И я не буду больше ждать
Я лучше перестану спать
И буду тихо умирать
[Люди Надоели - Молчат дома]
Я неимоверно виноват перед тобой. Виноват больше всех остальных, больше неисправной системы и ужасной погоды. Меня не покидает ощущение, что я мог всё остановить, вытащить тебя, найти верное решение. Но снова и снова мои убеждения приводят к одному - поздно.
***
Небо всегда тянуло тебя, Сереженька. Ты светился пуще солнца, поднимая голову перед каждым полётом, вглядываясь в голубизну, сравнимую только с твоими глазами. Ты смотрел на небо, а я на тебя и каждого тянуло к своему предмету обожания. Я каждый раз выделял несколько минут для тебя, выходя на улицу в любую погоду, даже тогда, когда хотелось спрятаться в своём кабинете и не высовываться до наступления весны. После нашего странного обряда, ставшего традицией, мы закуривали, поражаясь друг другом с немым вопросом "Как это можно курить?". Не смотря на это, пряча замёрзший кончик носа в моём пальто, ты незаметно впитывал этот ядовитый дым. Глупо полагать, мой милый, что я не замечал, как ты нюхаешь меня. Вдыхаешь духи, которые обычно сам и дарил, каждый раз поражаясь точному попаданию при выборе. Ты всегда говорил что так пахнет дом. Что же, в таком случае мой дом пахнет выглаженной формой и зелёными яблоками, которые ты всегда грыз на завтрак под шварканье яичницы на сковороде, периодически скармливая мне дольки между долгими поцелуями. Так я и оставался стоять у аэропорта, провожая взлетающую железную птицу, за штурвалом которой неизменно сидел ты, и ощущал как кончики ушей горят не то от мороза, не то от мыслей о твоих поцелуях.
Иногда, когда я долго упрашивал тебя не улетать в долгие перелёты, а ты своевольничал и я оставался один, то где-то в душе загоралось желание подпортить тебе настроение. Весь вечер я мариную себя в вине или того хуже - коньяке и как только получаю от тебя сообщение о заселении в номер, твой телефон начинает разрываться от бесконечных сообщений. Во мне просыпается тот юноша, что влюблял в себя каждую молоденькую даму, на которую ложился глаз, и тебя с ног до головы осыпает заигрываниями, комплиментами и извращёнными фантазиями. Обожал видеть как ты пропадаешь из сети, вероятно, бегая по номеру в поисках салфеток, а затем звонил мне и позволял слышать твои стоны и скулёж о том, как тебе не хватает меня рядом. Это работало из раза в раз, мой милый. Вечером следующего дня, успев вернуться с рейса и отоспаться, ты валил меня на постель, стоило мне преступить порог нашей квартиры. Я ещё долго буду ругать тебя за испачканную семенем рубашку, бросая её в стирку, а затем буду покрывать синяки на твоём теле мазью, свято веря, что засосы волшебным образом исчезнут.
Мы оба любили самолёты. По разному, но безусловно любили. Если для меня было достаточно наблюдать за величием этих машин издалека, за панорамными окнами аэропорта, между бесконечной беготней от кабинета к кабинету, то тебе это созерцание было сродни пытки. Словно самую вкусную для ребёнка конфету спрятали за стеклом. Ты ни за что не дотянешься, хоть и попытаешься протянуть руку, обижено опустив глаза. Ты любил быть по другую сторону баррикад. Сидеть за приборной панелью, зная её лучше своего организма. Любые датчики для тебя были давно кристально понятны и ты явно разбирался в этом лучше меня. Будь у тебя возможность, ты бы бросился в небо на собственных крыльях, мой милый, оставив всё земное и материальное. Для меня же каждый полёт был личным адом. Уши закладывало, голова раскалывалась, а сердце пропускало удар от любой тряски. Было совершено не до созерцания прекрасного устройства, всё мысли занимала паника. Пусть я знал всю вероятность удачного приземления, все соотношения катастроф и вышележащие факторы. Наверное, предчувствие тревожило меня за долго до страшных событий. Но даже если бы я знал обо всём заранее, то остановить тебя было невыполнимой задачей. Посади тебя на цепь, ты бы разгрыз любой сплав и нырнул бы в омут с головой, бросив меня на пепелище моей привязанности к тебе. Я не виню тебя, ни в коем случае, знал на что шёл, открывая для тебя своё сердце.
Ты, ведь, такой ветреный мальчик. Такой спонтанный, полный амбиций и желаний. Ты совсем не любил приземляться, ведь это значило, что снова придётся ждать следующего полёта, что бы почувствовать лёгкость и отпустить все переживания. Тебе не нужен был психолог, ведь ни один специалист не мог излечить душевные раны так, как это делало небо. А вот больное горло и постоянные хрипы приходилось брать на себя. Твоя извечная дурная привычка не закрывать шею меня жутко раздражала. После долгих морозов ты сваливался с простудой, со скандалом брал больничные и не смотря на всю свою злость, - Будто это я заразил тебя, правда, Сергей? - прижимался ко мне после того, как я возвращался с работы. Ты вечно любил говорить что от меня в такие моменты пахнет аэропортом, хотя это скорее был запах разлитого в салоне авто кофе в попытке повторить с тобой ту самую сцену из дешёвого порно. Иногда в душе появлялось эгоистичное желание, что бы ты простужался чаще, ведь так ты всегда был рядом и напоминал котёнка, ходящего хвостиком за своим хозяином. В такие вечера мы забирались с тобой в постель и пересматривали старые документальные фильмы об авиакатастрофах, не забывая обсудить как можно было их избежать. Ох, это дотошная придирчивость и вера в то, что находясь на их месте мы бы обязательно смогли предотвратить трагедию... Наверное они меня и сгубили, мой драгоценный.
Я дивился тому, что ты родился человеком. Словно, где-то в небесной бухгалтерии что-то напутали и вместо того, что бы стать огромным боингом где-нибудь в ангаре, ты родился человеком и попал в мои крепкие объятия. Что же, ты в какой-то мере походил на настоящий самолёт: такой же крепкий, вызывающий восторг, корпус, который хотелось целовать, пока ты сонно барахтался и просил не щекотать, умение так же грациозно показывать своё превосходство, гордо задрав точёный нос и безотрывная связь с небом. Если мои мысли были правдой, то я был готов быть твоим аэропортом. Быть тем, кто укроет от невзгод и всегда примет с распростёртыми объятиями. Лишь бы ты вернулся, лишь бы приземлился на ВПП, сверкая огнями в темноте не меньше, чем своей обворожительной улыбкой. Вернёшься ведь?
***
День снова начинался со скандала. Ты назвал меня старым параноиком, а я тебя конченным авантюристом. Как же я жалею о каждом сказанном тогда слове. Как можно было только подумать о таком? Помнишь, что я тогда ляпнул? Наверное, помнишь. Такое ты вряд ли забудешь, потому что у меня перед глазами до сих пор стоит картина еле блеснувших слёз в твоих глазах и оглушительный хлопок входной дверью. Я ужасный эгоист, мой милый, славный мальчик. До сих пор не могу простить себе, не могу.
"Можешь поселиться со своими самолётами под одной крышей и отмечать годовщину с ними же."
"Кому ты нужен будешь инвалидом?"
"Врасти в свою чёртову железку, что б тебя по частям вытаскивали."
Каждая сказанная фраза била по тебе как хлыст. Мне мало руки оторвать и изрезать язык лезвием, что бы окупить ту боль, которую я причинил тебе.
Как бы я хотел снова вернуться к утреннему разговору и просто молча согласится с тобой, отпустить в этот чёртов рейс и забыть о своих желаниях хотя бы на минуту. Но в душе что-то шептало: не отпустил бы, никогда, ни за что. Дело было даже не в сорванных планах на нашу годовщину, которую я так долго планировал, нет. Я словно заранее знал обо всём, ощущая, как шестое чувство внутри бушевало. Приезд в аэропорт тоже ничего хорошего не принёс. Метеорологи, связисты, секретари окружили меня, треща про нелётные условия и всю ненадёжность рейса, у которого буквально всё шло не так, как нужно с самого начала. Вьюга нарастала всё больше, да так, что ВПП едва успевали очищать, компании постоянно получали жалобы о том, что машины некуда парковать из-за огромных сугробов и всё больше рейсов было отменено. Внутри даже появилось злорадство: ты никуда не улетишь, как бы не хотел и останешься со мной, в тёплом аэропорту. Но, кажется, у судьбы уже были другие планы на тебя. И без того подпортившая в последнее время свою репутацию компания решила рискнуть, запрашивая разрешение на перелёт. Компания, в которой ты работал, Серёж. И конечно, что можно было придумать лучше, кроме как поставить на этот рейс своего лучшего КВС? А кто у нас лучший пилот, милый мой? Самый ответственный, самый опытный? И кто тебя тянул только, неугомонный?
Отчаянные попытки предпринять хоть что-то, заканчиваются сбором стопки отказов. Я привёл неоспоримые аргументы, ссылаясь на погоду, единственную рабочую полосу и экстренную работу всего персонала. Всё, абсолютно всё должно было быть по моему, но, мой ангел, ты опять всё испортил. Теперь ты не выглядел таким расстроенным как утром, вовсе нет. Теперь ты метал искры в каждого тебе неугодного, а особенно в меня. Сжатые до выступающих венок руки, повышенный тон голоса, выделяющаяся нижняя челюсть - весь твой вид говорил о неимоверной ненависти ко всему живому. Знаешь, ты тогда напугал даже меня.
Особенно меня. Весь мой коварный план втоптан в грязь и осыпан отборным матом. Что толкало тебя в тот полёт? Гордость? Мой глупый мальчик, ты всегда отличался темпераментом.
Самое сложное - оставаться при своём холодном уме и хотя бы внешнем спокойствии. Управляющий аэропортом нёс ответственность за каждую душу и стабильную работу всей системы. Мне всегда нравилось чувствовать эту важность, сидя в своём кабинете перед панорамными окнами, разглядывая прилетающие и улетающие самолёты. Оттуда даже они казались маленькими и никчёмными, по сравнению со мной. Хотелось бы мне погрузится в подобные мысли, но единственной фразой на повторе крутилось твоё "Встретишь старость в эгоистичном одиночестве". И казалось бы, откуда ты мог это знать? Как ты смог взглянуть в будущее, мой милый? Все попытки отвлечься от тебя приводили к тому, с чего я начинал с начала. Мой маршрут состоял из трёх пунктов назначения: длинный стол диспетчера, который каждый раз недовольно закатывал глаза, видя меня на пороге, кабинет метеорологов, которые суетились, но сообщали, что облачность не такая и большая, что бы вызвать у тебя заметные трудности, и мой кабинет, в котором вообще-то должна была кипеть работа над проблемой огромных очередей и забитых залов ожидания. Однако единственное, что кипело, так это моя голова. Нет, что ты, я не сомневался в твоём профессионализме, ни в коем случае. Я сомневался, что, вернувшись, ты уже вряд ли когда-нибудь заговоришь со мной.
Твоё молчание - вот что было страшнее всего на свете. Ты всегда решал наши споры криками, повышая голос, словно желая что бы тебя наконец услышали. Такие ссоры обычно и заканчивались так же, на повышенных тонах, но уже в другой атмосфере, а ты не нависал надо мной двухметровой шпалой, а стоял на коленях, уткнувшись в подушку лицом, красным то ли от злости, то ли от возбуждения. Молчание же было твоим пределом, как девятый круг ада, но голову замораживало не озеро, во главе которого восседал Люцифер, а тотальное игнорирование моего существования. Ты долго лелеял эту обиду, даже не смотря на меня в эти дни. Спать предпочитал в холодном зале, не садился со мной за один стол и молился всемогущему табелю полётов, что бы тебя воткнули в самые долгие перелёты, не желая, видимо, дышать со мной воздухом одной квартиры. Будь твоя воля, ты бы собрался и умотал куда-нибудь на Юпитер, лишь бы не видеть мою "наглую морду", но мы слишком давно морально женили себя друг на друге, что бы вот так резко распрощаться. Что бы прекратить твою молчанку, я выхаживал тебя всё это время: когда бы ты не возвращался домой, на столе всегда стояла ваза со свежими цветами, твои любимые ликёрные конфеты и записка с кучей извинений. У тебя всегда было несколько стадий принятия этих ухаживаний: первые дня два я находил записку, порванную на мелкие клочки, и нетронутую пачку сладостей, чуть позже ты демонстративно морщился, проглатывая алкогольную начинку, а записки бесследно исчезали, вероятно, прятались в твоём ежедневнике,
ну, или ты их сжигал, сука. Окончательную стадию прощения мы праздновали с тобой бутылкой вина, и разбором полётов, причём не самолётов, а наших отношений. Ты молчал лишь первые несколько минут: наблюдал как я открываю бутылку, сбрасываю с себя пиджак и нарочито томно вздыхаю. Пара глотков и ты снова начинаешь мне улыбаться и блестеть своими ясными глазами. За всё время ты напомнишь мне ещё пару
сотен раз о том, что я не прав и вообще мудила, а я, согласный на всё, виновато улыбнусь и налью тебе ещё вина.
Сможешь ли ты снова мне улыбаться, Серёж? Не думаю. Этот полёт вырвет тебе язык и, как окажется, крылья. Но тогда, сидя в кабинете связистов, я не хотел об этом размышлять. Ведь нас обрадовали замечательной новостью: самолёт приземлился, пусть и со второго круга, зато какого искусного. Только ты, Нечаев, так мог. И только ты мог быть таким стервятником, который сбрасывал все мои звонки. Я мог бы понять, если бы ты был занят осмотром самолёта или подготовкой к полёту обратно, но нет, ты принципиально отказывался меня слушать. Как я это понял? Да потому что сообщение ты всё-таки напечатал. Откровенное такое, длинное, нецензурное, прям Пушкин в лучшие свои годы. Только вот ничего поэтичного там не было, от слова совсем. Куча оскорблений в мой адрес и обещания с прилётом обратно собрать все вещи и съехать из квартиры. Были ли у меня основания верить тебе? Ещё как были, Серёж.
За панорамными окнами значительно потемнело. Солнце не успело сесть, лишь облака поторапливали его, закрыв собой как шторой. Это поселило переживания не только в метеорологах, но и во всём персонале. Жизнь в этом муравейнике замерла. Новые самолёты не приземлялись, кружа над аэропортом и выбирая временную посадку в других местах, опасаясь такого ненадёжного пристанища, а подготовленные к рейсу оставались неподвижны. Где-то была слышна ругань экипажей, которые остались заперты на своей работе на долгие, мучительные часы. Дети хныкали, устав от ожидания и их родители с трудом сдерживали себя от сумасшествия, держа едущую крышу всеми четырьмя конечностями. Мне хотелось выть не меньше, чем избалованные младенцы, от жгучего чувства тревоги. Оно тошнотой проходилось от горла до кружащейся головы и обратно. Я готов был выпить рюмку чистой валерьянки залпом, лишь бы это прекратилось и я снова мог пользоваться своим трезвым умом. Я маялся от безделья, царапая стены и обивая пороги специалистов, словно они могли сказать мне больше, чем пять минут назад. Во мне поселился червь, поедающий изнутри. Имя ему было совесть. Ты был совершенно прав, осыпав меня оскорблениями. Я заслужил каждое из них, несомненно. В голове роились мысли о том, как вымаливать прощение у тебя по прибытию. Ты ведь не простишь, даже не подумаешь. Пинок под дых выбивает из меня блестящие слёзы, плотным, колким кольцом сворачиваясь на горле. Как бы я хотел обнять тебя и громко всхлипнуть, осыпая извинениями, походящими на жалобный вой. Мне было стыдно покупать твоё прощение дорогими подарками или хитростью, мне хотелось раскается перед тобой, встать на колени и пообещать держать язык за зубами. В голове всплыли картинки того, как мы сбежали бы с тобой из этого мерзкого холода. Куда-нибудь, где небо круглый год радовало бы нас своей чистотой. Я бы наконец набрался смелости и сделал тебе предложение. Это звучало как идеальный план, светлый, как и ты, мой мальчик.
Но всё ведь когда-нибудь вернётся в прежнее русло. Так и я вернулся в свой промозглый кабинет, поймав себя на моменте поисков идеального для тебя обручального кольца. Вернулись былые эмоции и шум, отвлекающие меня от кропотливого занятия. Ты ведь знаешь как я не люблю, когда меня отвлекают? Ты, наверное, больше всех остальных заботился о том, что бы меня не дай бог не беспокоили, когда я работаю. Но в этот раз даже ты решил изменить своим принципам, мой милый. Этот вечер окончательно испортили ты и твой самолёт, будь он не ладен. Одно лишь "У нас ЧП" выводит из себя, а в голове сразу появляется объяснение неясной тревоги. Серёж, я всё ещё не могу простить тебя за это, чёртов ты упрямец.
Не прощу я и эту зиму, раскинувшую плотные, непроходимые облака и туманную полосу, через которую "ты бы вряд ли увидел даже сигнальные огни". Именно эта фраза прозвучала тогда у огромного экрана, отображающего погодные условия. Рядом толпились метеорологи, связисты, сотрудники безопасности, диктуя своё мнение, пытаясь перекричать диспетчера, который спорил с тобой, словно он мог повлиять на твоё упрямство. "Мы не долетим до другого аэропорта!" - Вдруг доносится до моего слуха сквозь гам.
"Горючее на исходе, дайте нам разрешение на посадку, или никто из нас не долетит"
"Я смогу посадить самолёт, у меня получится."
"Нам больше некуда спускаться, нас не хватит на второй круг"
Мне до холодного пота было страшно подумать, что ты собрался провернуть на этот раз. Что ещё за завиральная идея, Сергей? Один из метеорологов тянет меня за плечо, обращая на себя внимание. Честно, в этом горячем, напряжённом воздухе я хотел забыть про свои нравы и принципы и подобно дикому зверю наброситься на него. Но я благосклонно склоняю голову, вслушиваясь в его наставления. "Дмитрий Сергеевич, они действительно порядочно провисели в воздухе, прежде чем мы объявили чрезвычайную ситуацию. У нас нет другого выбора, кроме как согласиться и дать разрешение на посадку." Где-то внутри, на подкорке в истерике бьётся перфекционист, верещащий, что это не по правилам и вообще, кодекс вам в глотку, летите на святом духе. Но на деле, претерпевая собственные убеждения, я соглашаюсь, призывая дать разрешение на посадку. Уверен, я почти услышал, как ты покрыл нас трёхэтажным матом, но выдохнул, добившись своего, пусть и потеряв время. Руководители полётом замолкли, позволяя диспетчеру давать тебе указания и терпеливо нависали сверху, получая в руки только чистую удачу, но не более, что им могло помочь успокоиться и смириться с тем, что ты мастер своего дела.
"Снижайтесь до семидесяти метров. Посадка будет осуществляться по курсу двести тридцать градусов, правым кругом. Сергей, туманность... Не будьте упрямцем!"
"Захожу на посадку в соответствии со схемой, встречайте. Ебучий туман, ничего не вижу. Двигаюсь на ощупь, блять. Вхожу в глиссаду."
"Сергей, приземляйтесь с перелётом метров на триста, в начале видимость хуже. Включили вам "молнию", ориентируйтесь по ней, сместите курс на два градуса"
Наблюдая за электронной картой, я жутко напрягся. Нос твоего излюбленного боинга шёл уж через чур левее полосы, что жутко напрягло меня и сместив диспетчера, я наклоняюсь к микрофону.
"Серёжа, уходи на второй круг, пожалуйста, послушай."
"Дмитрий Сергеевич, шли бы вы вдоль по ипподрому со своими советами, сам разберусь."
Как же хотелось приложить тебя о приборную панель, да посильнее, что бы мозг на место встал, впервые за тридцать два года. Но мне оставалось лишь красноречиво взглянуть на диспетчера и отклониться от микрофона, вслушиваясь в голос твоего второго пилота, диктующего высоту, приближающуюся к высоте принятия решения. Ты не слышишь меня, Серёж. Ты упрямый, чёрствый, эгоистичный. Никогда не прощу тебя за это.
"Видим огни, продолжаю посадку."
Теперь твой голос звучал словно у капризного ребёнка, который делал всё по своему из личной вредности и желания показать родителю что он больше от него не зависим. Вот только я не твой родитель, эта ситуация явна не та, в который ты можешь своевольничать, а ты всё так же зависишь от меня, полностью подчинённый своей любви.
"Блять, туман! Где ваша хвалённая молния? Нихуя не вижу."
"Сергей, уходите на второй круг? Сергей? У вас самолёт влево уходит, за приборами следите! На второй круг, немедленно."
"Бараны ебучие! Вижу землю, беру штурвал на себя. Повторяю, второй пилот Филатова, беру штурвал на себя. Выхожу на второй круг."
В наш спор вмешивается твой второй пилот, ставя точку в твоём упрямстве и решении проблемы. Я утомлённо выдыхаю, словно это я сидел за штурвалом и тянул чёртово управление собственными силами. Я медленно опустился в кресло, слыша чёткие распоряжения о поднятии судна на второй круг, но вдруг вместо них появляется ругань между вами, шум, визг пассажиров на фоне и возглас старшей стюардессы Катеньки. Вот её то я меньше всего желал слышать, вспоминая, как ты бесстыдно заигрывал с ней после очередной нашей ссоры.
"Прекратите снижение!"
"Убрать шасси. Блять, пиздец нам, долетались."
Но, кажется, это меньшее, что сейчас должно меня беспокоить, потому что вместо голоса Ларисы я снова слышу твой, удивительно спокойный и стыдливый. Такое спокойствие совершенно не вязалось ни с общей обстановкой, ни с предсмертным визгом человеческих жизней, которые меня совсем не заботили.
"Дим, прости меня, пожалуйста. Правда, прости. С годовщиной тебя."
Неимоверный треск из динамиков действует как удар шока, подрывая меня с места. Вцепившись в стол диспетчера, который уже успели окружить управляющие полётом, метеорологи и все, кому было не лень, я, сминая бумажки и погодные прогнозы, будь они не ладны, пытался достучаться до тебя, получить хоть слово, но ты упёрто молчал, предоставляя нам возможность услышать все звуки в кабине, вплоть до методичных щелчков приборов и рёва мотора.
Всё обрывается. Резко я перестаю слышать и то, что доносилось из динамика и крики в кабинете. Руки немеют, больше не находя в столе опору, а ноги становятся ватными-ватными, словно я повяз в сплошном киселе. Голова пошла кругом, словно на карусели и я уже перестал понимать, где стол, с чёртовым динамиком, где сотрудники аэропорта, пытающиеся докричаться до меня, а где потолок, светильники которого превратились в сплошное звёздное небо. В голове мешаются заученные указания из лётного кодекса, выдержи из прочитанных сегодня новостей и вырванные фразы из криков диспетчера, но самая главная, почти как путеводитель по жизни, звучит фраза "Ты упрямый, чёрствый, эгоистичный, но мой чёрт возьми. Ты весь, полностью и целиком мой и я никому тебя не отдам." Всё, что звучит в моей голове после этого, настолько неважно, что я принимаю решение больше в этом не участвовать и отключаюсь. Я не слышал ни звук удара самолёта о землю, ни вой сирен, ни твой последний возглас, мой милый мальчик.
Всё, что случилось после, я узнал со слов своего зама, который сидел у моей койки и заикающимся голосом старался объяснить, что же на самом деле случилось.
"Несмотря на попытки экипажа избежать столкновения, из-за дефицита высоты боинг врезался в землю правее полосы и на удалении семидесяти пяти метров от её начала. Сперва в землю врезалась передняя стойка шасси, так и не успевшая войти в корпус самолёта, которая врезалась в бруствер арыка, из-за чего отделилась правая плоскость крыла. Самолёт развернуло вокруг продольной оси, а затем протащило сквозь лесополосу, при этом фюзеляж и левая плоскость крыла разломились на несколько частей. Возник пожар, в котором самолёт частично сгорел. В общей сложности борт протащило на пятьсот двадцать пять метров и остановился он лишь на заснеженном поле в шестистах метрах от полосы. Из девяноста пяти пассажиров и восьми членов экипажа выжило лишь тридцать два человека: тридцать пассажиров, включая трёх детей и два члена экипажа."
Сухо заканчивает Михаэль, откидывая кудряшки с лица и закрывая папку с постановлением экспертов. Его лицо выражает максимальную неловкость, словно он сыпал соль на мои кровоточащие раны, а я просил ещё и ещё. Лежа под капельницами, я выглядел неимоверно жалко, пытаясь самостоятельно повернуться или взять дрожащей стакан с водой, пряча за этим жестом слёзы, которые неконтролируемо текли по щекам, путаясь в небритой щетине. На мою просьбу рассказать о экипаже он долго отнекивается, сминая белое одеяло в попытке остановить моё любопытство. Но под тяжёлым напором он сдаётся и вновь заглядывает в документы, лежащие на его худощавых коленях и тут же захлопывает их, словно чтение с бумажки могло оскорбить ваши души.
"Екатерину вынесли самую первую, она выпала в щель треснувшего самолёта и борт протащило по её ногам. Восстановить их не представлялось возможным... Ампутировали."
Екатерина всегда гордилась своим прошлым. Куча золотых медалей, грамот, фотографий, старых платьев, в которых она выступала, остались пылиться в её доме. Она и стюардессы то пошла из-за своей выносливости и красивых ног, но при каждой удобной возможности не забывала упомянуть о своих успехах в танцах.
А теперь ты даже стоять не можешь, Катюш.
"Лена была в правой части фюзеляжа. Её череп пошёл трещиной после того, как в неё воткнулся штырь, на котором держался подголовник кресла. Говорят, она выжила чудом, но осталась, как мне объяснили, "овощем". Это и на жизнь то не похоже. Остаться инвалидом... Дмитрий Сергеевич, не берите на свой счёт. Простите."
Леночка так хвалилась своим высшим образованием и должностью и с презрением поглядывая на мужчин, которые смотрели на неё как на что-то инородное в истории авиации. Она затыкала выскочек за пазуху, грозя им кулаком на язвительное "пилотка". Наверное, эта сильная, стойкая духом женщина могла стать великолепным примером для подражания.
Лен, а вспомнишь ли ты теперь хотя бы своё имя?
"Витя... Виктор Петров. Его голову нашли отдельно от тела. Скорее всего её оторвало из-за придавившей его шею арматуры, упавшей сверху в последствии разлома самолёта."
Это всё, что Мишелю удаётся выжать из себя, потому что после с его стороны слышны только всхлипы и тихие извинения за свою несобранность. Оказывается, не только я потерял что-то невообразимо ценное в этом полёте. Только в отличие от нас, Серёж, эти двое обхаживали друг друга со всей нежностью, показывая преданность к друг другу и выглядели как наивные влюблённые. Витя даже начал учить родной язык возлюбленного, радуясь каждому комплименту с гремящим, чуть грубым акцентом. Ему было искренне смешно от того, что его порицали за "женскую" профессию и обычно он оставлял таких умников в луже оскорблений и чокнутого смеха.
Вить, больше на твоём лице не расползётся излюбленная, самодовольная улыбка.
Штокхаузен торопливо оставляет папку на моей койке и покидает палату, утирая горячие слёзы, что текли по лицу против его воли. Всё, что мне остаётся, так это взять папку и раскрыв её, полистать до самого важного.
Ты никогда не отличался маленькими размерами, ангел мой. Твой рост под два метра заставлял меня не то что задирать голову при разговоре, приходилось тянуть тебя за шиворот, что бы ты наклонился и услышал всё то, что я тебе говорил. Это выглядело неловко и нелепо, но мне даже нравилось тянутся к тебе, такому недосягаемому, за объятиями и поцелуями. и как только комиссия пропустила тебя, такого шкафа, имея чёткие ограничения по росту? Но, кажется лишь я один восхищался твоими параметрами, потому что когда твоё выплавившееся в панель приборов тело пытались достать, на тебя осыпалось куча матов. Ты совершенно не хотел покидать своё пристанище даже являясь сожжённым и переломанным заживо. Вытаскивали тебя, кто бы мог подумать, по частям. Обгорелый, уже не похожий на тебя, а скорее на своеобразный пазл, труп достали спустя долгих два часа. Они отделили твоё тело от самого ценного в жизни, безжалостно назвав часть твоей души металлоломом. Я бы наступил на их наглые рожи, раздавив их фарш, но, к сожалению, я не могу теперь даже встать на ноги. Я оказался прикованным к инвалидной коляске. Кто бы мог подумать, но твой голос, который я так любил, довёл меня до инсульта. Вот только на фоне трагедии, потрясённый горем старик, не вызвал ни у кого ни капли переживаний и вспомнили обо мне слишком поздно. Ноги мои парализовало и теперь больной, сломленный и безработный я лежал в холодной больничной палате, не зная, кому я теперь нужен. И был ли я кому-нибудь, кроме тебя, нужен? Наверное, нет.
***
Прошёл год с той злополучной зимы. Я давно съехал с нашей прошлой квартиры, не в силах видеть на каждом углу напоминания о тебе: корзинка с яблоками на столе, которые я толком и не ел, а покупал по привычке, словно надеялся, что снова услышу их сочный хруст с утра, висящая в прихожей, излюбленная тобой, дублёнка, в которую ты влезал как только на улице холодало, чёртовы модели самолётов, которые ты монотонно клеил по вечерам. Я спрятал это всё по коробкам в пыльном чулане и поклялся больше не доставать их, забыть как страшный сон. Машину я тоже продал. Было смешно, сидя в коляске, слушать причитания покупателя о том, что у меня нет причин продавать такую прекрасную технику. Ну вот и казалось бы, то ли лыжи не едут, то ли я... Вот нахватался я твоих фраз, теперь и похвастаться чистым, литературным языком не могу. Всё в твоих придурковатых, грязных словечках.
Я очень виноват перед тобой. Я так и не осмелился прийти на твои похороны. Мне было страшно смотреть в глаза твоей матери, что так походили на твои, словно она могла набросится на меня, обвинить в твоей смерти, а я б послушно согласился. И в чём бы она была не права? Что бы не говорили эксперты, Штокхаузен или полуживая Катя, я ни на долю секунды не перестану винить себя. Если бы я только знал, что всё могло обернуться так, ты бы ещё был со мной.
До сих пор, лёжа в тёмной спальне я чувствую рядом с собой твоё плечо, твой силуэт, твоё тепло. Я представляю как мы с тобой сбежали из этого холодного города, оставив всё и всех позади. Ты бы обязательно примерил на себя роль жениха и стоя под венцом, обязательно бы согласился разделить со мной остаток жизни.
Серёж, прости меня - в пустоту зимнего неба попрошу я, но ты гордо промолчишь. Ты не слышишь меня, значит не слышит никто. В прошлом наша зима и белое крыло. У меня есть только ты и мороз. Я уже смирился.
***
Я неимоверно виноват перед тобой. Виноват больше всех остальных, больше неисправной системы и ужасной погоды. Меня не покидает ощущение, что я мог всё остановить, вытащить тебя, найти верное решение. Но снова и снова мои убеждения приводят к одному - поздно. Поздно о чём-то думать, потому что крышка твоего гроба уже давно плотно прибита. Где твои крылья, которые так нравились мне?
