Касание

Тэхён, ошарашенный и не до конца понимающий, что произошло, медленно поднимает испуганный и мечущийся взгляд на растерянного, не менее охваченного паникой Чонгука:    — Это что такое? — ищет в глазах ответы, которые не спешат быть озвученными, и хочется кулаками стучать в грудь напротив. Он начинает, заведомо обрекая себя на неминуемое внутреннее опустошение, беспорядочно махать руками перед собой, словно сквозь фантом или плод своего извращённого воображения, пытаясь ухватиться хоть за что-то, но его сжатые ладони создают только сквозняк. — Я сошёл с ума?    «Если и сумасшествие, то, видимо, оно у нас одно на двоих», — сглатывает неприятный ком Чонгук, постепенно заставляя себя принять случившееся и быстро принять решение о последующих действиях. Но не пытается увернуться, как бы помогая Тэхёну достоверно и по горячим следам убедиться в том, что видит, но не чувствует, прекрасно понимая его смешанные эмоции. При всём, с досадой осознавая, что вечно бежать от этого никак не вышло бы. Тэхён не сможет его коснуться, сколько ни маши и ни моли Вселенную смиловаться.    

«Никакое пламя или шквальный ветер

не в силах разрушить то,

 что человек хранит в потаенных

уголках своей души».

— Всё, чего я от тебя прошу, — звучит с явным перебором в эмоциональности, пока взвинченный Чонгук суетится по своему рабочему кабинету, — это передать моё приглашение. Если письма ничего не значат, то я готов и этот вариант испробовать. Порядком утомил этот без конца повторяющийся разговор, в котором они с Чимином никак не могут прийти к общему решению уже больше часа. Была бы возможность сдаться, он без сожаления так бы и поступил, но, к собственному разочарованию, слабость перед человеком, из-за которого начался спор, сильнее стыда за повышенный тон и упрямство. К тому же, это беспокойство — своего рода якорь, не позволяющий окончательно впасть в уныние. — Ты ещё сам не выдохся от этого? По сочувствующему и уставшему взгляду Чонгук видит, что Чимин и рад сказать что-то более утешительное, но понимает, что мутный эффект от его неискренности будет кратковременным, а в итоге и бесполезным. Для Чонгука очень ценна прямолинейность, примерно так же, как и услуга, о которой он Чимина просит. Пять лет Ким Тэхён упрямо отмалчивается от писем с просьбами о встрече, и маловероятно, что в этот раз он, получив словесное приглашение, согласится прийти. Непоколебимость запредельного уровня, а Чонгук до сих пор не может себя простить, что по его вине Тэхёну и приходится быть непоколебимым. В конце концов, имеет на это полное право. — Знаешь же, что вряд ли сработает, — чеканит с тяжелым выдохом Чимин уже заученную фразу даже без вопросительной интонации. Удивительно, что он до сих пор ещё раздражённо не хлопнул дверью, а выбирает и дальше испытывать собственную нервную систему. «Не пытайся добить, и сам неплохо справляюсь», — хочется фыркнуть, но на этот раз Чонгук смиренно прикусывает язык. Не время цапаться, да и толку со скандала не будет. — Обещаю, что, если и в этот раз ничего не выйдет, я прекращу стараться снова заслужить его внимание, — он останавливается посреди кабинета и смотрит в неопределённую точку расфокусированным взглядом без искры, выглядя при этом до жути поникшим и действительно собирающимся смириться с чувством отвергнутости. Видимо, даже у бессмертных рано или поздно умирает надежда.  Голос переполнен тоской и немного хрипит, но как бы трудно ни давалось говорить, это нужно выплеснуть. Чонгуку временами помогают откровенные разговоры с Чимином, наверное, из-за его способности слушать, которая редко встречается. Он не сидит рядом, коротая время и не цепляясь за тему, а вслушивается и стучит по плечу ладонью, когда совсем накрывает. Даже сейчас смотрит понимающим взглядом, пусть и никогда не участвовал в любовных драмах в главной роли. — Можешь не верить, но да, я устал стучаться в дверь, за которой уже пять лет не слышно ничего, кроме тишины. Знаешь, я бы даже обрадовался, если бы от этого страдала исключительно моя задетая гордость. Но дело же не в ней. «Для столкновения нужны двое», — будут писать потом в книгах, не зная, что первым пришёл к этой мысли Чон Чонгук.  — Для людей такой промежуток времени более, чем существенен, и не выглядит, как одна минута из миллиарда других, — добавляет и надеется, что Чимин если не почувствует, то хотя бы представит, о чём он именно говорит. — Меня тянет к Тэхёну, понимаешь? Не знаю, просто чувствую, что если не с ним, то ни с кем не смогу стать близкими людьми. Завтрашний вечер — моя последняя надежда. После сказанных слов он отворачивается, пытаясь незаметно спрятать своё хмурое лицо и ощущая в помещении гнетущую лично на него в данную минуту ауру Чимина, уже собирающегося утешать. Не надо Чонгука утешать, и без того тошно... Похлопывания по плечу тут бессильны. Хотя, теоретически, реши так сделать Тэхён — утешить, в реальности не желающий даже один-единственный раз уделить и полчаса своего времени, реакция была бы вовсе другой. Всё складывалось бы иначе, будь он немного благосклоннее к чувствам Чонгука. — Не пытаешься ли ты намекнуть, что эта вечеринка будет громче остальных потому, что будет последней? — Чимин с подозрением смотрит, а Чонгук прячет в карманы брюк дрожащие руки. Ответа не следует и вопрос не повторяется — всё и всем предельно ясно. Далеко не в первый раз Чонгуку приходится уговаривать Чимина отправить приглашение, а в этот раз — позвать лично, и тот неохотно, но всякий раз поддаётся после «я должен объясниться перед ним». Каждый год, месяц, каждую неделю, зная наперёд — Чонгук будет сидеть допоздна на крыше своей огромной и забитой людьми виллы, откуда видно весь двор и главные ворота, высматривая, не встречает ли прислуга Тэхёна. А ближе к утру, просидев на улице до рассвета, он закроется на весь день в своём кабинете, нырнув в нерешённые дела, лишь бы не мучаться мыслями, что никто этой встречи не желает, кроме него самого. Чонгуку хорошо известно чувство покинутости ровно так же, как и надежда, даже если может показаться, что эти понятия несовместимы. — Я схожу к нему, — всё же прозвучало долгожданное, вырвавшее Чонгука назад в реальность. — Завтра утром, чтобы точно застать дома. Не дожидаясь реакции, Чимин тихо закрывает за собой дверь кабинета и вскоре садится за руль автомобиля, держа путь домой, когда Чонгук, подойдя ближе к панорамному окну, провожает его взглядом со второго этажа. Он не успел поблагодарить, но обязательно это сделает, даже если их план не сработает.  После того, как жёлтый свет фар отдаляется от зоны видимого, а луна в небе начинает подниматься выше к звёздам, вдалеке виднеется маленький мерцающий зелёный огонёк в тумане у причала на противоположном берегу залива — прямо от дома Тэхёна. Каждый вечер он загорается и светит до рассвета, вселяя в Чонгука надежду, что горит именно для него. Быть может, этот огонёк и есть то звено, не позволяющее сдаться, но об этом остаётся в неведении даже Чимин. Хочется, чтобы было хоть что-то, объединяющее только их с Тэхёном двоих.  

«Так мы и плывем вперёд, против течения,

а оно неустанно 

сносит наши утлые челны в прошлое».

В будущем эту эпоху назовут «Ревущие двадцатые» — время, когда Нью-Йорк проживает свою лучшую жизнь. Биржевые индексы растут и люди увеличивают свои капиталы, устраивая по этому поводу бурные концерты джаза и праздники победы над заурядностью жизни, что перерастают в настоящий фурор.   Новоиспечённых миллионеров мало беспокоит скачущий вес их кошелька, куда пачками складываются после удачного похода в казино деньги и откуда же они исчезают на шикарные вечеринки, в которых не до приличия и морали. Скромность уступает место вычурности и эпатажу, что не может не побуждать пользоваться возможностью погромче выкрикнуть о себе в социум. У женщин появляется мода к курению и коротким стрижкам, их шеи и кисти рук обвешаны баснословной стоимости ожерельями и браслетами из жемчуга, а мужчины же хвастаются друг перед другом своими бывалыми успехами на фронте Первой мировой и не выходят на улицу без укладки, сделанной гребешком и с новомодным лосьоном. Люди, как обезумевшие, вдобавок к внешней роскоши, разбрасываются в воздух всем, чем только обладают для показа, не задумываясь, что в итоге даже если им будет принадлежать всё внимание мира, это не сможет спасти их от одиночества. От которого все, сломя головы, стараются убежать. Иначе выражаясь, в толпе одинаковых каждый стремится казаться особенным. Но по итогу каждый особенный затмевается другим особенным. Чонгук же не считает себя особенным, отнюдь, хоть и знает, что именно в таком свете его выставляет общество. В прессе почти нет о нём информации, но разговоры по городу и за его пределами не прекращаются. Всё, что дозволено знать людям — только имя, без подробностей. Да никто докопаться до подробностей и не пытается. Ничто не мешает «светским» говорить, что своим внушительных размеров состоянием он обязан крупному наследству, или утверждать, что он состоит в преступной банде, подпольно торгующей несанкционированным спиртным в барах Нью-Йорка «под прилавком». Чонгук не реагирует на слухи о себе, ни подтверждая их, ни опровергая, а только молча всё проглатывает и ждёт неизбежного ветра перемен. К счастью, он не верит в вечность таких вещей, как сплетни.   Однажды Чон Чонгук просто появился, если верить всё тем же слухам, из ниоткуда, но «сразу при золотых слитках», а пять лет назад и вовсе начал устраивать на своей роскошной загородной вилле на берегу Нью-Йоркского залива вечеринки, которые до него ещё никому не удавалось устроить. «Частично, в этом есть и правда», — думает Чонгук, слушая от живущих в городе байки о себе, что всегда забавляет.  Возле статных ворот его особняка каждый субботний вечер припаркованы автомобили актёров Бродвейского театра, знаменитых кинорежиссёров, восходящих звёзд эстрады и простенькие мопеды студентов, удравших с вечерних занятий, чтобы хотя бы недолго побыть причастными к жизни богачей. Во дворе стабильно на каждый уик-энд настолько не хватает места, что пеплу от сигареты негде упасть, но это ни коем образом не помогает справиться с ощущением одиночества в толпе. У Чонгука есть всё и даже больше, а среди одинаковых, где каждый стремится казаться особенным, чувство бессмысленности собственного существования гложет временами до нестерпимого. Пусто находиться в мире, в котором от смысла мало что осталось. Ему нет дела до собственных вечеринок, как и всем, кто на них появляется, до него самого. Им интересно приписывать хозяину тусовок военную службу на стороне советских или же заказные американским правительством убийства, но спроси хоть кого-то, как выглядит он и, к примеру, какого возраста, никто не ответит. Проще же облепить незнакомца, до которого как ни старайся — не дотянуться, выдуманным бредом, нежели попытаться понять его душу. Некоторые люди не понимают своей же сущности, чего уж говорить о какой-то там душе незнакомца. А до этого надо ещё разобраться, есть ли таковая вовсе. Чонгук не появляется на своих вечеринках, а только прячется на крыше, запретив туда пускать гостей, которых даже не звал, а они сами пришли ради бесплатного развлечения, и выискивает взглядом единственного, к кому был бы до безумия рад спуститься и показать каждый уголок этой виллы, если того только захотят. Мысли о человеке постоянно путаются в голове, чем бы и когда он ни занимался. От них появляется ощущение его присутствия рядом, будто хотя бы для него Чонгук, если хорошо постарается, может оказаться важным. Особенно со вчерашнего вечера это чувство топит лёд и пробуждает лавины под рёбрами. Только ему Чонгук вот уже пять лет шлёт приглашения, всякий раз надеясь на визит, ради которого и устраивает свои вечеринки. Он буквально кричит этим, что хочет его видеть, но Тэхён упорно делает вид, что не слышит.   С самого утра Чонгук не может найти себе места, указывая прислуге носить телефонное устройство везде за собой, куда бы ни пошёл, ожидая важный звонок; с пяти часов носится по дому и пытается занять себя бессмысленными делами, но отвлечься всё не выходит — только с новостями от Чимина станет спокойнее. Он успевает сыграть сам с собой в гольф на лужайке, поплавать в бассейне и даже пообедать в тишине перед тем, как по всему обеденному залу наконец раздаётся трещащий звон. Чонгук последние несколько часов жил предвкушением этого момента, а в данную минуту, отложив столовые приборы и застыв у аппарата, от волнения не может взять себя в руки, чтобы поднять трубку.  Ещё вчера казалось, что выпустить Тэхёна из своего сердца — задача из рода выполнимых, но сейчас страшно принять факт, что, возможно, сегодня не только его сердце принудительно опустеет, но и дарующий надежду зелёный огонёк перестанет мерцать. Страшно услышать, что имена «Чонгук» и «Тэхён» никогда больше не будут звучать сразу друг после друга. — Да, — всё же решается, несмотря на только повысившийся уровень нервозности и накатывающей бури паники, — я слушаю. «Сегодня в восемь вечера Ким Тэхён подъедет к главным воротам», — Чонгук внимает каждое слово и тут же мысленно повторяет его, пытаясь уловить смысл и поверить в правдивость услышанного. Но в ушах назойливо стоит белый шум, что даже в висках больно отдаёт. Внутри уже кипят почти забытые эмоции, энергии становится больше и вдохи, которые Чонгук крайне редко осуществляет, делаются чаще. В голове не укладывается, что спустя столько времени Тэхён изменился во мнении. Это слишком хорошо для правды. Трудно убедить себя, что с этого момента действительно всё будет меняться, пусть пока и не понятно в каком направлении — кто знает, может, Чонгуку решили лично в лицо сказать, что в его чувствах не нуждаются. Но об этом не хочется думать. После того, как мечта почти оказалась руках, Чонгук просто не вынесет, если она безвозвратно исчезнет по его вине. Снова. — Спасибо, — видел бы Чимин сейчас его лицо, исказившееся в плохо сдерживаемой улыбке. — Моя благодарность не имеет границ. Как тебе это удалось?  И правда, что же понадобилось такого сказать, чтобы переубедить Тэхёна, стойко державшегося своей позиции отстранения так непозволительно долго?  — Просто сказал, что сегодня твой день рождения, — ровным тоном отвечает Чимин, будто это обычное дело. — Не переживай, я не называл возраста. — Ах, не стоило, — внезапно, как от реальной боли, шипит Чонгук. — Понимаешь, это же могло стоить нам последнего шанса... — Но у нас всё получилось, — парирует в ответ Чимин, не дослушивая вялых возмущений. — Скоро вы встретитесь.  Всё ещё звучит, как пакости фантазии, но Чонгук понемногу начинает свыкаться.  — Да, встретимся, — подтверждает больше для себя, а затем кладёт трубку.  Он поднимает голову к часам и внутренне вздрагивает, когда видит, что до приезда Тэхёна осталось менее пяти часов. Горничные должны успеть везде прибраться и как следует подготовить особняк к вечеру, что они, собственно, и так делают в преддверии каждых выходных, следуя приказу обустроить всё к приёму гостей. Но сегодня ни у кого в этом доме нет права на халтуру и малейшую ошибку, допущенную по случайности. И дело ведь не в дне рождения Чонгука, о котором он давно не вспоминал — когда долго живешь, становится скучно вести счёт своим годам, — просто... сегодня он будет проводить этот вечер с Тэхёном, да. — Месье, будьте добры подойти, — Чонгук подзывает дворецкого, мгновенно реагирующего на зов. — Распорядитесь к сегодняшнему мероприятию повесить у главного входа вывеску, на которой должна быть подпись. Чтобы чётко и далеко было видно. — Какая конкретно нужна подпись, господин?  — Ну, знаете, тройка с двумя нолями после, — хмыкает под нос своим мыслям, уткнувшись взглядом в пол, и не чувствует непонимающего и одновременно заинтересованного взгляда на себе. — Проследите, чтобы моя просьба была точно выполнена.  — Вы имеете в виду «триста»? — уточняет дворецкий.  — Именно, месье, — выходит даже как-то слишком воодушевлённо. После услужливого «как скажете, господин», Чонгук остался бы наедине с надоедливыми мыслями, насколько же он стар для этого мира, в большом и пока ещё пустом зале для приёмов, но с улицы сразу за уходом дворецкого гудит клаксон, оповещающий о первом прибывшем госте. Нет и капли удивления, что Чимин приехал раньше всех, что даже хорошо — с ним настроиться на нужный лад и успокоиться будет легче, по крайней мере, так Чонгуку кажется. — Ты вовремя, — встречает Чимина в приподнятом настроении, заметному по едва уловимому блеску во всегда тёмных глазах. — Рад видеть тебя таким... — с лёгкой улыбкой в ответ, — живым. Чонгук от услышанного не сдерживается от тихого смеха. Неужели Ким Тэхён так на него влияет, при этом не успев сделать чего-то большего, чем принять приглашение, для подобной реакции? Неужели благодаря ему Чонгук выглядит живым? Это удивляет и восхищает. Оставшееся время до восьми вечера проходит в особняке суматошно: прислуга бегает по комнатам, выглаживая каждую гардину, а во дворе стоит гам из-за шума газонокосилок и фонтанов, настраиваемых рабочими. Чонгук, уже одетый в костюм холодного чёрного цвета из фрака с высокой талией и классических брюк, ходит по пятам за каждым, стараясь проконтролировать все процессы своими подсказками: как правильно садовникам стричь кусты и под каким углом поварам нарезать фрукты. Так он старается справиться с тревожностью, что что-то может пойти не так, ведь ничего не знает о Тэхёне: что нравится в интерьере, какое любимое у него блюдо, чем можно удивить и обрадовать — ничего не знает. Весь перечень — сплошная загадка. Чонгуку страшно что-то упустить, недоглядеть, всё должно быть доведено до идеала для лучшего впечатления. Но ещё страшнее за своё поведение, когда Тэхён окажется рядом. Вдруг Чонгук напугает его своей несдержанностью? Уже не посчитать, сколько раз за пять лет в голове обрисовывались сцены, где они долго разговаривали, и Чонгук рассказывал, что не слал бы приглашений, если бы не грелся теплом, коим Тэхён одарил в их последнюю встречу.  «С Вами, господин, будь это возможным, я бы хотел провести вечность», — сказал он, не подозревая, как сильно эти слова впились острыми когтями в самое сердце Чонгука. А ведь он даже не верил, что оно есть. Собственноручно копался холодными пальцами в груди в поисках сердца, но ни разу не удавалось нащупать что-то похожее. Оказывается, там была только мнимая пустота. Если не сердце, то всё равно что-то дрожит. Для Чонгука вечность — невзрачная обыденность, для Тэхёна — недостижимость. Тэхён — человек, и, не узнав настоящего Чонгука, он дал ему право мечтать о совместной бесконечности, в которой не будет сжирающего изнутри одиночества. Одиноко же не потому, что рядом никого нет, а из-за собственного страха привязаться. Каждый раз при знакомстве с новым человеком никак не получается избавить себя от навязчивых представлений, что рано или поздно придётся присутствовать на его похоронах. А Тэхён взял, и надломил ранее кажущийся нерушимым стержень своим «провести вместе вечность». Чонгук знал, что дословно всё не свершится, но рискнуть он был готов не раздумывая. Тэхён зацепил тем, что видит в нём человека, с которым не страшно навсегда остаться. Солнце по небу медленно катится ближе к горизонту, а большой двор, размером в несколько сотен гектаров, стремительно наполняется гостями. Вода в фонтанах начинает смешиваться с первым пролитым игристым, пока обладатели вип-ячеек в центральном банке Нью-Йорка, не прикрываясь, обмениваются визитками, а сопровождающие их дамы из кожи вон лезут ненавязчиво упомянуть перед другими, куда они со своими супругами собираются отправиться в грядущий отпуск.  По всей улице, застроенной домами «высших членов общества», слышна мелодия живого исполнения композитора, кличущего себя живым потомком Бетховена. Её слышно и на крыше, где сидит Чонгук, не изменяя традиции и принципам. Одному уютнее. Он по привычке не моргает и не отводит взгляда от стоящего у главных ворот и весело болтающего с каким-то джентльменом Чимина, который сам вызвался подождать там Тэхёна, чтобы потом провести внутрь дома.  Время как раз скоро перевалит за восемь вечера.  Чонгуку кажется, что после выдоха он видит перед своим лицом лёгкую дымку пара — должно быть, ожидание постепенно сводит его с ума, и он находится в галлюцинации. Когда чего-то сильно хочешь и долго ждёшь, не исчезает ощущение, что от томления ты уже насквозь пропитан своими мыслями и по большей части состоишь только из них, отложив повседневность и рутину на дальний план. Чонгук, как огромный комок из перемешавшихся чувств — ещё немного, и вспыхнет. Голова и так постоянно гудит в любую свободную минуту догадками о жизни Тэхёна, что с ним происходит, когда в очередной раз за день он вспоминает о нём, чем вообще занимается и о чём думает. Кажется, Чонгук уже давно отсутствует в реальности, заперев себя в своём выдуманном мире и проживая день за днём по сценариям с разным сюжетом, которые в конечном итоге должны вытечь в единственную счастливую концовку. Так жизнь кажется немного легче. Но сейчас ему уже плохо от себя: внутри здорово колотит и пальцы ковыряют ногтями ткань на брюках.   Ну где же ты ходишь, Тэхён? Их взгляды случайно цепляются друг за друга, когда только вышедший из такси Тэхён поднимает голову вверх — куда показывает ему встречающий Чимин ладонью осторожно, чтобы никто посторонний не заметил. В этот момент неожиданно Чонгука охватывает резким холодом, будто он в одну секунду лишился защитного слоя в виде одежды. Будто сквозь весь визуальный шум, присутствующий вокруг в самый разгар богатой тусовки, Тэхён даже на расстоянии видит перед собой его ничем не прикрытую душу и чувствует всё сразу, что с ней происходило за последние пять лет. Чонгук не привык к подобным ощущениям, ему становится тесно в собственном теле, хочется выпрыгнуть из него и сбежать от липкого взгляда. А Тэхён продолжает смотреть, только на мгновение отвлёкшись на огромную вывеску, о которой днём просил дворецкого Чонгук, но его лицо при этом не отобразило каких-то отличительных эмоций. Он не выглядит злым, напряжённым, вообще не понятно, если честно, что испытывает, от этого и становится ещё больше не по себе.  Чонгука, наконец, настигла грубая реальность, которую он не может переписать и проконтролировать. Пока всё, конечно, идёт по задумке, но это не обеспечивает стопроцентный контроль. Этот — реальный — Тэхён, будоражащий одним только взглядом, одет как с иголочки: в аккуратный и с минимумом элементов велюровый светло-голубой костюм, ещё и с природной завивки локонами на голове, когда другие в силу моды мучаются с их выравниванием. До безумия красив и точно выделяется из толпы, хотя, возможно, Чонгук просто перестал видеть кого-то, кто не он. Да, с появлением во дворе Тэхёна и правда теряется смысл в затее праздника — ни Чонгуку, ни Тэхёну, судя по тому, как он молча проходит мимо всех, кто его приветствует и предлагает вместе выпить, всё это не нужно. Толпа точно здесь не смотрится, не вписывается в момент. Чимин тоже поднимает голову вверх, пока они с Тэхёном направляются к дому, и зная, что Чонгук в силу своих особенностей точно услышит, буквально шёпотом спрашивает: — Ты готов, если мы сразу поднимемся на крышу? Чонгук в ответ молчаливо кивает и удерживает концентрацию на слухе, прислушиваясь. Сперва слышны разные голоса со странным акцентом, после — стук каблуков подвыпивших и неуклюже танцующих артистов, а где-то на фоне, совсем неприметно, доносится голос Тэхёна: — С кем ты говорил только что шёпотом? — интересуется у Чимина. — С тем, кто тебя пригласил сюда, — спокойствие и минимальная восприимчивость к неловким ситуациям Чимина не перестаёт поражать. — Он и на такое способен... — уже себе под нос удивляется Тэхён. «Чёрт», — ругательство едва не вырвалось, хотя дико хочется начать рвать на голове волосы. Самое страшное — напугать Тэхёна собой, своим естеством. Чонгук не должен его сразу ошарашивать тем, что может навсегда изменить его восприятие мира. По крайней мере, не стоит этого делать резко, не дав времени осознать и принять. От собственных метаний становится дурно и в разы возросшее желание сбежать от всего не помогает привести себя в чувства.  

«Нет смятения более разрушительного,

нежели смятение ума,

мыслящего незатейливыми штампами».

Тёплый ветер шумно дует в трубы, свистит в них, и раздувает на крыше пух с деревьев, когда Чонгук снова обостряет слух и улавливает приближающиеся шаги. За время ожидания, не только сегодня, он шагами уже тысячи раз успел измерить всё свободное пространство на крыше и наизусть знает, сколько шагов вмещается вдоль и в поперёк. Тэхён поднимается один, ничьих шагов больше так отчётливо не слышно. Холодные ладони потеют и то сжимаются в кулаки, то разжимаются, когда железная дверь скрипит и на мгновение надоедливый шум вечеринки внизу становится громче.  — Здравствуйте, — тихо оповещает о своём присутствии Тэхён, скромно остановившийся у двери. Чонгук пять лет этого ждал. Он стоит неподвижно возле самого края, лицом ко двору, и сильно жмурится, чтобы сосредоточиться на боли в глазах и отвлечься от волнения и страха. — Я пришёл, — «к Вам», на этот раз чуть громче окликает, хоть и рвано после этого выдыхает. Вряд ли волнуется, быть может, просто по телу пробежали мурашки от смены температуры — на крыше сквозняк. Как детский робот со встроенным механизмом, которых Чонгук видел с десяток в игровой комнате сына Чимина, он медленно разворачивается, не сгибая коленей, и внутренне радуется, что удалось остаться на ногах при таком манёвре. — Здравствуйте, Тэхён, — говорит, а сам не слышит своего голоса.  Напряжение словно разлетелось вместе с ветром и добралось до неба, располосованного после множества взорвавшихся фейерверков — между ярким сиянием звёзд тёплой майской ночи сверкнула искра. Чонгук никогда не умел контролировать погоду своим настроением или чем-либо другим, но это действительно напоминает магию. — Я рад Вас видеть, — опрометчиво срывается с губ, как секрет, который нет терпения хранить. — Рады? — Чонгук сбит с толку и не находит лучшего способа избежания неловкой паузы, кроме как переспросить. Вдруг не то послышалось. — Да, рад, — Тэхён делает небольшой шаг вперёд, выпрямив спину и спрятав руки в замок за ней, — уже начал сомневаться в том, что наша встреча когда-нибудь произойдёт снова. Услышанное приводит в большее замешательство. О чём идёт речь? Что значит «начал сомневаться, что встреча произойдёт»? Чонгук, несмотря на искренне желание понять, не может сложить пазлы и путается в вопросах, которые хочет задать. К горлу подступает ком, а воротник на рубашке давит, мешая делать полноценные вдохи. Когда волнение слишком сильно охватывает, дыхание иногда выручает, но не в этот раз. — Что Вы имеете в виду? — первое, что удалось сообразить. — Я ждал этого вечера не меньше Вашего, поверьте, — весьма решительно и без замедления отвечает Тэхён. Его тон как-то уж слишком быстро сменился. Только сейчас становятся заметными сведённые брови и поджатые губы, что явно не отображает счастливую или просто нейтральную эмоцию. Что-то похожее присутствует и у самого Чонгука, о чём он, конечно, не задумывается — не до этого сейчас. — Но, видимо, так и должно было случиться. Должно было пройти пять лет, чтобы Вы провели столько бессонных ночей и решили, действительно хотите ли провести со мной короткий промежуток из собственной вечности. Чонгука обливают кипятком сходу, он ни черта не понимает.  — То есть, ты специально мучал меня своим молчанием, чтобы проверить что-то? — внутри начинается маленькая буря, но прояснение нужно начать хотя бы с чего-то. Даже незаметно для себя он перешёл на «ты». — Не что-то, Чонгук, а я должен был убедиться, что моя жизнь с тобой не закончится для нас болью и разочарованием, — вдруг срывается Тэхён, абсолютно никак не стараясь скрыть своих эмоций. Лицо искажено в обиде, а глаза шире раскрываются. Чонгук совсем такого не ожидал и точно не планировал подобного разговора, и всё, что он решается сделать — подойти ближе, оставив расстояние только для мелкой струи ветра между ними. Они одного роста, поэтому не выходит избежать зрительного контакта. Он не в силах верить тому, что видит, когда в глазах Тэхёна отражается, словно изнутри, боль, которую последние пять лет каждый день Чонгук наблюдает в зеркале. Сменившимся настроением Тэхёна сложно не заразиться — всякий трепет от предвкушения за секунду улетучивается, как непрошенный гость. — О какой боли ты говоришь? — ладонь Чонгука тянется к щеке, красиво румяной — что присуще только людям, — но в сантиметре от неё замирает в воздухе, приняв полусогнутое очертание, будто этого расстояния не осталось. Но оно всё равно присутствует даже в мелочах. О какой боли можно говорить, если одно ожидание принесло столько горечи? Зачем Тэхён подверг их такой участи только из-за своего странного видения будущего, чего нельзя предугадать? Грош цена одной боли другой. Почему будущее с Чонгуком должно закончиться разочарованием? — Коснись, прошу, — Тэхён снова сводит брови и зажмуривается после того, как не почувствовал касания, и с ресниц неосторожно падает маленькая капля, стекающая по щеке, до которой не дотронулся Чонгук. — Ты же знаешь, что не могу, — голос противно хрипит и у самого Чонгука картинка перед глазами мутнеет от подступающей влаги. Когда в последний раз он плакал? Плакал ли вообще когда-нибудь? — Я очень хочу это сделать, но не могу. Хочется расшибить кулаком бетон под ногами.  — Что тебя сделало... таким? — «призрачным». В книгах же пишут, что призраков нельзя коснуться и почувствовать. После глубокого выдоха Тэхён опять заглядывает через глаза в душу, но в этот раз и сам раскрывается: в тёмных зрачках Чонгук, на удивление, замечает своё мутное отражение.  — В один момент я просто начал существовать, — начинающаяся гроза в небе перебивает. — Наверное, наверху здорово над этим посмеялись. — Наверху? — не понимает Тэхён. — Я не знаю, в кого ты веришь, поэтому обобщил всех сразу, — грудь начинает чаще вздыматься от понимания, в какое русло заходит разговор. Чонгук не знает, готов ли к этому. — Не верю в богов, забавляющихся судьбами живущих на Земле.   На это и нечем возразить. — То есть, ты никогда не рождался? — Тэхён меняет тему и гулко сглатывает. Ему тоже неприятно это обсуждать, но время тянуть уже давно закончилось. — И, подозреваю, никогда уже не умру, — дополняет Чонгук, не найдя ни одной причины умалчивать. К сожалению, все рано или поздно умрут, кроме него, и это нельзя исправить. Пока ещё ни один из способов от этого избавиться не сработал. — Поэтому я и боялся стать ближе, — Тэхён сокращает расстояние, но не чувствует характерного для человека исходящего тепла. Чонгука словно физически нет. — Когда-то я точно оставлю тебя в этом мире, и не будет никакого «вместе и навсегда». Ты увидишь мою старость, а однажды... — Прекрати, — невозможно продолжать это слушать.  — Нет, — всякое начатое требует завершения. — Пойми, что меня в конце ждёт только пустота. Я не знаю, что с нами станет. — Вот именно, — сдержанность в очередной раз проигрывает. — Нельзя узнать, что будет после. Думаешь, мне не известно, что ты — лишь на время? Я полностью отдаю себе отчёт в том, что «мы» неизбежно закончимся. И неужели лучшим решением было потратить впустую сколько времени, а не жить... Просто жить, Тэхён?.. Гроза не предвещает ничего хорошего. Ветер, набравшись сил, мечется по бескрайности и крадёт у появившихся из ниоткуда ночных туч первые капли дождя. Чонгук не чувствует холода, но видит, как Тэхён неосознанно съеживается.  — Можно тебя обнять? — за его настроем оказывается весьма сложным уследить. Наверное, это стоит принять за «‎прости»‎. — Как? — Чонгук никогда раньше не пытался ни с кем обняться, только был сторонним наблюдателем сего действия. — Просто сделаю из своих рук круг, а ты как раз окажешься внутри него, — впервые за всё время на лице появляется лёгкая, но ободряющая улыбка. — Ты исполнишь мою тайную мечту, если сделаешь так, — признаётся Чонгук, чувствуя в груди жар, там, где «‎нет сердца»‎. Тэхён делает, как и сказал до этого — поднимает руки, и они оказываются по бокам от плеч Чонгука. Это непривычно и до безобразного неловко, но испытываемые чувства перекрывают всё сковывающее и мешающее: страх, новые искры в небе, джаз, доносящийся снизу, и дождь, создающий из кудрей Тэхёна мокрые вихри. В любом образе безумно красив. Тэхён следит за его выражением лица, выискивая хотя бы намёк на сопротивление, и, наконец, образовывает вокруг Чонгука кольцо из своих рук. А он невольно прикрывает глаза и пропитывается происходящим. Однозначно, когда наступит то самое пугающее Тэхёна «после», это воспоминание будет всплывать самым первым. Почему-то, уверенность в том, что всё тяжелое со временем сотрётся из памяти, а теплота останется навсегда, не отпускает. Всё-таки, неверным будет утверждать, что «они» — на короткий срок, это уж с какой стороны смотреть. В Чонгуке они будут вместе всегда, начиная прямо с сейчас. Дождь усиливается и Чонгук не сразу вспоминает, что для людей переохлаждение может обернуться простудой. Гости уже минут как десять назад переместили веселье в дом, не догадавшись просто разъехаться по домам.    — Пойдем внутрь, — предлагает, отказываясь от порыва пошевелиться. Ничего страшного не случится, если Тэхён случайно заденет — абсолютно ничего не произойдёт, даже мир не перевернётся, но смущать или расстраивать этим совсем не хочется. — Могу я спросить? — Тэхён размыкает кольцо и отступает на полшага.  В преддверии очевидного и, честно сказать, ожидаемого, ответом следует короткий кивок. — Уже давно понятно, что ты... не похож на других, — не удивительно, что подходящие слова трудно подобрать. — Кто ты, Чон Чонгук?   На вывеске с яркой подписью, исполненной в точности, как было приказано дворецкому этой виллы, и мокнущей под начавшимся крупным ливнем, чётко указано, сколько уже Чонгук не может ответить даже саму себе на этот вопрос. Странно, что он хотя бы в своей реальности не сомневается. Первым к выходу обратно в дом идёт Тэхён, успевший промокнуть и обнимающий себя от холода. Хотелось бы его собственноручно согреть, но не об этом, нужно обязательно поискать в гардеробной сменную одежду. Непогода, о которой с утра синоптики не посмели и заикнуться, разыгралась не на шутку. Чонгуку ничего не грозит, а вот Тэхёну это может обойтись недельным постельным режимом. Спускаясь по мраморным ступенькам, Чонгук мысленно готовится подозвать дворецкого и дать указание о завершении праздничного вечера. Стенам особняка пора уже отдохнуть от порядком наскучившего балагана. Взгляд цепляется за седую макушку среди остальной прислуги, как вдруг, поскользнувшись и пропустив ступень, Тэхён путается в ногах и стремительно летит по лестнице. Чонгук срывается за ним, не успев подумать о том, как собирается помочь. Касания между ними невозможны, он не сможет даже подхватить. Но это ни коем образом не останавливает — резко накативший страх за Тэхёна не оставил времени для логических умозаключений.  Возможно, мир всё же перевернулся, или смех наверху прекратился — перед всей публикой в зале Чонгук, за мгновение до соприкосновения Тэхёна лицом с полом, хватает за локоть, будто не его спасает, а сам себя. Невозможное вдруг стало возможным именно в час, когда необходимость в его осуществлении достигла наивысшего уровня. Где-то в другом конце зала из рук наблюдающего за всем Чимина выскальзывает бокал, осколками разлетаясь по мрамору. Чонгук впервые в жизни смог дотронуться до кого-то. — Благодарю, — отряхивает костюм Тэхён, пытаясь прогнать от себя шок.  Ещё ничего не понял. Момент неведения длится меньше, чем того хотелось бы. Обернувшись, он едва снова не рушится под ноги гостям. — Это был ты...  

«Всегда очень тягостно новыми глазами увидеть то, 

с чем успел так

или иначе сжиться».

В одной из гостевых комнат на самом верхнем этаже теплее. Чонгук со всем присущим ему наигранным интересом изучает интерьер своего же дома, пока Тэхён переодевается за ширмой. Мысли разного рода колючими иглами пронизывают мозг, а терпения, чтобы не сорваться с места и не опрокинуть разделяющую их, такую бессмысленную преграду, почти заканчивается. Чонгук нервно топчется на одном месте и смиренно ждёт, когда Тэхён закончит. Ещё не понятно, каким образом всё случилось, но Чонгук будто пережил свой самый настоящий день рождения.  Нежное и осторожное касание ладони к спине чувствуется очень интимно и вызывает мурашки. Тэхён сильнее жмёт, а Чонгук готов от этого на месте же сгореть.  — Повернись, — «ко мне» тонет в нежном поцелуе, когда Чонгук становится к нему передом и сразу же обнимает за талию, притягивая теснее к себе.  Тело к телу, одно на двоих шумное сопение через нос и сладкая истома внутри, что конечности мелко начинает покалывать. Грёбаный мир со своими чёртовыми правилами, написанными бездарями, катится в бездну. Губы двигаются беспорядочно, зубы стучат друг о друга, ведь Чонгук не то, что не целовался — за руку никогда не держался. А внутри всё равно приятно скручивает и дрожит, испытываемая эйфория грозит довести до безумства. — Чёрт, — не сдерживается Тэхён, на мгновение отстранившись, и смотрит томным взглядом на влажные губы, которые ещё секунду назад сминал своими. — С виду такой мужественный, а на деле сводишь с ума своей неумелостью. Я восхищён. И снова тянет за собой в омут из нежной страсти. Всё происходит без спешки и напора, Тэхён позволяет допускать ошибки и показывает, как их исправить: облизывает кончиком языка нижнюю губу Чонгука и с трепетом коротко и часто зацеловывает. Возникшие дивным образом новые ощущения, пробуждаемые либо отдельно словами Тэхёна и его гуляющим по телу рукам, либо от будоражащей атмосферы в целом, Чонгука переполняют, он ещё не привык. Что-то с момента их первого касания в нём точно изменилось, как минимум, вдохи теперь делаются неосознанно, а веки периодически рефлекторно смыкаются, когда глаза начинают слезиться от сухости. Пока никак нельзя это подтвердить и проверить, но есть подозрение, что именно так себя и ощущают люди. Они способны чувствовать и себя, и других. Наверное, человеком быть весьма занимательно и прекрасно. — Позволишь мне быть ещё теснее? — Тэхён с завораживающей хрипотцой запускает режим полного погружения в момент. Майская ночь заглушает грозой громкий выдох под ласкающие слух звуки поцелуев на ключице. Руки в крепком охвате удерживают в заоблачной реальности, где Чонгук и не мечтал оказаться. Никаких больше слов, только глубина эмоций, пылающих сразу везде под кожей. Неизвестно как и когда, а голая — не удалось уследить за моментом, когда элементы долго подбираемых костюмов один за другим накрывали пол у подножья кровати, а запонки и пуговицы с рубашек разлетелись в неизвестном направлении, — спина касается прохладных простыней под ненавязчивым напором взвинченного Тэхёна, укладывающего на кровать, что так вовремя оказалась неподалёку. Раньше не было дела до того, в какую постель ложиться — Чонгук никогда и во сне не нуждался, — так что сожаление от потери стольких удивительных и мирских вещей делает его невероятно слабым. Сейчас всего много, сложно не растеряться, голова кругом идёт. Тэхён нависает сверху, его всё ещё влажные кончики прядей щекочут Чонгуку по щекам и лбу, к чему он не может не испытывать особой нежности. Складывается впечатление, что в его существовании начинают зарождаться отголоски смысла, и, напротив, стирается чувство собственной неполноценности. Чонгук теряется и упивается тем, что они друг с другом делают, это ощущается самым правильным из всего, что может быть. Знания об интимной близости есть лишь в теории, но этого хватает, чтобы прикинуть, судя по обстановке, что дело близится к сексу. Пламя. Порыв. Увлечение. Чонгук не замечает за собой, как и за Тэхёном, стеснения или стыда. Да, он неопытен, из-за чего переживает и забывает обо всём, что знает о плотских утешениях под воздействием своеобразного опьянения, но быть таким раскрытым абсолютно не пугает. Чонгук всецело доверяет и готов потеряться до конца дней только вдвоём в этой комнате, никого больше не пуская в их маленький, собственноручно созданный мир. Волнительно. Кожа Тэхёна на ощупь невероятная, хочется трогать и трогать, выглядит эстетично загорелой и отражает тусклый свет от почти догоревших свечей по комнате. Его тело своим видом будоражит и заставляет необъяснимо ёрзать по постели. Чонгук не лежит с руками по швам, а изучающе сжимает плечи, ерошит волосы, водит кончиками пальцев по спине и царапается ногтями, ещё не приспособившись к своим новым способностям. Сам Тэхён без устали ласкает буквально каждый сантиметр, доводит своими губами до края, что-то неразборчиво шепчет или просто тихо мычит. И гладит вспотевшими ладонями, тоже изучая, ищет, где именно Чонгуку будет приятнее от его касаний. — Ты знаешь, что сейчас между нами произойдёт? — спрашивает без насмешки, наоборот, с явной озабоченностью состоянием Чонгука. — Имеешь ввиду секс? — Любовь. Сейчас у нас с тобой произойдёт любовь, — объясняет Тэхён и улыбается, разглядывая с упованием его лицо. Чонгук согласен на всё, как бы оно ни называлось. Ему катастрофически необходимо поддаться своим желаниям, разделить их с Тэхёном и заставить его поверить, что больше никуда он не сможет сбежать — Чонгук не отпустит ни за что на свете. Глаза резко шире раскрываются и взгляд невольно опускается, чтобы увидеть прямо на собственном паху руку Тэхёна. Внизу живота случается микро-взрыв, разливающийся приятным и длительным послевкусием. Слабо сжатый кулак лениво двигается вверх-вниз по члену, ставшему твёрже и головкой кверху. Мышцы невольно сокращаются и тут же расслабляются, а когда темп ускоряется, Чонгук не контролирует, как начинает приподниматься тазом, толкаясь в сокрушительную узость. Впервые в жизни ему настолько хорошо. — У тебя тоже сейчас так? — кивает носом Тэхёну на его паховую зону. — Хочешь попробовать? — не ждёт ответной реакции и снимает со своих плеч руку Чонгука, кладёт себе на член, не убирая своей ладони, и немного сжимает. У Тэхёна, кажется, там ещё твёрже. Чонгук в курсе, за жизнь успел достаточно всего повидать, хоть и никогда не пробовал, как помочь почувствовать то же наслаждение, которое происходит сейчас с ним, и начинает размеренно и с лёгким нажимом гладить. — Как далеко мы можем зайти? — не может не спросить. Желание давит на мозги с такой силой, что хочется творить, как выразился Тэхён, любовь без остановки. — А к чему ты готов? — С тобой — ко всему, — будто можно было ответить что-то другое. Выражение лица резко Тэхёна меняется, становясь более серьёзным. Он перестаёт нависать сверху и опирается на колени, принимая полусидящее положение. — Ляжешь на живот? Нет ни единой причины не выполнить просьбу. Чонгук аккуратно перекатывается со спины, чтобы ногами случайно не пнуть, и скользит щекой по подушке, когда его тянут за бёдра, приподнимая таз выше. — Пожалуйста, если что-то для тебя окажется неприемлемым или неприятным, то сразу скажи об этом, ладно? — Тэхён успокаивающе водит ладонью по пояснице. Казалось бы, вполне приемлемая и адекватная забота, так и должно быть, а в душе всё равно расцветает целый сад. Чонгук согласно мычит и, устремив взгляд в окно напротив кровати, комкает в кулаке согретую теплом их тел простынь, чувствуя проникновение одного пальца в себя. Крышу от этого не сносит, но присутствует лёгкий дискомфорт. Тэхён деликатно и отработанными движениями — никто не говорил, что они оба новички в сексе, — подготавливает под себя. Чонгук не против быть снизу, но обязательно, набравшись навыков, предложит не ограничиваться рамками позиций в постели. Любовь не терпит рамок и границ. Он безропотно ждёт, когда уже, наконец, самый безудовольственный процесс, без которого не обойтись, перейдёт во что-то более существенное. Тэхён, видимо, замечает это и ложится часто вздымающейся грудью Чонгуку на спину, не прекращая манипуляций рукой. — Ты такой податливый, мягкий, — с жаром выдыхает прямо возле уха, после чего то краснеет, как и всё лицо. — Мне нравится, что ты можешь быть и статным перед другими, и таким робким передо мной. Тэхён своими откровениями заставляет от смущения зарыться носом в подушку. Услышь кто, как серьёзный и таинственный хозяин самых размашистых вечеринок всего города, прославившийся ими далеко за пределы даже штата, тихо выстанывает от услышанной похвалы, пока его растягивают перед первым занятием сексом, Чонгук не успел бы и пальцами щёлкнуть, как лишился бы своей репутации. — Твой голос вызывает мурашки, — признаётся Тэхён и достаёт пальцы. — Если не будешь лишать меня удовольствия наслаждаться им, я заставлю блеск звёзд сиять прямо у тебя перед глазами.

«Огни тем ярче, чем 

больше земля

отворачивается от солнца».

— Сделай же это быстрее, — раздаётся под шелест постельного белья, когда Чонгук приподнимается на локте и оборачивается. Тэхён помогает привстать и устраивает их на самой середине кровати, притягивая Чонгука спиной к себе. Каждое дотрагивание случается машинально, тела сами друг к другу тянутся, остро нуждаясь чувствовать запах, искать пальцами родинки и бегать ими по табуну мурашек. Это похоже на лихорадку по всем симптомам: головокружение, онемение конечностей, озноб и полная дезориентация в пространстве. — Чонгук, — голос слышен как сквозь толщу воды. — Не знаю, как правильно это объяснить, но я не могу избавиться от ощущения иллюзорности всего, что мы делаем. «Я тоже», — хочется согласиться. — Даже если и так, пропусти эту иллюзию глубже в себя, — выходит в итоге. Чонгук уже явно успел приметить в Тэхёне дурную привычку накручивать себя. — Просто поверь в то, что я люблю тебя. Входит Тэхён медленно и сперва только головкой, раздувая при этом своим сбитым дыханием волосы Чонгука ближе к затылку. Двигаться не спешит, даёт притерпеться к новому и неизведанному ощущению, целует в висок и гладит ладонями по плечам, безмолвно обещая не забыться в порыве страсти и быть аккуратным, внимательным. Чонгук чувствует, как член погружается в него немного глубже, и с интересом подмечает про себя, что это несравненно с пальцами — складывается впечатление, что на всю длину не влезет. То, что когда-либо представлялось в голове, отличается от происходящего наяву. Вопреки сомнению, спустя несколько мгновений и плавных толчков, первые блаженные стоны почти в унисон разбегаются мелодичным эхом по комнате, становясь громче и протяжнее с каждым соприкосновением крепких бёдер о ягодицы. Их голоса вместе звучат так красиво и под стать друг другу, нет сомнений, что ни с кем другим они не сочетались бы так же головокружительно. Тэхён уже ритмичнее вертит в воздухе круги бёдрами, но как и обещал, не теряет связь с реальностью. Его ладонь снова ложится на член Чонгука и подстраивается под общий ритм, что приближает сразу обоих к пику. Как только первые капли хлюпающей жидкости стекают по бёдрам, Тэхён вытаскивает член, не отстраняясь, а продолжает толкаться между них, не желая прерывать момент запредельного блаженства. Закончив эякулировать, он грузно валится с колен, оказываясь лицом примерно на одном уровне рядом с отверстием, откуда мелкой струёй течёт его семя. Чонгук громко мычит, непроизвольно наклоняясь, чувствуя прямо там скользкий кончик языка Тэхёна. Губы всасываются, собирая всю вытекающую из него тёплую и вязкую влагу и показательно причмокивают. Вот теперь стало стыдно и с этим же до странного дарит чувство восторга. Неужели Тэхён это имел ввиду, обещая «‎сияние звёзд перед глазами»‎? И не обманул ведь — Чонгук каждую из них старается запомнить. — Хочу, чтобы ты сделал со мной то же самое, — вытирая подбородок, неожиданно ошарашивает, пребывая ещё в лёгкой истоме после оргазма. — Это очень приятно, попробуй. — Что? — Чонгук не располагает особой внимательностью, мозг практически полностью отключён. — Доставь и себе удовольствие моими бёдрами. Они незамедлительно меняются местами: Тэхён роняет закружившуюся голову на постель, а Чонгук благодарит остатки хоть какой-то выдержки за то, что ещё находится в сознании, и подхватывает его за щиколотки, складывая вместе и закидывая на плечо, придвигает ближе к себе. Он суёт одной рукой между сжатых ног член под очередное доносящееся «такой податливый» в свой адрес. Хочется рассыпаться на части, каждая клеточка теперь его осязаемого тела готова взорваться. — Вот так, да, — Тэхён думает, что помогает приблизиться к подобному блаженству, что уже сам испытал. На деле же становится тяжелее управлять своим телом, буквально превращающимся от услышанного в желе с костями внутри. По свежим воспоминаниям Чонгук двигается на манер того, как делал это Тэхён, только без раскачки. Хлёсткие шлепки вновь срывают с губ стоны, а через мгновение сразу во всех местах сводит судорогой. Такого никогда раньше не приходилось испытывать, и вряд ли этот момент в точности ещё возможно будет повторить. Лишённые всяких сил, они укрываются под незапачканную частью большого одеяла лицом к лицу, рассматривая счастливые улыбки друг друга. Чонгук тянется ладонью к щеке Тэхёна, старается не выдавать своей мимикой заранее того, что собирается сказать: — Спасибо, что выбрал прожить со мной наш остаток вечности. Каждой истории приходит конец, после которой не задерживается начало новой. Два силуэта на кровати начинают ярко сиять, освещая каждый угол комнаты, а затем резко гаснут, не оставив за собой и следа. Чонгук забрал с собой Тэхёна в вечность, благодаря всего одному случайно случившемуся касанию.