всегда любовь и грусть

      1. про ожоги (на спине и в лёгких)       Фенечка сидит на кухне и скуривает сигарету за сигаретой, внимательно слушая, что же происходит через стенку от неё; а там — стоны.       Подташнивает.       Фенечке неприятно, да, но точно не обидно — она могла бы уйти, чтобы не слышать этого, но тогда, тогда бы Аня осталась один на один с этой хуйнёй. Фенечка всегда должна быть рядом — так же, как Аня теперь из раза в раз жертвует собой, чтобы они хоть как-то могли выживать.       Подходит к окну — тихонько открывает.       Слышит: сука, дешёвая блядь, твоя дырка…       Стоны. Анины тоже — только наигранные; одна Фенечка знает, как ласково и трепетно стонет Аня. Хотя не то чтобы они занимались сексом последние полгода.       Фенечка и не замечает, как снова начинает плакать: по щекам текут редкие слезы — а она думала, что уже все выплакала.       Слышится особенно громкий стон, после — какая-то возня, и Фенечка ждёт, когда же очередной ублюдок смоется поскорее; ждать приходится минут десять: у Ани в ассортименте, так сказать, включён душ — чтобы сразу после всего отмыть, лишь бы никто не узнал, что ты ебал дешёвую блядь. Такая она, Аня, — дешёвая блядь, отдаётся за деньги и разрешает пользоваться своим их душем. Там теперь по минимуму, без души (душ — без души): один шампунь и гель-всё-включено. Больше нихуя не надо.       Хлопает входная дверь. Фенечка щёлкает замком на двери кухни и спешит закрыть их квартиру; смотрит в глазок: там стоит немолодой и худой, скуривает сигу, значит, точно не к добру. Лифт подъезжает — немолодой и худой уходит. Фенечка со злостью чуть пинает дверь. Там уже небольшая вмятина появилась — она так каждый раз делает.       В спальне Аня уже успевает закутаться в жёлтое одеяло, и Фенечка сбрасывает с себя вещи, чтобы улечься рядом и нежно обнять. Аня впускает её.       Фенечка дышит с ней, живёт с ней, чувствует с ней.       Тянется чтобы легонько чмокнуть в губы, но Аня вдруг накрывает её рот рукой и смаргивает слезы.       — Минет, — коротко говорит она, — доплатил, если что.       Фенечка берется за запястье Ани и целует её руку, гладит костяшки, смотрит глаза в глаза.       Да — это неприятно. Целовать Аню с мыслью о том, что совсем недавно она отсасывала кому-то. Но Аня — вся Вселенная Фенечки, поэтому ей так похуй на всё это, она просто хочет быть рядом, хочет, чтобы Аня поняла: они всегда будут вместе.       Тянет одну руку, чтобы погладить повлажневшую щеку Ани.       — Если не хочешь, я не буду. Но мне не противно.       Аня начинает реветь — и сама тянется к губам Фенечки; целуются без языка, по-детски почти, зато с такими чувствами, сколько не смог бы разделить ни один немолодой и худой. Фенечка обнимает её, гладит руками по спине и чувствует — вот оно, то самое не к добру. Свежие ожоги. Круглые. В комнате пахнет дымом. Аня всхлипывает только сильнее, но шепчет в губы одну простую просьбу:       — Не убирай.       Где твои крылья, которые так нравились мне?       2. про порезы (на бёдрах и между рёбер)       Пока Аня снова и снова ревёт в комнате под очередным ним, Фенечка открывает окно, чтобы высунуться наполовину, глотая свежий воздух.       Она помнит, какой был первый раз: первая крупная ссора — и всё из-за денег. Какие же они дуры. Фенечка наговорила ей всякого, потому что у неё было хуёвое настроение, а Аня (тогда — как всегда; сейчас — никогда) только веселилась и дурачилась, пыталась поднять ей настроение глупыми шутками. Разозлила только больше.       Поругались.       Аня тогда ушла — среди ночи. Вся в слезах и с чувством огромной вины, потому что Фенечка правда сказала столько всего, что самой стыдно стало сразу после того, как хлопнула входная дверь.       Вернулась — бросила сразу девять тысяч на стол. Пошла в душ. Вернулась и укуталась в одеяло с головой, содрагаясь в рыданиях; Фенечка сразу всё поняла.       Тоже заплакала и бросилась на колени перед кроватью, будто собиралась покаяться в грехах. По Библии, наверное, грех совершила Аня — но ведь это всё вина Фенечки, Фенечки, которая сдуру ляпает всякую чушь, а Аня просто слишком эмоциональная, нестабильная, поэтому…       — Прости… — шептала тогда Фенечка.       Фенечку начинает тошнить от этих воспоминаний даже больше, чем от скрипа кровати — их ебаной, блять, кровати — за стенкой. Тянется к пачке, потом вспоминает, на какие деньги покупает эти сигареты.       Рыдает. Каждый раз рыдает.       Хлопает дверь: первый раз — из спальни, второй — уже входная. Даже душ не стал принимать, значит, ни жены, ни детей нет. Фенечка их всех уже на раз-два разгадывает. Вдруг слышит, как Аня тоже выходит, но идёт не к ней на кухню, а запирается в ванной. Фенечка спешит к ней — стучится.       — Можно?       — Только если снова не будешь ругаться, — робко говорит Аня.       Не то чтобы Фенечке хочется смотреть на это. Не то чтобы Фенечке хочется слушать это. Но Фенечка рядом. Всегда. Постулат у них такой.       — Не буду, моя хорошая, — ласково шепчет Фенечка, прижимаясь к двери ладонями и лбом, чуть не вставать на колени перед ней (не дверью — Анечкой), — Анюта. Я люблю тебя.       Дверь открывается.       Аня сидит на бортике — и уже вся перепачканная кровью, абсолютно нагая: согрешившая Ева без своего Адама.       Фенечка опускается на колени — снова пытается покаяться, но не перед Богом, а перед Аней, которая не заслужила этого, перед Аней, у которой пустой взгляд, перед Аней, которая кромсает себе бёдра в особенно плохие дни. Фенечка целует свежие порезы: раньше поцелуи здесь были чем-то возбуждающим, теперь — просто интимным, нежным, нужным.       У самой все губы теперь в аниной крови, руки — тоже, но она продолжает целовать, слизывать свернувшиеся капли, пока Аня рыдает над ней и роняет свои драгоценные слёзы на макушку Фенечки.       — Иди сюда, — сипло шепчет Аня.       Заставляет Фенечку встать. Потом как-то неловко заваливаются в сухую ванну: Аня перекидывает шторку за бортик, чтобы не свалить случайно, а Фенечка просто растворяется в запахе Ани. От неё пахнет домом, чужими парфюмами и грехом.       Целуются — без языка.       — Люблю, — обещает Фенечка.       Не врёт.       — А я тебя как сильно люблю, Фенечка, — смеётся Аня.       Впервые за столько времени смеётся искренне, тихонько и по-настоящему, как раньше смеялась со своих же дурацких шуток или при виде серьёзного лица Фенечки.       Появляется надежда — на чудо.       Их воскресила любовь, а?       3. впервые про глоток свежего воздуха (кажется?)       Аня вдруг разом меняется: снова блестит глазами, улыбается и флиртует; всё ещё не занимаются сексом, но не то чтобы это теперь имеет значение — теперь для Фенечки главное, что Аня просто была счастлива.       И — кажется — она счастлива.       Неделя: отказывается от всех, кто хочет её снять.       Вторая — тоже.       Теперь обнимаются чаще, ходят гулять и по кафешкам, как настоящие влюбленные дурочки. Фенечка пытается заставить себя думать, что это всё к лучшему, но где-то на подсознании она понимает: затишье перед бурей. Аня так резко вернулась в то состояние, которое у неё было до… Яблока.       Не бывает же так. Не бывает.       И всё равно игнорирует собственные мысли.       В ванную вернулась туча всяких баночек, жёлтое белье теперь не надо отстирывать каждый день от влажных пятен. Хорошо же.       Гуляют по ночному городу — печальному, серому, но родному; Аня держит её под ручку и доедает своё мороженое, пока Фенечка просто пытается хоть на секунд забыть о тревоге, которая съедает изнутри. Аня даже начала искать нормальную работу, ну откуда вообще может быть…       4. про последний раз (в самое сердце)       Аня клянётся: последний раз.       Им очень нужны деньги на аренду квартиры, а зарплата будет нескоро — они и так часто оттягивали платёж, поэтому Фенечка каждый раз боялась, что хозяйке это в один момент надоест, и вот тогда будет не до шуток.       — Мы можем…       — Так быстрее, ладно? Просто… один раз. Последний. Мне предложили очень много денег, раньше было гораздо меньше, понимаешь? Нам этого хватит надолго. Фенечка.       Фенечка сглатывает. Берёт в свои руки нежные ручки Анечки.       — Ты уверена?       Лбом ко лбу — так правильно.       — Ну конечно.       Ну конечно.       Фенечка снова оказывается на кухне; сначала всё идёт привычно: скрипы кровати, стоны, маты… Потом Аня вдруг начинает кричать — и Фенечка тут же подрывается и хватает припрятанный травмат МР-356, который всегда был тут, рядом, на случай, если что пойдёт не так. И вот пошло. Забавно: последний раз — и такое.       Раскрывает дверь на кухню, считает по секундам: раз, два, три… Дверь в спальню — выбивает.       Аня лежит в слезах и крови на полу, пока грубый и низкий ударяет то тут, то там. Слышит резкие хлопки двери и оборачивается как раз в тот момент, когда Фенечка без всякой жалости направляет травмат.       Грубый и низкий сразу слезает с Ани с подрагивающими руками. Он выглядит забавно: голый, со стоящим некрасивым членом и готовый разреветься. Фенечка опускает дуло — к ноге.       — Не кладёшь все свои деньги на стол, я стреляю, — холодно говорит Фенечка, — сначала в ногу. Не послушаешься ещё раз, дырявой будет уже голова.       Так уж они выживают.       Поэтому Фенечка всегда была за стеной.       Аня на полу, всё ещё зарёванная, вдруг истерически смеётся и откидывает голову к полу, потом — просто растекается по линолеуму: раскрывает руки и призывно разводит бедра. Фенечка не опускает дуло, но отвлекается, чтобы хотя бы понять, откуда кровь.       Течёт и течёт… Ох.       Фенечка сглатывает.       Деньги на тумбочке. Много денег. Оно всё такое же голое.       — Переводи на карту то, что не наличными, — требует Фенечка, — иначе нога, потом — рука. А дальше. Лучше. Веселее. Не дам тебе так просто сдохнуть.       Оно потеет. Член уже не стоит. В панике ищет телефон, спрашивает, на какой номер переводить, и Фенечка диктует.       В кармане джинсов уведомление — хороший, блять, мальчик.       — А теперь уёбывай.       Аня ещё громче хохочет. Фенечка пока игнорирует.       — Но вещи…       — Уёбывай, блять.       — Я…       Фенечка ухмыляется.       — С первого раза не понимаешь? Хорошо.       И снова целится в ногу, готовится нажать на курок, когда оно сбегает в страхе — уже и шмотки не так нужны.       Фенечка сбрасывает с себя всю прохладу, эту странную ухмылку и непривычное удовольствие при мысли о том, сколько же власти она только что имела над этим ничтожеством. Бросает МР-356, чтобы тут же кинуться к Ане, встать перед ней на коленях, осторожно раздвинуть её ноги чуть пошире, чтобы убедиться в своих догадках.       Лучше бы, блять, не убеждалась.       Смех сменяется слезам, потом — просто смешивается в истерику, и Фенечка тоже ревёт, как последняя дура, потому что ей так больно за Аню, ей так больно, что это всё её вина.       — Почему сразу не позвала меня, Анечка? — шепчет тихо-тихо, без капли упрёка.       Аня икает.       Захлёбывается своими же слезами.       — Девочки говорили, что он любит такое, — кое-как выговаривает она в истерике, и Фенечка осторожно переползает к Ане, чтобы уложить её голову на свои колени и мягко погладить по лбу. Он совсем горячий. А ещё волосы спутались: её красивые розовые волосы. — Поэтому и платит так много. Но потом он просто…       Снова срывается на рыдания.       — Всё хорошо, я тут, я рядом, да?       Аня разом отключается — просто засыпает под успокаивающий шёпот Фенечки. Кажется, этот день совсем истрепал ей нервы.       Фенечка ждёт какое-то время, чтобы точно уснула-уснула, а потом осторожно поднимает Аню на руки, чтобы переложить на кровать. Она не просыпается даже в тот момент, когда Фенечка нежно мажет заживляющей мазью по ровному порезу поверх старых шрамов. Заканчивается где-то на лобке. И как же Аня на такое согласилась?       Кое-как меняет постельное белье: нахуй это жёлтое безобразие, нахуйнахуйнахуй.       Всё. Конец.       Надо будет обязательно сжечь.       5. про первый раз (и последний)       После этого заканчивают — на этот раз правда.       Фенечка месяц выхаживает порез, ласково целует через бинт, пока Аня кусает губы со слезами на глазах, но зато теперь точно счастливая: у них есть шестьдесят восемь тысяч — для их ебаного захолустья это такие деньги, какие не снились Ротенбергам, блять.       Так что, когда Аня, уже совсем выхоженная и, кажется, отошедшая (снова улыбается — и эта улыбка самая красивая в мире) предлагает:       — Давай дозу? Отпразднуем конец хуйни, — она вешается на Фенечке и лижет щеку, будто предлагает не дозу, а поебаться.       Поебаться для них теперь — это просто лежать в обнимку друг с другом и говорить шёпотом до тех пор, пока обе не уснут; и это гораздо лучше, от этого гораздо больше удовольствия. Особенно после всего, что происходило последние несколько месяцев. Наверное, Фенечка ещё долго не сможет заниматься сексом. Про Аню даже страшно думать.       — Даже по карману не ударит, ну, — с улыбкой тянет Аня.       Она уже юзала: после особенно хуёвых ночей. Фенечка знает об этом.       Пару раз — это же не зависимость, да? Ну что ей сделает третий раз, да? Для Фенечки он вообще будет первым — и последним, конечно.       Соглашается.       Уже через неделю Аня притаскивает домой мефедрон.       — Эйфоретик. Вмажет так, что полюбишь весь мир, — обещает она.       Принимают вместе: романтика, блять, в рот её ебать. Вставляет не сразу, но раньше, чем Аню — и Фенечка реально чувствует это: они лижутся прямо на кухне, смеются без причины, уваливаются на холодный пол, чтобы обниматься и опять смеяться. Хорошо. Да, очень хорошо.       Спать не хочется вообще, хотя юзают среди ночи, но проходит всего часов шесть-семь — и она отрубается. Под утро. Рядом с Аней. На полу кухни.       Сначала снится что-то приятное. Тёплое. Родное. Сразу по несколько снов подряд. Потом — резко кошмары, и Фенечка подрывается в холодном поту. Руки подрагивают, голова болит так сильно, что хоть убейся, а ещё теперь не так хорошо. Нехорошо. Плохо. Хуёво.       Стонет.       Тут же думает про Аню, осматривает кухню, но.       Где же она?       Наверное, ушла в комнату.       Фенечка снова засыпает — резко, в один момент.       Ах, снова просыпается от кошмаров, но уже ближе к вечеру: теперь отрубает не так сильно, и у неё даже хватает сил, чтобы подняться и выпить воды прямо из-под крана. Шоркает ногами, пока идёт в спальню. Хочется просто упасть в кровати с Аней и…       Ани нет.       Фенечка хмурится и возвращается в коридор: обувь и ключи на месте.       Душ?       Надо проверить.       Всё ещё сонная, она идёт к ванной и открывает дверь. Пахнет… странно. Моча и кровь. Фенечка морщится. У них нет кошки, которая могла бы обосса…       А?       Опускает взгляд.       — Чего, блять?       Пара полотенец с крючками свалилось на пол. Фенечка сглатывает. Снова поднимает взгляд: зеркало разъёбанное.       Она бросается к ванне чисто на рефлексах, потому что тошнит теперь не просто подташнивает — а совсем-совсем до рвоты. Она не ела где-то сутки, поэтому в основном сблёвывает желчь.       Падает на колени: Аня голая, её вещи разбросаны рядом, а вены вспороты грубо и небрежно. Глубокие порезы на рёбрах, щеках, бёдрах… Нет.       Нет.       Снова кошмар.       Фенечка щипает себя за бедро, но не помогает, а она всё щипает и щипает, пока слезы не начинают кататься по щекам; тогда она снова распахивает глаза, ищет осколок — один, самый острый, весь в застывшей крови, очевидно, что им Аня и… Да неважно, блять, это же просто кошмар, да? Надо только побольнее…       Фенечка вгоняет осколок в ногу, но так и не просыпается.       Тогда её начинает трясти. Она со стонами боли отползает от ванной и садится на пол у стены. Смотрит. Смеётся.       Ну нет.       Дурость какая.       Невозможно же.       Осколок всё ещё в ноге.       Фенечка утирает слёзы и кое-как ползёт обратно, чтобы проверить пульс на шее — руки-то… Ох. Полностью, блять, вспороты, даже не вскрыты. Видно мясо.       Снова тошнит желчью в ванну.       Фенечка ощупывает остывшее тело, по которому уже пошли пятна, и пытается, пытается собрать растёкшуюся кровь обратно, ещё немного, Анечка, потерпи, пожалуйста, ты обязательно будешь… Снова смеётся. Какой же дурацкий сон. В жизни она бы не стала так по-идиотски поступать: собирать кровь обратно, ну где же это…       Не помогает, блять, не помогает.       Смеётся.       Рыдает.       Вдавливает осколок сильнее — ну просыпайся же, дура. Аня же там, совсем рядом, надо только…       Фенечка отползает к стене. Ванная у них тесная, так что она упирается в Аню; обнимает ноги руками, раскачивается, думает, что же делать, что же делать, как помочь. Не может же такого быть, чтобы в один день Фенечка лишилась самого дорого?       Пахнет кровью.       Пахнет смертью.       Она засыпает.