Соломенное пугало

             «День, определённо, не задался с самого начала» — думает Такеоми, когда его потрёпанная дракой физиономия встречается с чужим бравым кулаком, а тело, предупредительно пошатнувшись, с гулким стуком валится в развезённую чьим-то подошвами мягкую грязь, — «Ну вот, форму опять стирать, а наша стиралка накрылась медным тазом… В прачечную придётся переться к о́ни на рога, где темно и ссаками прёт».

***

      Утром Сенджу будит его предварительным нечленораздельным криком, прежде чем прыгнуть на грудь с ногами, выбив весь воздух из прокуренных лёгких.       — Хватит спать, ленивый братец, мы кушать хотим, — скалится весело, усевшись на животе как на троне; поправляет невидимую корону миниатюрными пальчиками.       Такеоми не может сообразить полусонным мозгом, что бы ему сейчас хотелось сделать первее: смиренно склонить голову, прохрипев покорное – «Как прикажете, Ваше Высочество», поспать подольше в свой единственный законный выходной или, всё же, сдохнуть наконец. Отсалютовав Будде с его ебучей Сансарой: «В следующей жизни сделай меня камешком гальки на берегу Окинавы». Его подмоет волнами, выточит заострённые углы, ласково укутает беспощадными лучами полуденное солнце. И не придётся в припадке искать свою одежду, молясь, чтобы младшие не нашли запрятанные им далеко ножницы, да не устроили «модный показ», как в прошлый раз…       В ванной растекается большое пенное море от испустившей дух старенькой стиральной машины. Виски сдавливает тугой болью непринятия. Харучиё, разместившись на бортике ванны, складывает бумажные кораблики, пуская в свободное плавание по вымоченному белому кафелю.       Правой пятернёй он с досадой хватает с полки зубную щётку, в левой возникает тюбик пасты, откуда вместо искомого содержимого: зелёного и мятного, на плотный ворс выползает вонючая коричневая жижа. Хару заливается громким смехом, проворно уворачиваясь от скрученного в руке старшего брата полотенца.       — Я тебя убью, проходимец мелкий, — вопит Такеоми, спотыкаясь о протянутый вдоль смежного коридора провод; не совладав с по-прежнему находящимся в состоянии анабиоза вестибулярным аппаратом, бегло раскатывается по полу, точно находящийся под давлением рулон целлюлозы, — Какого?..       С языка едва не срывается страшное ругательство. Усевшись на краешке дивана, наклонив голову, будто полярная сова, за его падением наблюдает сестра, тихо посмеиваясь в кулачок. На низком столике перед ней – слепленные из содержимого мешка пылесоса «онигири».       — Будешь? — невинно интересуется девочка, преподнося к помятому после сна лицу родственника заботливо укутанные в бумагу, типа «нори», смоченные водой пылевые катышки.       «Сад закрыли на карантин. Сенджу на тебе до четверга. Удон в холодильнике – разогреешь» — гласит прихваченная к холодильнику нелепым пластиковым магнитиком в виде красного осьминога со съеденным щупальцем, нацарапанная беглым родительским почерком записка.       — Вручите ему кто-нибудь премию «Отец года», — мрачно ворчит себе под нос Такеоми, разливая лапшу по тарелкам. Откуда-то из недр дома верещит Сенджу. Под размеренный топот неугомонных детских стоп, старший Акаши почти засыпает лицом в супе.       — Хару где-то жука-носорога нашёл! Отбери у него, мне страшно! — заливается слезами младшая, крепко заключая в кольцо из рук его ногу. «Если я сегодня выживу, это можно будет вписать в моё резюме как персональное достижение». Благо, в апреле Сенджу пойдёт в школу – одной заботой меньше. Благо, домашка Харучиё закончена ещё вчера вечером. Благо, сестру можно на время оставить деду-Сано. Благо… В его пиалу со звучным плеском приземляется упитанное рогатое насекомое. Невероятно точный бросок. Младший зубоскалит напротив. Прячет чумазые ладошки за спину, восторженно перекатываясь с пятки на носок.       — Доволен? — устало выдыхает Такеоми.       — Приятного аппетита, мудень! — показывает язык Хару, ядовито прищурив свои голубые глазки, и, не дождавшись, пока брови старшего сойдутся у переносицы, убегает прочь, безудержно гогоча.

***

      А потом его облает соседская собака, слюняво пожевав многострадальную штанину, словно принадлежащую ей игрушку-пищалку. Невнимательный лихач-водитель обольёт водой из лужи на светофоре. Шиничиро чихнёт в лицо, глупо гыкнув, мол: «Прости, с кем не бывает». С ним не бывает. Болеть – значит, заражать младших. Простуженные младшие – дополнительный гемор на его плечи.       В такие дни Такеоми особенно остро ощущает себя натянутой до предела струной. Окружающие играют на нём высокую рыдающую мелодию; он – фальшиво подпевает, любезно поправляя ноты. Кто-то сверху, должно быть, умирает со смеху, посылая измученному пацану всё новые и новые испытания, которые тот поразительно ловко преодолевает.       «Когда этот мир закончится, твоё имя смешное тоже должно быть в титрах» – вторит громогласный голос эфемерного создания. А ему бы лопнуть уже с концами. Треснуть, чтобы половинки по разным полюсам планеты разметались и никогда больше не собрались в полноценного человека. Хотя, таких как Такеоми – полноценными, даже с натяжкой назвать язык не повернётся. «Нас ебут, а мы крепчаем. Или как там было?..» – подытоживает Акаши, выкуривая очередную папиросу под смурным токийским небом, запоминая, какое оно, пока не грохнулось ему на голову. Всё плохо. Тем не менее, когда стабильно плохо – даже хорошо. Могло бы оставаться хорошо и дальше…       Если бы не предложение Шина пойти в сраный боулинг; будь тот трижды проклят. Если бы не встретившиеся им там ребята из противоборствующей банды. Если бы не его длинный язык и всклоченные нервы… Но всё в порядке.       «Всё в порядке» — уговаривает себя, когда на зов главы к месту конфликта быстро съезжаются все «Чёрные драконы». Развиваются флаги и куртки. Мотоциклы ревут моторами. Ревёт внутри его изглоданный сворой бешеных псов скелет.       «Всё в порядке» — утешается Акаши, замечая укоризненный взгляд Вакасы; точно у снайпера на мушке. Дело дрянь. Тот будто бы знает, по чьей вине на сей раз проливается кровь. Имауши только делает вид, что ему плевать на всё и всех с высокой колокольни. На деле – его заботит каждая мелочь. Такой вот противоречивый взгляд на вещи. В этом они не сходились. Наверное, не сойдутся никогда.       «Всё в порядке» — думает он, валяясь в студёной луже на пустыре, совсем не переживая о сохранности своих почек, — «Просто день такой… Неудачный».       А, быть может, целая жизнь у него не задалась, раз вместо беспокойства за неё, ощущает лишь смирение. Тишь да блажь; в собственных мыслях – пустота. Где-то сверху гуляет ветер от занесённого удара. Скорее всего, добивающего. Он мог бы встать, постараться победить, но, если честно, хотелось только одного – стать хлебным мякишем, да птиц собой покормить.       — Харэ ворон считать, Такеоми, — слышит он совсем близко рокочущий голос Бенкея, провожает взглядом переброшенное над головой тело обидчика; да, бросается людьми Араши виртуозно, точно профессиональный жонглёр, и, на удивление, приподнимается на локтях, как ошпаренный, — Подъём, блять!       Слова Кейзо действуют отрезвляющим дурную башку колким импульсом. Звон в ушах отходит на второй план – вокруг развернулась настоящая бойня, постепенно стихающая на «нет». Озирается по сторонам, оставленным матерью ребёнком в очереди у кассы продуктового, – поле брани уложено плотным покрывалом протяжно стонущих драчунов. «Драконы» побеждают. Где-то в стороне Имауши скрупулёзно вдавливает в землю чью-то голову, будто пытается затушить окурок носком ботинка.       Для Вакасы – драка, всё равно, что танец. После каждого выпада он всегда забавно переставляет ноги, словно балерина, описывающая очередной пируэт. Под конец потасовок на нём не остаётся ни капельки крови. Вот что значит – холодный расчёт и аккуратность.       Бенкей дерётся по-другому. Остервенело и грубо, заколачивая своими стальными ручищами гвозди в мнимые крышки гробов вставших на пути. Точно бульдозер, он сметает тела в охапку, вдалбливает в грязь, совершенно не заботясь о чистоте своей наружности. Такеоми с трудом мог представить такую ситуацию, где подобный Кейзо человек будет смущаться и трепетать. Однако, не говори «гоп» – пока не перепрыгнешь.       — Бенке-е-е-й! — раскатистый женский возглас пробует на зубок сгустившийся уличными разборками ночной воздух, — Хуле трубу не берёшь? Почему я должна тебя по всему городу искать?       Акаши стоит на ногах нетвёрдо; замыленное выверенным ударом промеж глаз зрение скверно различает объекты дальше собственного носа. Оглядывается на Араши, остолбеневшего слева от него со сложным лицом и диву даётся: как легко и быстро первичное удивление может смениться несвойственной тому робостью. Кейзо вдруг чудится ему нагадившим мимо лотка котом, которого приехала отчитывать строптивая хозяйка. К слову, приехала она на байке.       — Сидзука! — и без того характерно широкие глаза парня округляются сильнее, едва не выскакивая из орбит, — Ты почему опять без шлема? Откуда незнакомке известна их точная геолокацию, если не по встроенному в мозгу компасу, однозначно указывающему на Араши? Следующий, всплывший в мыслях чисто по наитию вопрос, вслух озвучивает отплёвывающийся позади Вакаса:       — Бенкей, кто это?       — Она м-моя… Странное дело: Кейзо заикается, трёт шею, стыдливо опускает взгляд. Того и гляди, май посреди февраля наступит, под ногами распустится поле ромашек, а вечер сменится ясным днём, вдыхающим жизненные силы в побитых на чём свет стоит хулиганов.       — Сеструха я его, — заканчивает за так и застывшего с разинутым ртом виновника своеобразного кипиша подоспевшая девушка, — Любимая, да, братец? Чё, стыдно стало? Боишься, при друзьях отмудохаю?       Такеоми неверующе промаргивается, прикинувшись статичным манекеном. Наблюдает, как комично компактная «полторашка», ростом с Вакасу, в один прыжок рукой сгребает здорового Араши в подобие захвата, трёт кулаком макушку, смешно грозит пальцем под поражённые взгляды товарищей. А тот даже не сопротивляется, только недовольно бубнит, сильнее заплывая краской.       Голова у неё со спичечную головку. И точно присыпанная пеплом, что, казалось, достаточно одной искры, дабы та вспыхнула ярким заревом, разбавляя ноющую кисельную темноту. Отчитывает Бенкея она громко и яростно. У Акаши уши в трубочку заворачиваются. С двумя спиногрызами дома он привык к постоянному галдежу, однако, разбушевавшаяся фурия с большим отрывом обыгрывала в диапазоне шума двоих вместе взятых шестилеток. С братом они не похожи совсем: что внешностью, что характерами. Он – огромный, пассивно-агрессивный, тихий; подобно замогильному шёпоту, заставляющий поджилки трястись одним своим видом. Она – маленькая, громкая, чересчур резвая, несоизмеримо грубая, но вовсе не страшная. Какая ирония; от идентичности их семейных ипостасей хочется задушенно рассмеяться. Впрочем, Такеоми спешит перестать так явно разглядывать возникшую словно из ниоткуда женщину. У её брата настрой недобрый, а зрение Акаши пока не восстановилось достаточно.       — Что с ебалом, пацанчик? — охает Сидзука, замечая ковыляющего в их сторону, побитого, точно дворовая собака, Шиничиро, — Сурово тебя оприходовали. Ща, погодь. Она хлопает себя по бокам, выуживая из закромов внутренних карманов байкерской кожанки пачку бумажных салфеток. Цепляется за разбитый нос Сано прищепкой, помогая остановить кровь.       — Что за чудесный ангел спустился с небес прямиком ко мне? — гундосит парень, превозмогая боль в разболевшихся под давлением хрящиках.       — Что за дешёвый подкат ты мне щас оформил? — язвит в ответ байкерша, помогая стереть багровые разводы со щёк и подбородка, — Дай угадаю: девушки у тебя нет, и, бьюсь об заклад, не было. Сидзука давит лыбу, пока Кейзо просит сильно не подкалывать Шиничиро на эту больную для него тему. Такеоми кажется, что язык сестры Араши – без костей, и сквернословить той, с таким симпатичным лицом, вообще не идёт.       — Шишак огромный на лбу будет, если что-то холодное срочно не приложить, — заключает девушка, придирчиво осматривая плоды своих трудов; теперь физиономия Сано перестала походить на плохо прожаренный кровавый стейк, пускай и чистым блюдцем ту обозвать не выходило, — Пиво пьёте, гопота?       — Пиво? Обижаешь, — тут же оживляется Вака, подбираясь ближе, — А она знает, как людей к себе расположить, — кивает тот Бенкею.       — Тебе уже алкоголь продают? — недоверчиво прищуривается Шин.       — Конечно, мне двадцать в прошлом месяце исполнилось, — отмахивается, протискиваясь вперёд между братом и медленно моргающим Имауши, — Давайте шустрее, у нас в запасе жалкие полчаса, иначе всё – пиздарики, чаёк пить придётся, да ху... печеньками закусывать.       — Выходит, ты младшенький у нас, Бенкей, — Сано пихает друга локтем, игнорируя его испепеляющий взгляд, — Теперь мне всё понятно. Семпай, погоди, расскажи, каким этот парень был в детстве?       — Сидзука, тебе что, зарплату выдали? — Кейзо догоняет их, плечом загораживая сестру от настырного лидера, мельтешащего точно надоедливая мошкара.       — А то! Бухло за мой счёт, молодняк. Разрешаю ручки целовать, только сильно не увлекайтесь. Акаши пускается следом, не разбирая дороги. Видимость формируется постепенно, нежно и неторопливо. Понимание, по какой причине превратился в немую тень с появлением данной особы, формироваться не торопится.       «Всё в порядке» — продолжает слепо обнадёживаться он, глядя в спину девушке, снимающей своё транспортное средство с опоры, — «Выпивка за чужой счёт всё исправит».

***

      Было в Сидзуке что-то такое необъяснимое. Некий природный магнетизм, врождённая способность притягивать к себе людей. Очарованные ей ребята подрезают друг друга, поочерёдно задавая простецкие вопросы, обходительно избегая личных тем; Бенкей косо зыркает в рот внезапно осмелевшему Шиничиро, а тому словно море по колено. Такеоми плетётся за их спинами, не предпринимая никаких попыток влезть в разговор. Привыкший быть в центре внимания, сегодня он признаёт поражение. Это дебильная гонка: пытаясь себя обогнать, забыл зачем.       У круглосуточного, на удивление, почти не оказывается людей. Старшая Араши, увлечённая ликбезом Вакасы по хмельному, находит укрытие в недрах полок со спиртным. Бенкей, улучив прекрасную возможность, отводит Сано подальше от сестры – в отдел с закусками. Не просто отводит, а оттаскивает волоком, под активное сопротивление; словно отнимает конфетку у младенца. Акаши, ощутив себя в отрыве от фиктивного праздника жизни, остаётся снаружи. За ожиданием время тянется медленно, но ему особо некуда спешить.       — Бенкей, почему ты раньше не рассказывал, что у тебя такая классная сестра? — возбуждённо голосит Шини, удерживая у лба обтекающую конденсатом жестянку янтарного.       — Вот потому и не рассказывал. Вы, клоуны, её не достойны, — басит Кейзо, пропуская юркую девушку вперёд. В её руках удобно устроились несколько банок слабоалкогольного; несёт она их любовно, точно грудного ребёнка.       — Не нуди, братец, я бы этому и шанса не дала. Прицельно заброшенный камень в огород Сано, выливается в обречённо вскинутые брови с поджатым подбородком на украшенном ссадинами мальчишеском лице.       — Эй, а ты у нас кто? — взгляд тёмных глаз Сидзуки встречается с подпирающим спиной стену Акаши, — Держи, твоя доля. Протянутую ёмкость тот старается ухватить так, чтобы случайно не коснуться девичьих пальцев.       — Ак... — вместо привычного слуху речитатива, из пересохшей глотки вырывается лишь невнятное сипение; прокашлявшись, ему всё же удаётся представиться как положено, — Акаши Такеоми.       — А-а-а, — задумчиво тянет она, усмехаясь своим мыслям, — «Акаши», созвучно с «пугалом», вот умора! Только на пугало ты не очень похож. Лицом, я имею в виду. А ростом и фигурой – пугало пугалом. «Она всегда говорит, что думает или не думает, что говорит?» — хмурится парень.       Старшая Араши хихикает как трещотки. Такеоми нестерпимо хочется парировать какой-нибудь гадостью. Однако, панихидный вид её младшего, пристально наблюдающего за их взаимодействием, заставляет передумать, досадливо утопив просящийся наружу словесный поток в алкоголе.       — Чё он у вас кислый такой? Шёл всю дорогу как воды в рот набрал. Пиздите его, что ли? — кидается на брата Сидзука.       — Нихера подобного. Обычно он по-разговорчивее. Случилось что? Такеоми, приём, ты с нами? — Кейзо щёлкает пальцами перед его носом, — По черепу прилетело?       — Отвяжись, я в норме, — буркает Акаши, пытаясь улизнуть от разговора.       — Может, ему чего покрепче пива прикупить? — беспокойно спохватывается девушка.       — Обойдётся, пошли уже. Без внимания не остаётся необычный запал в заискивающих девчачьих переглядках. Лишь бы она не придумала себе выводить его на неуместный диалог.

***

      По дороге домой их разношёрстная братия обсуждает всякую неважную чепуху, вроде приближения «Дня всех влюблённых». Вакаса марширует впереди всех скучающим предводителем. Оторванный от окружающей серой обстановки светлым пятном, он словно тонет в собственном мире. А, может быть, в пиве, часто прикладываясь к банке, будто к фонтанчику живительного источника. Такеоми бы рад присоединиться к нему, не будь между ними такой широкой личностной пропасти. Потому остаётся на привычном месте – позади, пропуская мимо ушей раздражающую болтовню «святой троицы». Ребяческое любопытство лишь пару раз подстрекает его мазнуть ленивым взглядом по багряному корпусу байка Сидзуки. «Аляповатые наклейки, неаккуратные попытки в покраску и совсем свежие царапины вдоль бензобака – многое говорит о хозяйке». В какой-то миг бессмысленные разговоры приобретают непонятный оттенок доселе невиданной тупизны, волей-неволей вынуждая прислушаться. Всему виной подскочивший в крови градус промилле.       — Угораздило же меня родиться под этот конченый праздник, — сокрушается Кейзо, — В прошлом году она мне всучила в подарок шоколад, предназначенный какому-то соскочившему в последний момент хмырю.       — А что тебя не устраивает, братишка? Не катит в доказательство моей безграничной любви к тебе? — потешается старшая, стараясь усиленно держать равновесие; байк попутно переходил из рук в руки – от Шиничиро к Сидзуке и обратно.       — Звучит хреново.       — Клянусь, в этом году подарю что-нибудь посущественнее. Повезло, что хмыри разбежались твоими стараниями, — саркастично подмечает девушка.       — Сидзука-чан, раз парня у тебя нет, тогда, может, приготовишь шоколад для меня? — не унимается раскрасневшийся Шиничиро; неясно – виной ран или пива.       — Я тебе в палату его лично занесу, — наигранно добродушно щерится Кейзо, пряча за дёрганной улыбкой расшалившуюся у виска вену; увесистая конечность мёртвым грузом опускается на подрагивающие в панике плечи друга.       — Э-эй, Бенкей, отстань, я же пошутил…       На перекрёстке между серых картонных домов, двое Араши одновременно притормаживают, чиркая мысками обуви по схватившемуся корочкой льда тротуару.       — Нам в другую сторону, — передаёт свой транспорт в руки брата старшая; машет освободившимися руками на прощание, точно принцесса, покидающая богатый приём, — Рада была познакомиться с вами, молодёжь. Надеюсь, ещё увидимся, пугало! Смеющимся взглядом она подмигивает Акаши, стирая в пыль остатки размазанного самообладания. Тот смущённо прячет глаза, утратив всякую надежду избежать подъёбов от Шиничиро.       — Пугало? Ты что ли? — подрывается Сано, принимаясь взбудоражено трясти товарища за плечо, — Прозвище дала! Да пошёл ты, грёбаный везунчик! Почему он, а не я-я-я? Шини жалобно воет, театрально взмаливаясь звёздам, пока Такеоми пессимистично скребёт подбородок: «Надеюсь, больше не увидимся. Иначе Бенкей с меня три шкуры сдерёт. Теперь всё точно нихрена не в порядке».

***

      Дома свет давно погашен. Будто стробоскопы, пляшут из гостиной цветастые пятна от телевизора. На диване тихо посапывает Сенджу с большим пальцем во рту. Сегодня, заёбанный до ручки Такеоми решает её не будить.       — Пахнешь псиной, помойся… — малышка сонно трёт глаза, потревоженная холодными объятиями старшего, — Братик Таке, не бросай меня больше, пожалуйста…       Её кукольные тёплые ладошки слабо цепляются за воротник его куртки. В душе поселяется крошечный призрак, возится, мешая ответить: «Не брошу», вместо этого старший Акаши страдальчески шипит:       — Ты уже не маленькая, Сенджу, должна привыкать оставаться одна.       В общей спальне младших сумасбродный кавардак: разбросанная по полу макулатура, стулья, вместо вешалок, валяющиеся по углам мягкие игрушки. Замерший у окна напольный светильник робко освещает путь рыжей сплошной полосой. На верхнем ярусе двухъярусной кровати, раскидав руки и ноги по разным сторонам, смотрит десятый сон гиперактивный Харучиё. Смятое одеяло свободно свисает с бортика; рука старшего резким движением закидывает его обратно, не заботясь о возможном нарушении покоя мальчишки. Сенджу капризничает, наотрез отказываясь засыпать в одиночестве.       — Посиди со мной, хотя бы пять минуточек, пожа-а-луйста, — шёпотом просит она. Старший понуро вздыхает, усаживаясь на подтянутый к постели сестры пёстрый детский стульчик.       — Только сегодня.       — Угу, — она счастливо подбирает плед к подбородку, усиленно жмурясь. Пушистые ресницы отбрасывают на беззаботное детское личико мягкие длинные тени.       — Братик... — помолчав какое-то время, младшая Акаши вновь осторожно, вполголоса зовёт его, будто боится спугнуть невероятно важный для себя момент.       — М?       — Ты меня любишь? Такеоми едва не заваливается вперёд. Неожиданно прозвучавший вопрос застаёт врасплох похлеще шустрого тумака. Он... не знает. «Что значит любить? Какое-то размытое понятие... Если скажу, что люблю, она ведь утихомирится и уснёт?» – пока старший суетливо собирается с мыслями, Сенджу, мило причмокнув, размыкает сложенные трубочкой губы.       — А я тебя люблю. Очень-преочень, — широко зевает, укладываясь на бочок. Будь у него на опыте худой-бедный пример такой любви; любой любви... Он бы ответил без запинки. Слова застревают на кончике языка, образовывая после себя трескучий вакуум.       — Я... Слыша в ответ глубокое зычное дыхание сестры, он понимает, что та уже спит. Напряжение наконец покидает изнурённые насыщенным днём мышцы. Такеоми расслабленно откидывается на спинку, выискивая взглядом чем отвлечься, дабы прогнать зевоту. Под ногами, среди многочисленных рисунков природы и животных, один выделяется особенно: густая чёрная клякса с выведенными неаккуратной дрожащей рукой словами вразноброд – «Ненавижу, Такеоми, умри». Старший морщится как от пощёчины, прежде чем смять испорченный лист, вместе с остатками своей побитой привязанности, что считает слабостью. Их маленький домик на дереве оказался карточным, что теперь рушился на проверку: кто сможет зацепиться за ветку, а кто непременно сорвётся вниз.