нелюбовь.

Сергей опустил голову на сложенные руки и пару раз чувствительно проехался коленом по кирпичной стене, выпуская эмоции. Голову леденил ночной ветер, казалось, вытряхивая из неё мысли, которых там и так не было. Колено заныло, но мужчину это не отрезвило. За годы работы таких мелочей просто учишься не замечать. Костенко не курил. Эта привычка совсем не присуща людям со спортивным телосложением, особенно когда работа: постоянно бегать и драться, укрываться и одновременно стараться удержать ясность мысли. Но кто объяснит, почему пачка тонкого Парламента несколько лет валялась на верхней полке в шкафу? Никто. У Сергея никого не было, никто не волновался о его жизни. Но из пачки, ранее лежащей больше для коллег по работе, регулярно стало пропадать по сигарете в день. Мужчина дрожащими руками подносит фильтр к потресканным губам и с силой вдыхает, наполняя лёгкие горьким дымом. Он чувствует, как те съёживаются, пытаясь вытолкнуть дым обратно, чернеют и медленно умирают. Из приоткрытого рта вырывается в чёрное небо маленькое белое облачко. Раз затяжка, за ней последуют другие. Всё в этом мире тянет за собой дурные последствия — факт. Чтобы принять его, Костенко понадобилось немало времени. Мозг молодого агента КГБ ещё как-то пытался отвергнуть факт, что в мире не существует разделения на хороших и плохих. Генерал ФСБ же усвоил: есть только те, кого надо сразу убить, и те, кто убьёт себя сам. На балконе лестничной клетки промозгло и сыро, но сверху отлично просматривается вся округа на километры в стороны. На площадке припозднившиеся мамочки торопливо загоняют детей в подъезды, прикрикивая. Люди спешат с работы и учёбы домой, где их ждут и встретят. У них есть жизнь, не омрачённая ничем, кроме бытовых проблем. Сергей отдаст всё, что у него есть, за подобное. Но. Его руки по плечи в крови. Он не отмоется. И не попытается. Это его путь. Мужчина выплывает из раздумий, когда пальцы еле обжигает свалившийся с сигареты пепел. Он слишком долго не стряхивал его. Приятно иногда постоять так, очищая голову и сознание. Окурок приземляется в общественную «пепельницу», которой на деле служит треснутая с краю чья-то тарелка. Кирпичи холодят локти, коими подпёрта голова. Они серые, как и весь мир вокруг Костенко. Он больше почти не видит цветов, но, о нет, это не дальтонизм. Это стальной похуизм. Похуизм. Да, это лучшее, что описывает жизнь генерала ФСБ. Но даже тут расслабиться не удаётся. Он всегда напряжён, готов отразить возможную атаку. Такова работа. Сергей стремительно оборачивается раньше, чем успевает приоткрыться балконная дверь. Вся внешне расслабленная поза приобретает напряжение. Он — животное, идущее на поводу у своих инстинктов. — Не знал, что ты куришь. В СССР такого не позволяли. Мужчина щурится и фыркает. Свет от мигающей лампочки позади вошедшего мешает рассмотреть его лицо. Но голос он теперь узнает из миллиона похожих. Откуда он может знать что-то про СССР. Его ещё не было. Паша зевает и бурчит что-то, похожее на приветствие. Выглядит он слегка комично: закутан до подбородка в тёплое одеяло, которое придерживает изнутри руками. Короткие жёлтые волосы растрёпаны максимально сильно, босые ноги шлёпают по направлению к Костенко. Генерал сторонится, чтобы не касаться сонной фигуры и задаёт единственно правильный сейчас вопрос: — Что ты тут забыл? Я уложил тебя спать. Ну, как уложил. Пару десятков минут назад Сергей небрежно кинул в вертлявого парнишку одеяло вместе с подушкой, буркнув, что в большой комнате разбирается диван, набил многочисленные карманы всякой мелочёвкой с кухни и вышел на балкон. Наручные электронные часы мигают, показывая время на тёмном экране. 00:30. Прошло несколько часов, сопровождённых мучительно медленно тлеющими сигаретами. Да-а, правда, в СССР молодой мужчина такого себе не то чтобы не позволял — даже думать боялся. Ему можно было всё…ну или почти всё. А он боялся. А теперь не боится. Жизнь откровенно играет с ним. Вершинин зевает, нетактично не прикрывая рот высунутой из-под одеяла рукой, и, не отвечая на вопрос, оживляется, когда видит ещё не опустевшую пачку. Возраст позволяет, молодость простит. Последний раз он держал зажигалку в руках на стоянке дальнобойщиков, когда столь отчаянно переживал за Лёшу, как за свою собственную жизнь. Это было так мучительно давно, что будто и не было вовсе. Сон. Кошмар. Забавно — тревога за Лёшу многократно увеличилась, а вот за свою жизнь совсем ушла. Горелов мирно посапывал в соседней квартире, не подозревая о всех волнениях за него. Вырванный из привычной жизни мальчик желал только одного — чтобы при пробуждении всё вернулось на круги своя. Что ж, его ждёт большое разочарование. Всё же не каждый день просыпаешься в квартире, снятой генералом ФСБ после того, как тебя чуть не зарубили топором. Оставлять ребят у себя в квартире Костенко наотрез отказался, аргументируя это…никак. Такому как он лучше просто не противоречить, а покорно соглашаться на любое предложение. Так он разместил их в одном из неплохих спальных районов. Остался с ними, разумеется, чтобы следить за их несчастными жизнями, а Паша остался с ним в соседней квартире, ибо не доверял и друзей вверять в руки бывшему бандиту не стал. А ну как проснётся в Костенко жажда крови и, взяв в руки автомат, тот попрётся крушить бошки всем на пути, как в Припяти, как тогда. За себя Вершинину переживать было нахуй не надо, конечно. Жёлтый фильтр удивительно гармонично смотрелся с его растрёпанными волосами. Сергей даже мимолётом отметил: корни отросли, надо бы подкрасить. — Хорошо, пропустим этот момент. Но, — мужчина развернулся корпусом к Паше, вцепляясь взглядом в его длинные пальцы: — а если там яд? Парень закашлялся. И не поймёшь, шутит ли. Всё может быть. — Тогда мы умрём вместе. Ты ведь тоже скурил. И немало походу. — Всегда мечтал умереть, — тихо хмыкнул Сергей и выдохнул одновременно с парнем, только без дыма. И почему он позволяет этому наглецу обращаться к себе на «ты»? Тишина нарушалась лишь звуком тлеющей сигареты между двумя Пашиными пальцами. Он даже держать её старался изящно, идеально. Он всё делает идеально — Костенко понял за то время, пока анализировал поведение подростков, наводил справки. Нет, знает. Откуда-то. Словно знает этого нескладного парня всю свою жизнь. Всё также оставаясь повёрнутым к мальчишке, Сергей покусывает губы, устремляя взгляд на мигающие вдали звёзды. Он ненавидит такие моменты. Ненавидит, когда что-то не понимает, и всей душой он старается вникнуть, проанализировать, разобраться. Сейчас он чувствует себя внутренне слабым. Да кто ты такой, Павел Вершинин? — Может, уже расскажешь, кто ты такой? Много времени прошло с момента знакомства, — звучит в воздухе вопрос. Прошло больше времени, чем ты думаешь. Больше двадцати лет. Паша вздыхает, сетуя на то, что его умиротворённую идиллию прервали, и тушит окурок о кирпичи, бросая его вниз. Пока тот летит, чтобы разбиться о землю, Паша наблюдает за ним, втайне желая также. Он опять не ответит? Костенко уже злится — ненавидит неподчинение. — Могу сказать, что я — тот, кто знает тебя лучше, чем кто-либо, — наконец произносит парень. — К примеру, я знаю все твои контакты, твой старый адрес, что ты никогда не завтракаешь перед работой, что у тебя никогда не было любви в жизни. И последнее ударяет по больному. Возможно он просто ткнул пальцем в небо, но попал, сука. Родителей Костенко не помнит или не желает помнить. Он был не нужен никому и никогда. Молчание затягивается. Вершинин желает хоть как-то вывести стального генерала на эмоции. Его уже заебал этот похуизм. Стоило столько пережить, чтобы что? Да при убийстве всех его друзей эмоций у Костенко было в разы больше, чем сейчас, когда он равнодушно смотрит на собеседника, слыша, но не слушая. При допросе в Припяти у Костенко был настоящий ураган эмоций, и Паша не представлял, что будет вспоминать этот судьбоносный момент с такой теплотой. Ему просто нужна поддержка. Понимание. Для всех он бессменный, бесстрашный и хладнокровный лидер. Даже для Ани, которая до этого момента, казалось, была единственной, кто способен насквозь разглядеть парня. Но Сергей видит в его потускневших глазах заблудившегося в тёмном лесу своего отчаяния маленького мальчика, которому пришлось рано повзрослеть. Почему видит? Да он ведь такой же. Они оба не по своему желанию взяли на свои плечи груз ответственности за чужие жизни. Они никогда не признавали этого, но они одинаковые. Тогда, в СССР, им в голову не пришло бы и мыслишки, что их судьбы так тесно переплетутся, пытаясь стать одним целым. Паша со свистом выпускает весь воздух из лёгких, внезапно осознав это. Не стоило смотреть в его глаза, и не утони потом в своих слезах. Костенко барабанит пальцами по кирпичной кладке, не мешая парнишке судорожно приводить дыхание в норму. Он ничего не понимает, ничего не знает, но чувствует, как внутри Паши расползается открытая чёрная дыра, поглощающая остатки всего светлого, что было в мальчике. Они чувствуют друг друга. Вершинин отходит назад, в тень, открывая рот, как рыба, в попытке что-то выдавить. Но тогда рассказывать придётся слишком много. Ведь Сергей до сих пор видит в нём лишь аномалию, парня, чудом выжившего после нападения Киняева на беззащитного младенца. — С тобой всё нормально? — наконец соизволил спросить Сергей, помахав рукой перед носом Вершинина. Странный вопрос для бесстрастного генерала. И тут внутренняя настороженность уходит на второй план. Он чувствует, что от парня не исходит никакой угрозы, только растерянность. Непонятно, правда, из-за чего. Паша поднял на него глаза. «Просто давай помолчим. Всё потом.» Посылая эту мысленную просьбу, он безучастно прикрывает глаза и опирается на стену. Одеяло падает, оголяя торс. На парне только домашние штаны Костенко, которые оказались велики в талии, но зато доставали всего лишь до середины голени. Плевать-плевать. Ветер холодит кожу, словно пытаясь оставить в реальности, напомнить, что ты ещё живой. Ты ещё чувствуешь. Глубокие вдохи. Мысленно сосчитать до пятидесяти, сбиться и начать сначала. Сергей услышал его мысленную просьбу. Мужчина наконец позволяет себе отпустить мысли и отворачивается, подставляет беззащитную спину. Кладёт локти на ледяные кирпичи, опускает голову вниз. Этаж высокий, так и разбиться недолго, если быть таким неаккуратным, но это не самое страшное, что может случиться. Ни одному, ни второму уже нечего терять. Они настолько не доверяют друг другу, что доверились. Пусть Вершинин выстрелит в спину, пусть скажет что-то едкое, потребует вернуть домой, пробьёт печень, — Костенко ему разрешает. Сука, генералу, ФСБшнику, убийце, в конце концов, хочется кому-то доверять. Или хочется умереть. Но предугадать Пашины действия не под силу даже тому, кто, кажется, подсознательно знает о нём всё, хоть и не осознаёт пока ещё этого. Парень, не пытаясь подобрать одеяло, чтобы укутаться, тихо подходит сзади, заставляя спину Костенко напрячься, но лишь подтягивается на руках и садится на невысокий подоконник, свешивая ноги на улицу. Во всех движениях скользит неаккуратность. Сергей чуть двигается от него. Этот парень рушит его привычный строй жизни, пробуждает подавленные давно чувства, и от этого не по себе. — Поверь, скоро всё закончится, и ты всё поймёшь, — безучастно раздаётся сбоку. Ветер теребит отросшие волосы, забираясь в них шаловливыми ручейками. Плоский живот покрывается мурашками. Штаны задрались. Но парень ещё не закончил. — Мы каждый день жалеем о том, что делали в прошлом, верно? — Костенко медленно кивает, не понимая, куда тот клонит. О да, он знает, какого это — жалеть о содеянном. — Пожалеть о сделанном завтра — лучше, чем пожалеть о том, что ты этого не сделал, хотя мог. Вершинин двигается ближе к краю, опасно нагибаясь вниз. Сергей, повинуясь инстиктам обхватывает неожиданно горячее тело за пояс, двигая обратно к себе. Пустые глаза смотрят за его действиями. В них давно не было видно ни одной эмоции. Костенко судорожно вдыхает, только сейчас осознавая, что задержал дыхание. Потерять этого парня нельзя. Он — ключ к разгадке, и этот ключик мужчина будет хранить до своей смерти, чего пока ещё не осознаёт. Но следует продолжение: — Поэтому позволь, я пожалею об этом только завтра. И Сергей не успевает отреагировать, спросить, возможно накричать за такое отношение к собственной жизни, что хочет сделать уже давно. Он чувствует на своих губах тёплые, сухие губы Вершинина. Немыслимо изогнувшись, опасно балансируя на краю жизни, Паша аккуратно захватывает поочерёдно нижнюю и верхнюю губу генерала, чувствуя на языке горький привкус от большого количества сигарет. Сердце разрывает грудную клетку к хуям, но парень обхватывает чужие плечи руками, прижимается ближе — и чувствует напротив то же самое. Шершавые руки Костенко лежат на его талии, не отпуская. После этой ночи они оба не будут прежними — но они потеряли себя уже давно. Через приоткрытые ресницы Паша улавливает, как Сергей вздрагивает всем телом, не веря в то, что происходит. Но глупо скрывать, что этот поцелуй необходим обоим. К чёрту всех — нужно забыться. Нелюбовь. Спасительная соломинка в океане сомнения и загадок. Поцелуй не пошлый и мокрый — нежный. Медленный. Тягучий. Они привыкают друг к другу, заново знакомятся, изучают. От Паши неуловимо пахнет гелем для душа, а у Костенко очень красивые глаза вблизи. Вершинин приоткрывает рот, позволяя проникнуть глубже. Это самое нежное, что было в жизни генерала. Паша прав: незачем жалеть о том, что ты сделал. Лучше жалеть о том, чего не сделал. На краю многоэтажки сегодня растворятся друг в друге два человека.