы, шалый взгляд, грудь тяжело вздымается и жилка на шее бьется безудержно. Женя убирает с нее руку, лишь для того, чтобы припасть губами. Он чувствует, как Гуменника пробивает дрожь, как судорожно он водит своими длинными пальцами куда дотянется и как сильно запрокидывает голову, ударяясь об стену. Семененко ухмыляется, чуть прикусывает чувствительную кожу и наслаждается задушенным стоном. Потом еще, еще и еще, пока в ответ не прозвучит совершенно жалобное: — Жень, пожалуйста…       И Женя понимает, тут же выполняя просьбу. Подминает Петю под себя, вновь целуя, руками тянется к молнии джинс, ловким движением стягивая их. Гуменник выдыхает, но когда чувствует ладонь, чуть сжимающую орган через нижнее белье, давится воздухом вновь. Семененко снимает мешающую вещь, обхватывает член рукой и медленно проводит вверх-вниз, смотря, как Петя крепко-крепко жмурится и едва ли слышно на выдохе произносит: — Сука.       Это несомненно подстегивает и тешит самолюбие — это он, это из-за него. Семененко позволяет путаться пальцами в своих волосах, позволяет оттягивать их до еле ощутимой боли. Наблюдает, как заламываются чужие брови в удовольствии, когда он надавливает у головки и как следы уже безжалостно размазанного грима остаются на его подушке.       Семененко такой Петя нравится до безумия — распаленный удовольствием, полностью подконтрольный Жене. Он убирает руку, прекращая ласки, с нескрываемым наслаждением ловя губами чужое хныканье. Гуменник пытается податься бедрами, но тут же оказывается сильной рукой припечатан к кровати. Петя пытается получить поцелуй, но Женя держит дистанцию в несколько крохотных миллиметров, сводя этим с ума парня.       У Пети треск в ушах и пелена перед глазами. Женя поощряюще клюет в губы и поцелуями спускается ниже по горячей коже — линия челюсти, ключицы, грудь, живот… Гуменник пытается собрать себя по молекулам, но когда Семененко дразняще проводит языком по плоти от основания до самого кончика, в голове не остается ничего, а из груди вырывается громкий стон. Женя внизу, в его ногах, смотрит на него так, словно все с точностью наоборот и в ногах сейчас Петя. Гуменник приподнимается на локтях, чтобы лучше видеть, но лишь грузно валится назад, когда Женя вбирает его член и опускается, не спеша, двигаясь осторожно, вращая языком на кончике, привыкая к его вкусу во рту. Он чувствует, как Гуменник ёрзает, отчаянно стараясь не дёргать бёдрами, поднимает взгляд и наблюдает, как тот выгибает спину и жадно глотает воздух. Семененко ловит ритм, дополняя движения рукой, скручивая ладонь у основания и сильно втягивая щеки, заставляя Петю буквально закончиться как человека.       Женя отстраняется, как только стоны слышатся чаще, а бедра все сильнее мелко дрожат. В один миг поднимается выше, равняясь с лицом Гуменника и влажно целуя. Он не прекращает двигать рукой, доводя до разрядки. Петя до боли кусает чужие губы, пальцами впиваясь в острые лопатки и изливается в руку Жени, сокрушенный наповал. Семененко, чертенок, выжимает все соки: продолжает водить ладонью, вынуждая скулить от чрезмерной чувствительности.       Петя дышит загнанно, телу тяжело, он будто откатал несколько произвольных подряд с максимальным контентом, но в то же время так легко ему никогда не было. Женя заваливается на бок рядом, утыкается носом в его щеку, ласково целует несколько раз в скулу и что-то шепчет — Гуменник не разбирает, шум в ушах еще не отошел, но думает, что это что-то хорошее. Семененко лежит рядом еще пару минут, не обращая внимания на свое собственное почти болезненное возбуждение, и лишь тактильно убедившись, что все нормально, уходит в первую очередь за чем-нибудь, чем можно вытереть наведенный беспорядок, а уже потом решать свои проблемы.       У Пети проблем всего две: ему еще в универ ехать в таком состоянии, и согласиться ли Женя стать его персональным перманентным гримером?