The Sweet in Bittersweet

***

      Кавех просыпается не от пения птиц за окном, а от небольшого скрипа двери и пары знакомых шагов, приближающихся к нему. Когда занавески открываются, он все еще сонный — боже, было так темно и уютно — но его мысли все еще не могут быть собраны воедино и озвучены, в то время как шаги останавливаются возле его кровати. Он готов умереть, лишь бы не знать, кто это.       Блондин не желает вылазить из кокона одеяла, которым он укрыт, но неудивительно, что сильные руки стянули его. Сквозь светлые спутанные пряди, падающие на лицо, он, щурясь из-за яркого света, смотрит на собственного соседа. — Выглядишь ужасно, — так аль-Хайтам говорит «доброе утро», — совершенно ужасно, — добавляет он, как бы на всякий случай. Если бы сейчас Кавеха не мучила сильнейшая головная боль за всю историю Тейвата, он бы смог составить список вещей, которые выглядят куда хуже, чем он сам; тем самым он замучил бы аль-Хайтама до смерти за отсутствие чувства такта. Но, увы, все, что он может сказать: — Больно, — хрипит он, прикрывая глаза.       Аль-Хайтам вздыхает, и Кавех в комфорте — или утопии — собственного разума представляет, как эти чертовы морщины на чужом лице смягчаются. Жаль, это только мечта. — Опять выпил слишком много? Не могу поверить, что у тебя похмелье в будний день… — Нет, — нахмурив брови, ворчит Кавех, — думаю, я болен.        Эта догадка становится правдивой, когда аль-Хайтам прижимает руку ко лбу блондина, от чего тот начинает подрагивать, а из горла вылетает вскрик дискомфорта. — Холодно, — жалуется Кавех. — Горячо, — поправляет его аль-Хайтам, — у тебя лихорадка. — Супер. Могу ли теперь я получить свое одеяло обратно?       И как по сигналу, по телу Кавеха пробегает дрожь, словно от удара молнии, иллюстрируя не самое лучшее состояние парня. Когда тот садится, чтобы самому натянуть одеяло, то с удивлением обнаруживает, что оно еще ниже стянуто до самых лодыжек, позволяя утреннему ветерку гулять по голой коже. — Эй! — Тебе нужно остыть, — констатирует факт аль-Хайтам, несмотря на то, что Кавех свернулся калачиком и буквально замерзает. — Ты совсем спятил? — рычит блондин, — попробуй хотя бы иногда быть нежным, скотина! Я вообще-то страдаю!       Если и есть что-то хорошее в ребяческом поведении парня, так это то, что его сосед на долю секунды потерял самообладание, показывая удивление. Однако, буквально через мгновение оно исчезло, сменившись знакомым хмурым взглядом и цоканьем языка. — Оденешься сам, — так он прощается.       Кавех сворачивается клубочком под одеялом, стараясь изо всех сил снова уснуть из-за боли в суставах, мышцах и костях, а также из-за неприятного покалывания на коже. Но вскоре заставляет себя отказаться от этой идеи. Он не может просто вот так расслабиться, поэтому ему нужно встать и что-то поесть.       Ждать, когда аль-Хайтам приготовит завтрак — это, безусловно, вариант, но Кавех не назвал бы его хорошим: за питание в их доме отвечает сам архитектор, а секретарь пользуется кухней только тогда, когда другого выхода нет — его еда может мертвого хиличурла поднять из могилы, настолько она ужасна на вкус. Если честно, это фактически может быть побочным эффектом кулинарии Хайтама, потому что она настолько плоха, что Кавех чувствует себя лучше, независимо от болезни, от которой он страдает — шоковая терапия, как он считает.       Однако, в этот раз он не может рисковать своим языком.       Кряхтя из-за дискомфорта, Кавех опускает ноги с кровати. Он поджимает пальцы, дрожа от холода пола, но терпит и встает, чтобы медленно пойти к двери, потирая руки. Наверное, следует спать в более теплой одежде, думает он, неспеша переплетая ноги в сторону кухни и входя молча, потому что у него нет каких-либо сил, чтобы привлечь внимание аль-Хайтама перед плитой. Глазами блондин натыкается на небольшую записную книжку и связку листьев на столе; он предпочитает обращать внимание на такие вещи, а не следовать своему изначальному плану, поскольку в любом случае уже слишком поздно, чтобы спасать свои вкусовые рецепторы.       Он присаживается за стол, открывает блокнот, мельком глядя на то, что похоже на какой-то рецепт, прежде чем аль-Хайтам грубо закрывает книгу. — Ты должен быть в постели, — недовольно шипит тот, не отрывая руки от блокнота.       Глаза Кавеха лениво поднимаются к лицу соседа, показывая, что тот ничем не впечатлен, — Я голоден. — Завтрак почти готов. Ты мог бы подождать. — Не хотел. — Но тебе следовало бы. — Чего ты злишься? — хмурится блондин, — Я просто не хотел есть твою еду, когда я и так болен!       Лицо аль-Хайтама неописуемо, брови сходятся вместе, образуя морщинку, — Моя еда? Что с ней не так?       Кавех хочет быть честным, но не грубым, однако, ему не хватает мозгов, чтобы подумать чуть дольше. Он выдает паршивое «Это противоположно чему-либо хорошему», о котором сожалеет в ту же самую секунду.       Он видит, как горло аль-Хайтама подрагивает, пока он глотает, а бирюзовые глаза направлены прямо на него. Далее следует кивок. Секретарь берет блокнот, выключает плиту и едва слышными шагами выходит из кухни, оставив незаконченным то, что он готовил.       Блондин разочарованно вздыхает, скрестив руки на столе и опустив на них голову. Взгляд падает на связку листьев рядом с ним; понюхав, он может сказать, что это что-то ужасно пряное и цветочное одновременно — и этот аромат определенно точно напоминает ему Тигнари. Что это? Какая-то приправа?       Оставив эти мысли на потом, Кавех выпивает стакан воды и съедает ровно два печенья, не имея аппетита, чтобы действительно утолить голод. Закончив, он отправляется в ванну — его влажные волосы прилипают к лицу, и он уверен, что выглядит еще более отвратительно, чем он себя чувствует.       Он прислоняется к спинке ванны, чтобы расслабиться, когда дверь со скрипом открывается, показывая за собой серьезное лицо аль-Хайтама. — Ох, приличия, где же вы? — говорит блондин, прежде чем его сосед попытается сообщить о своих действительных намерениях. — И это говорит человек, который расхаживает по дому в одном нижнем белье, — язвит парень, — как твоя лихорадка?       Кавех неуверенно пожимает плечами. Аль-Хайтам наблюдает за ним еще две-три секунды, прежде чем войти, прикрыв за собой дверь. Он присаживается рядом с ванной, его пальцы снова касаются лба блондина, чтобы оценить температуру. На этот раз он выглядит неудовлетворенным; он скользит кончиками пальцев по мокрой щеке парня, на мгновенье прижимая к ней ладонь, а затем касается его шеи, прямо под ухом. Голова Кавеха откидывается назад, его глаза закрываются при тактильном контакте. По всему телу бегут мурашки. — Ты не принимал никаких лекарств, не так ли? Ты горишь, — говорит аль-Хайтам. Его голос звучит отдаленно, словно через несколько слоев ткани. — Мм. Ты же знаешь, я не...не любитель лекарств, — бормочет он в ответ. Собственный голос тоже слышится странно, будто его голосовые связки онемели или наполнены какими-то помехами. Его конечности ощущаются точно так же. — Я знаю. Вот почему я…       Резкая пауза. Чувствуются небольшие пузырьки, собирающиеся на кончиках пальцах. Холодно, но не сильно. —… Кави?       Блондин пытается ответить, но его язык не шевелится. Аль-Хайтам зовет его снова, звуки в его глубоком баритоне становятся все более бессвязными и тягучими, наматываются, как шелковая петля, на шею парня.        Холодно. Нет, тепло. В объятиях аль-Хайтама, прижимаясь к его груди, затем плавясь на кровати, которая прогибается под весом тела и окутывает его в непонятной комнате — не его собственной. Его. Аль-Хайтама. Его матрас, его подушка, его запах.       Его потолок.       Кавех делает глубокий вдох, бессмысленно моргая. Чтобы принять сидячее положение, требуется немало усилий, но это настолько утомительно, что у него начинает кружиться голова. Требуется еще целая минута, чтобы осознать свое новое местоположение и понять, почему он именно здесь.       Он упал в обморок? В ванне? Боже… Если бы аль-Хайтама там не было…       Стоп. Где вообще этот парень? И зачем он принес Кавеха именно в свою комнату?       Чтобы понять, что секретарь ушел в спешке, не нужно много времени: Кавех остался раздетый, с мокрыми волосами, с приоткрытой дверью. Та маленькая записная книжка, из-за которой аль-Хайтам злился, похоже, была забыта на кровати. Кавех обычно не любит подсматривать, но эта вещь так и манит его заглянуть.       Может быть, ему следует это сделать — в качестве мести. За... за то, что выставили напоказ его интимные места. Как будто его сосед не видел их уже миллион раз, например, два раза в неделю, когда Кавех забывает взять с собой полотенце в ванную. Конечно. Он назовет это местью.       Если открыть блокнот на случайной станице, можно увидеть почерк не только аль-Хайтама, но и Тигнари — какие-то заметки. Они перемешиваются, временами становясь почти непонятными, кучей беспорядочной информации, которую Кавех изо всех сил пытается понять. Однако, на некоторых страницах это сделать проще:

Две унции молотого красного гребешка от похмелья. Лучше копченый, можно использовать как чай. — Т. Чай был неудачей: слишком горький. Вместо этого я приготовил омлет. — А. Плюсом: Омлет был не самым вкусным, но он все равно съел, хоть и жаловался, что тот слишком красный. — А. Может, в следующий раз попробовать добавить лук, чтобы замаскировать вкус? Эффект красного гребня он не компенсирует. Но лучше забудь о перце. — Т.

      …хм? Горький чай и красный омлет? Кавех помнит их. Он слишком много выпил накануне, так что это был один из тех случаев, когда аль-Хайтам готовил завтрак. Он всегда… Он всегда так делает, когда…       Кавех качает головой, хмурясь — в книжке, наверняка, должно быть больше подсказок. Блондин не позволит себе делать какие-то выводы из всего этого — не тогда, когда дело касается аль-Хайтама. Он скорее увидит в Кавехе подопытного кролика для своих кулинарных экспериментов, чем кого-то, о ком о действительно можно заботиться. Перелистывая страницы, блондин видит еще больше заметок, и это, видимо, разговоры между его соседом и Тигнари. Его привлекает один:

Вареные лепестки падисары являются хорошим жаропонижающими и болеутоляющими средствами. Как думаешь, ему понравятся блины? — Т. Наверное, но я ударю его, если он скажет, что они слишком острые. — А. Добавь немного сливок или молока, и он, скорее всего, не будет жаловаться. Но будь аккуратнее с сахаром. — Т.

      Лепестки… Значит, те листья, которые он нашел свернутыми на столе, на самом деле падисары?.. Неудивительно, что запах напоминает о Тигнари. То есть, на кухне аль-Хайтам пек блины… как лекарство?       Кавех знает, что с ним сложно справиться, когда он болеет. Он неохотно пьет какие-то лекарства, независимо от того, насколько он близок к смерти. Первый раз, когда аль-Хайтам пытался заставить его принять какое-то лекарство, это было, ну… В тот момент даже был вовлечен Махаматра. Сайно был недоволен, а когда недоволен Сайно, недовольны все.       Блондин чувствовал облегчение, ведь после того случая его сосед никогда не приставал к нему по поводу приема лекарств, но… В то же время для аль-Хайтама нехарактерно так легко отказываться от вещей, особенно когда они потенциально могут раздражать Кавеха.       Положив книгу на место, он прижимает ноги к груди, прислушиваясь к слабым звукам движения по дому. Через некоторое время аль-Хайтам появляется в комнате с подносом в руке и типичным хмурым взглядом. — Ты очнулся, — комментирует он, приближаясь, — поздравляю с обмороком. Я полагаю, ты все равно не будешь принимать лекарства?       Кавех бросает взгляд на поднос, который несет его сосед по комнате, прекрасная зная, что там находится. —… почему ты не отвел меня в мою комнату? — спрашивает он, избегая поставленного вопроса.       Секретарь вздыхает — и, как ожидалось — на одной из причудливых тарелок лежат блины, украшенные ярко-фиолетовыми листьями и жирным водоворотом сливок. Еще, кажется, он выбрал одну из самых причудливых чашек для чая. — Поверь мне, когда я говорил, что не хочу, чтобы ты мочил мою постель, — отвечает аль-Хайтам, присаживаясь, прислонив локоть к колену, подпирая тем самым подбородок рукой и смотрит в пол, — ты не отпустил меня и устроил сцену, которая только ухудшила твое положение.       …хм?       Сдвинув брови к переносице, Кавех склоняет голову набок, — Извини, что именно я сделал? — Ты вцепился в мою шею и сказал, я цитирую: «Пожалуйста, останься, аль-Хай, ты мне нужен, » а затем уснул на моей подушке.       Пиро слайм не мог сравниться по температуре с щеками и ушами Кавеха. Он несколько раз открывает и закрывает рот, не зная, как выразить свое недоверие. — Я… я сделал это? — Да. — Я назвал тебя… — Аль-хай.       С перехватившим дыханием Кавех смотрит на лицо секретаря: он ничего там не видит, никаких признаков того, что его поведение вызвало хоть какие-то эмоции. Это… слегка разочаровывает. После прочтения того блокнота, Кавех подумал… — …точно. Извини, — просит прощения блондин, ставя поднос к себе на колени и пробует первый кусочек блинчика. Он не ожидает чего-то хорошего, и на вкус это кажется горьким и слишком пряным, но, как и предполагалось в заметках аль-Хайтама, сливки делают свою работу, придавая ощущениям более мягкие нотки, — это не так уж и плохо, — хвалит он. — Хорошо, тогда съешь все, — говорит парень, вставая с кровати, — чай тоже выпей. У меня кое-какие дела, но я скоро вернусь. — Ммм.       Аль-Хайтам уходит не сразу. Некоторое время он наблюдает, как Кавех ест. Его взгляд непроницаем, отчего в груди блондина назревает целый ураган чувств. К тому моменту, когда он начинает двигаться, чтобы действительно уйти, слова вылетают изо рта Кавеха в самой жалкой, неудержимой манере: — Ты действительно заботишься обо мне или как? Я ненавижу все эти неопределенные сигналы, которые ты мне даешь.       Эти слова заставляют аль-Хайтама остановиться, его челюсть чуть-чуть опускается. Он на мгновенье отводит взгляд, его грудь сжимается, пока он выдыхает и возвращается к кровати. Сложно не думать о том, как он красив в утренних лучах, как сияют его серебристые пряди, какая яркая-яркая бирюза в его глазах, как блестят его розоватые губы. Кавех делает глоток, его горло пересохло. — Ты действительно хочешь знать? — шепотом спрашивает аль-Хайтам.       Кавех кивает. Сильная рука соседа находит его разгоряченную щеку, кончики пальцев с легкостью касаются его кожи, большой палец проводит по нижней губе блондина. Сердце стучит в ушах, становясь все громче и громче с каждым дюймом, который аль-Хайтам пересекает между ними. Кончики их носов соприкасаются, дыхание смешивается, глаза закрываются.       Аль-Хайтам целует уголок его рта и хмыкает. — Аль-Хай, — шепчет блондин умоляюще; он выглядит таким крошечным. — Ты болен, — шепчет парень в ответ, его теплое дыхание касается губ Кавеха, — я не хочу заразиться… — Аль-Хай, — настаивает архитектор, сжимая пальцами рубашку секретаря, — поцелуй меня прежде, чем это сделаю я.       Из аль-Хайтама вырывается короткий смешок. Это больше всего похоже на радостный смех, который Кавех когда-то слышал от него. — Разве ты не избалованный ребенок, — бормочет парень. — Клянусь, я спущу все твои заумные книжки в унитаз. Мммф….       Губы аль-Хайтама касаются его собственных, теплых и влажных, словно шелк, его язык проникает внутрь, вызывая у Кавеха вздох. Он исследует все во рту блондина, узнавая полностью его вкус. Легкое мычание вырывается у обоих, воздух вокруг них становится тяжелым и густым, языки вальсируют, словно давно знакомые партнеры, взявшись за руки. Секретарь отстраняется первым, облизывая губы блондина, будто желая в последний раз попробовать его на вкус. — У них действительно острый вкус, — комментирует аль-Хайтам, проводя рукой по подбородку; розовый оттенок на его щеках — единственный признак, что он был затронут в этом поцелуе, — возможно, если я добавлю немного варенья… — Ты серьезно говоришь о еде в такой момент? Во имя архонтов, ты романтичный, как дверь.       Парень приподнимает бровь, его глаза самодовольно сверкают. — Я все равно тебе нравлюсь. — Чт… Кто сказал, что я!.. — И это не просто еда, — продолжает Хайтам, — это лекарство.       Проглотив свое где-то быстро грохочущее сердце, Кавех снова смотрит на свои блины. — Значит, все время, когда ты готовил для меня, а я чувствовал себя плохо… — Ага. Тигнари помог, — говорит аль-Хайтам, хватая свой блокнот и проводя по обложке большим пальцем с неописуемой нежностью, — кто-то ненавидит вкус лекарств, поэтому мне пришлось найти другой способ позаботиться о нем. — Ах так… — Так?       Аль-Хайтам смотрит на него с тем же выражением лица, что и всегда, будто между ними вовсе ничего не было. Это заставляет Кавеха нахмуриться, кровь его кипит от ярости. Он сердито оставляет короткий поцелуй на кончике носа секретаря: — Значит, ты довольно милый, — ворчит блондин.       На губах соседа проявляется кривая ухмылка. слишком уж высокомерная. — Я знаю. Ты говорил мне раньше. — Что… — Ты также успел признаться, что я тебе нравлюсь, уже тридцать семь раз. — Извини… Когда?       Ухмылка становится более мягкой и теперь сменяется улыбкой. Парень решительно встает, направляясь к двери и произнося последние слова, — Ты становишься очень прилипчивым, когда перепьешь.       Кавех смотрит на дверь, как только аль-Хайтам уходит. — Хотя бы признайся, что я тебе тоже нравлюсь, придурок, — ворчит он, прежде чем вернуться к еде.       Есть трудно, но он не хочет чтобы усилия соседа пропали даром — он не останавливается, пока на тарелке не исчезает последний кусочек блина, и каждый глоток чая не наполняет его желудок, принося необыкновенные тепло и комфорт. Он берет салфетку, спрятанную под тарелкой, готовясь прислонить ее к губам, когда видит что-то, написанное аккуратным почерком:

«Ты мне тоже нравишься»

      Кавех, усмехнувшись, оставляет поцелуй на бумаге. Конечно, как этот надоедливый гений мог не думать наперед.

***

      Кавех просыпается не от пения птиц за окном, а от равномерного сердцебиения аль-Хайтама. Он громко и приятно зевает, выдвигая челюсть и все такое, его ноги вытягиваются и трутся ступнями о икры соседа. Жарко… Может быть, даже слишком.       Напряженные руки аль-Хайтама крепче обвиваются вокруг него, он украдкой улыбается. Блондин оторвал лицо от груди секретаря, наблюдая, как его сонное лицо сморщилось и покраснело; это зрелище заставляет того скривиться и извиниться. — Может быть, нам вообще не стоило спать вместе. — Я предупреждал тебя, — бормочет в ответ аль-Хайтам, его едва слышно из-за того, что он не до конца проснулся, — тебе лучше отплатить за это. — Ну, я на мели. Блинов со сливками хватит для оплаты?       Аль-Хайтам вздыхает, но его улыбка выдает его. — Только если ты добавишь немного варенья… и поцелуй.