Кромешна

Каждое слово прицельно пробивало броню, которой Андрей окружил себя за все эти годы. Сколько ведь всего наслушался, не счесть — и про «да какой вы панк-рок, вот Тараканы, вот НАИВ, это да, а вы сказочники какие-то», и про «да вам бы на утренниках петь, тоже мне, рокеры», чего только не было. Но Миха всегда был на его стороне и дрался за обоих, и это единственное, что было по-настоящему важно. Но сейчас это был Миха, это Миха говорил «пора взрослеть», это Миха вырезал на сердце «хватит сказок, нужно что-то серьёзное». Они недавно смотрели «Мост в Терабитию», и Андрей буквально чувствовал, как рвалась та тарзанка, а поток смывал все дороги к их Лесу. Миха даже не замечал, как под тяжестью его слов рушился целый мир, продолжая что-то задвигать про развитие и прогресс. Андрей мог бы уйти, конечно. Ему стоило бы уйти, на самом деле, отбракованного материала хватило бы и на два альбома, и билеты раскупили бы, он знал. Если их мир теперь был нужен лишь ему одному — стоило ли цепляться? Вот только Миха постоянно хватал его за руки, заглядывал в глаза, наклонялся всё ближе, полностью горя захватившей его идеей, и Андрей вдруг отчётливо понял, что, если он сейчас уйдёт, то с Михой что-то случится. Они так долго шли к этому моменту, к этой трезвости без ломок и срывов, к устоявшейся, насколько это возможно с их графиком, жизни. Миха ведь такой, не злой совсем, но по-любому решил бы, что его бросили и предали. Ну сколько могла продержаться эта затея — сезон? Два? А потом всё вернулось бы на круги своя, правда же? И всё-таки Андрей почти слышал звук, с которым внутри него что-то сломалось, когда он вымученно улыбнулся и посмотрел на свою кружку с пивом вместо Михи. — Ладно, давай попробуем.

***

Миша домой почти летел, желая поскорее поделиться новостями с Князем. Он и так делал всё максимально по-тихому, боясь, что не выгорит, но вышло самым наилучшим образом, и Миша уже видел, как обрадуется Андрюха, заскучавший по настоящим концертам. Он, конечно, держался молотком, и театр, как ни странно, давался ему даже легче, чем самому Мише, по крайней мере, в роль он вжился куда быстрее и будто бы даже смотрелся органичнее. Возможно, конечно, дело было в том, что Мише попросту неоткуда было взять эту жажду мести, чтобы погрузиться в мир Тодда, но постановщики уверяли, что с каждым разом выходило всё лучше. Миша и сам, если честно, заскучал по нормальным концертам, когда можно было отрываться, бесоёбить, забирать энергию у зала и безнаказанно липнуть к Князю на глазах у целой толпы. Пусть идея с постановкой всё ещё была крутой затеей, она, казалось, забирала больше, чем отдавала в ответ, и Миша нет-нет да и думал, что, наверное, немного погорячился. Князь заперся у себя — вообще, когда они покупали хату, предполагалось, что это будет большая гардеробная, но когда Миша в третий раз как-то не так подышал на краски, Андрюха распихал все их шмотки по шкафам, устроил там филиал ебучего «арт квартала» и запрещал даже смотреть в сторону двери, не то что заходить. Миша, конечно, пытался жаловаться, что живёт с диктатором, но не оценил даже предатель Балу. — Открывай, сова, медведь пришёл! Андрюх, бля, я с новостями, выходи. У Князя даже хватило совести выйти с выражением «ну что ты там ещё успел натворить», но вместо того, чтобы обидеться, Миша его незамедлительно облапал и уткнулся носом в шею, тут же расчихавшись от стойкого запаха лака. Андрюха посмотрел так смешливо и нежно, что Миша расплылся в улыбке и сразу вспомнил, чего так торопился. — Андрюх, я ж знаю, что ты не в диком восторге от Тодда, ну и что мы только в театре, но! В общем, я смог выбить нам окна, так что мы сможем поехать в настоящий тур, прям как «Король и шут», понимаешь, да? Там с логистикой немного ебано будет, но, Андрюх, концерты! Наши! Круто же, ё-моё, скажи? — А тур по детским садам или всё-таки по школам? — Князь почему-то не разделил радости. — Андрюх, ты чё, какие школы? Ну как обычно: дворцы, ДК, КРЦ, ё-моё, чё найдут на даты. — Ты просто говорил, что это всё сказки для детей и глупости, вот я и удивился. Прям чесались кулаки снова устроить потасовку и как следует прочистить Князю голову от хуйни, которая в ней засела, но они вроде как в последние годы почти отошли от такого выяснения отношений. — Блядь, Андрюх, ну я это на эмоциях тогда сказал, я ж тебя уговорить пытался, ну ёпт, чё вот ты, ну для каких детей, ну какие глупости? Это ж мир наш, ты чего? Ты из-за этой хуйни что ли так морозился в последнее время, ё-моё? — Мих, ты послал нахуй всё, что мы делали с конца восьмидесятых, чтобы заняться Тоддом, потому что это развитие, а наши сказки никому не нужны. А сейчас ты радуешься, что мы поедем в тур с этими самыми сказками. Нахуя тогда вообще это всё было нужно? — Да причём тут это-то, блядь? Мы реально сделали шаг вперёд, это невъебенно крутой большой проект, ё-моё! Но наш-то мир никуда не делся, понимаешь, да? Это же не или-или! Я так это всё разрулить старался, думал, блядь, ты обрадуешься, а ты тут сам концерты нисхуя устраиваешь! Ну давай не поедем никуда, ё-моё, обидки друг на друга кидать, кто, блядь, чё когда не так сказал! Нахуй ты вообще тогда со мной живёшь, если правда думаешь, что я так отношусь и к группе, и к песням? — Не знаю, Мих. Даже дверью хлопать не стал, сука, так и ушёл к своим картинам, а Миша безвольно рухнул на пол и прижался спиной к запретной двери, с трудом сдерживая желание побиться головой. Ну знал ведь, знал, какой его Княже обидчивый, а всё равно и тогда нагородил, и сейчас. Уже и проклял себя сто раз, что про тексты вырвалось, но Андрюха вроде и не обиделся, с головой ушёл в работу над Тоддом, ничего не предъявлял, любил как прежде. Разве что разговоры у них вдруг все сошли на Тодда, знакомых и общую обстановку вокруг. Обычно они, даже едва выпустив альбом, мыслями уже были в следующем — что добавить, что улучшить, на что сделать ставку. А тут — как чёрная дыра из дальнейших планов, в которую они старались даже не смотреть, чтобы не засосало, и попросту игнорировали. Если подумать, Андрей и в каморке своей рисовал что-то странное, одни портреты и абстракции — Миша видел, пока дверь была открыта, чтобы как следует проветрить. Ни вечного шута, ни макетов песен — что-то до ужаса безликое и пустое. Андрей вышел только через несколько часов: Миша, сдвинувшись, тут же понял, что напрочь отсидел жопу и жалобно повис на протянутой руке. — Ты прости, что я так вспылил из-за ерунды, Мих. Я рад, что тур будет раньше, чем мы думали. — Не ерунды, Андрюх, ты прав, ё-моё, я ж не извинился тогда даже. Но ты же знаешь, что я так не думаю, правда? — Знаю, знаю. Пошли, ноги тебе разомну, чучело. Не молодой уже так рассиживать. — Кто бы говорил, ты меня вообще-то старше, ё-моё. — Да, и кто из нас с трудом переставляет ноги? — Князь привычным жестом вскинул бровь и конфликт был улажен.

***

Но что-то всё равно не давало покоя, как мелкий камушек, который попал в любимые гады и никак не вытряхивался, сука, — и Миша продолжал следить. На первый взгляд всё было в порядке: Андрюха заряжал толпу, выкладывался полностью, всё так же безошибочно подхватывал и слова, и настроение. В автобусах и поездах уже не бесоёбил так активно, всё же годы давали о себе знать, но всё так же был за любой кипиш против Яши или вернувшегося блудного сына Ренегата. Вот только Миша знал его почти всю свою жизнь и уж точно лучше самого себя — и это не тот Князь, что был ещё всего год назад. Иногда он не смеялся там, где раньше бы рассмеялся, иногда просто вдруг залипал в никуда, а потом будто просыпался, а ещё — пил. Из них так-то те ещё зожники хуевы, Миша старался, конечно, с переменным успехом, потому что после хмурого из алкоголизма дороги назад точно не было, а у Андрея и с этим проще, хотя обычно и он старался пить поменьше, пока у Миши трезвые периоды, но сейчас он пил не чтобы разогнаться и взбодриться, а молча, в одного и как-то зло, по кому другому Миша бы и не сказал, что накидался. Однажды он не выдержал и осторожно повыспрашивал у остальных — не показалось ли вам, что наш Княже какой-то заёбанный? «Так это к тебе вопрос, заёбанный он или нет» — расхохотался тогда Ренегат, и Миша отступил. Вот только в этом смысле Андрей тоже не заёбанный. В туре так-то особо и не получалось нормально потрахаться: на нормальную подготовку обычно ни времени, ни сил, так только, подрочить если или меж бёдер, чтобы скинуть эмоции после концерта, но сейчас почти не было и этого. Андрей то отмахивался, что перебрал, то просто позволял о себя тереться, и, даже кончая, выглядел так, словно это всего лишь какая-то досадная необходимость, чтобы успокоить тело. Но по ночам всё равно сонно прижимался, и когда Миша в автобусе неожиданно пересел на другое место после стоянки — высмотрел и снова упал рядом, значит, не избегал. По-настоящему страшно стало на Нашествии. Миша выцепил в толпе Михалка и выпал из подготовки к выступлению, а когда вернулся к ребятам, то узнал, что из-за накладок их попросили сократить программу на одну песню. — Да ну куклу колдуна выкинем и делов-то, ё-моё, — привычно схохмил Миша, уже прикидывая, что лучше убрать, чтобы не так сильно сбить выстроенную программу, но Андрей лишь пожал плечами и маркером вычеркнул куклу из сет-листа. — Андрюх, ты чего, я ж пошутил? — Да не, ты прав, сколько можно-то. Давайте, время уже. А Андрей ведь и на весь сет-лист, который притащил Миша, так отреагировал — кивнул и предложил пару раз прогнать на всякий случай. Раньше они за песни на фестивали — а иногда и концерты — чуть ли не дрались, пытаясь впихнуть как можно больше любимого, удачного нового и признанной классики. И чтобы так покорно убрать свою куклу — да Мише иногда почти неловко становилось, с каким кайфом Князь её горланил. Но ведь подъёбы про «Акустический» уже давно стали просто беззлобными шутками, Миша и сам стал подпевать, в конце-то концов не ему после «Защитников» кого-то критиковать, у всех свои лирические слабости, что уж теперь. Неужели Андрей до сих пор обижался? — Андрюх, не гони, уберём флот, куклу играем. Слышьте, мужики, куклу играем, поняли, да? Андрей лишь неопределённо кивнул и позволил ассистентке поправить наушник.

***

Помощи от Балу было ровным счётом нихуя. Тот целый час делал вид, что слушал, а потом вдруг высрал: — Своди его к мозгоправу. Похоже на депрессию. — Блядь, Шур, ты там совсем в своей Америке ёбу дал? Ну какая нахуй депрессия, ё-моё! Заебался он просто, и я накосячил, надо как-то извиниться, понимаешь, да? Он раньше сам всегда успокаивался, а тут я видать перегнул где-то, ёпт. Чё делать-то, блядь? — Гаврила, я тебе уже сказал, что делать. Отведи Андрюху к спецу хорошему. — Шур, я где только не лежал, знаю я этих мозгоправов, хуйня это всё, понимаешь, да? — Мих, слушай, во-первых, сейчас время уже другое и специалисты более грамотные, не только тут. А во-вторых, ему психотерапевт нужен, а не психиатр. Ты пойми, ты ж здорового человека довести можешь, а если Андрею и правда нужна помощь, ты один не вывезешь. Это болезнь, а не прихоть, понимаешь? Ты же от зависимости тоже с врачами отходил. Не натвори там хуйни, Гаврил. Я тебе пришлю кой-чего на почитать. В коридоре зашумел вернувшийся Князь, и Миша, не прощаясь, скинул звонок. — Я был в твоей комнате синей бороды, — сразу же покаялся Миша, когда Андрей зашёл на кухню и начал раскладывать продукты. — Искал блокнот со стихами, ничего не нашёл, краски не трогал, на мольберты не дышал. — И с чего вдруг решил признаться, раз ничего не разломал? — Да кто тебя знает, может, ты там волосок к косяку приклеил, чтобы потом узнать, вскрывали дверь или нет, — Миша даже со спины почувствовал, что Андрей закатил глаза, но всё равно продолжил. — Так где блокнот? — Ты там уже всё видел. «И всё забраковал» повисло в воздухе, но это было ещё до Тодда. Миша видел эти стихи, когда рылся по ящикам в комнате, но даже спустя полтора года они всё равно не зашли, даже с желанием порадовать Андрюху. В прикроватной тумбочке нашёлся ещё один блокнот, больше похожий на ежедневник — Миша закрыл его сразу же, как понял, что это скорее личный дневник, чем творческий, но одна фраза, размашисто написанная на полях, успела запомниться — будущего нет, но прошлое вполне для меня. — И ты больше ничего не писал что ли? — А куда писать? Альбом не скоро будет, Тодда только недавно выпустили. Как определимся со сроками, так и будем думать. «Как определимся со сроками» — будто они поставщики какие-то, а не творцы. — Я проебался, да, Андрюх? Надо было отпустить тебя, когда ты хотел. Андрей так и не повернулся, но Миша заметил, как напряглись его руки, когда он с силой сжал столешницу. — Мне сон недавно снился, будто я ушёл. Плохой сон, мне в нём было очень хуёво. — Потому что ты ушёл или потому что я себя повёл, как мудак последний? — Нам обоим было очень хуёво, Мих. Нам с тобой нельзя расцепляться. «А сейчас нам не хуёво?» чуть не закричал Миша, но ушёл курить на балкон. Андрей ещё погремел шкафами и ко второй сигарете подошёл следом, прижавшись плечом к плечу и потянувшись, чтобы скурить одну на двоих.

***

Подсмотренная в дневнике строчка несколько дней не давала покоя, и в итоге Миша под предлогом прогулки дотащил Князя до Мойки, а потом свернул в знакомый двор на Миллионную, где они не были уже лет двадцать, и подбросил в воздухе ключи. — Договорился там по старой памяти. Сказали, правда, что если как в тот раз, то никакая слава не спасёт, ё-моё. От их старой жизни внутри не было уже ничего. Новые обои, приличная мебель, даже воду горячую дали — и не скажешь, какая тут творилась история и сколько тут было первых разов: и признаний, и поцелуев, и ночей, когда зажимали друг другу рты, чтобы не разбудить вернувшегося со смены Балу в соседней комнате. Будто вымели всё и никогда их тут не было, смешных, глупых и беззаботных. — Идиотская идея была, ё-моё, пошли лучше до Фонтанки. Пока спускались по лестнице, Андрей взял его за руку, а на выходе боднул в плечо, но так ничего и не сказал. До Фонтанки в итоге так и не дошли — когда их в пятый раз поймали, чтобы сфоткаться и взять автограф, то просто поймали такси. Дома Миша вознамерился хоть немного вернуть те времена, но получилось ещё хуже: Андрей с трудом возбудился и долго не мог кончить, а когда Миша, наконец, довёл его до оргазма, то от какой-то разлитой в воздухе тоски и безысходности додрачивать себе уже расхотелось, и он поплёлся под холодный душ. Сонный Андрей привычно прижался со спины, накинул на него одеяло, и впервые за многие годы Мише искренне и абсолютно по-трезвому захотелось заплакать.

***

Для небольшого тура из пяти городов, влезшего между показами Тодда, Миша внёс изменения в сет-лист — добавил побольше песен, которые нравились Князю и на которые обычно крысился он сам, но Андрей этого словно и не заметил. На сцене он всё ещё заигрывал с публикой и толпа, как сказал классик, неистовствовала, но Миша был уверен, что, если бы они решили просто двадцать раз подряд сыграть какого-нибудь «Лесника» — реакция Князя была бы ровным счётом такой же. Домой все в итоге вернулись довольно накрученные, особенно из-за того, что пребывающий в своих мрачных раздумьях Миша не очень оценил подколов Яши и сорвался, а обычно заземляющий его Андрюха даже не обратил на ругань внимания, что-то выглядывая за окном. Следующий показ Тодда, как назло, тоже вышел неудачным, и Миша, наконец, сформулировал для себя, что всё пошло не так именно с театра. Проклятый Тодд вбил между ними трещину и теперь медленно уничтожал Андрея. Весь следующий день Миша убил на то, чтобы разобраться в условиях контракта и понять, на какую неустойку они попадут, если сейчас пошлют нахуй и постановку, и оставшиеся в туре концерты. Сумма, на взгляд Миши, была неадекватной, но посильной — хватало даже на отпуск, который был им сейчас так необходим. Он уже собрался звонить директору, но вовремя себя остановил: в прошлый раз всё пошло по пизде именно из-за того, что Миша принял решение в одного, а он всё-таки учился на своих проёбах, кто бы что ни думал. Вот только Князь гениального бизнес-плана не оценил. — Мих, ты вообще понимаешь, что такое обязательства? Ты не можешь просто чем-то загореться, поиграть, а потом бросить. Тебя люди ждут, билеты раскуплены, им это важно и интересно. Доиграем сезон, а там уже будем обсуждать. Бесил этот покровительственный тон, бесил равнодушный взгляд, бесило, блядь, что он живёт со своим мужиком чуть ли не в каком-то ебучем целибате. — Я хоть что-то пытаюсь сделать, а не сижу, сутками глядя в окно, ни на что не обращая внимания! Ты хоть помнишь, в каких мы городах сейчас были? Чё пели, блядь, помнишь, а? Я тебе помочь пытаюсь, понимаешь, да? — Я не просил. — Ну конечно, это ж только ты у нас спасать можешь! А я ща понял, почему у нас всё так, Андрюх. Ты ж меня спасать привык, а меня уже и не от чего, да? Хожу весь такой, сука, чистый, не загинаюсь, ё-моё, ну и чё тебе, да? Сразу, блядь, ни смысла в жизни, ни вдохновения! Ну так за чем дело стало, давай я ща закинусь, тут делов-то, Андрюх. Будем жить как раньше, счастливо ведь жили, ё-моё, так хули? — Вообще-то я рад, что мне, по крайней мере, не надо тебя ни от куда спасать и гадать, сдохнешь ты этой ночью или нет, — совершенно пустым голосом отозвался Андрей и отвёл взгляд. — И я уже не уверен, что стал бы тебя спасать сейчас. Миша схватил с вешалки плащ и сбежал в ночь, куда угодно, подальше от этого места и от этого человека. Хотелось и правда ширнуться — да хоть назло, чтобы как в его песне ебучей, понял бы, блядь, кого потерял. От воспоминаний, как хорошо было лежать и не принадлежать себе, быть выше своего тела и своих мыслей, буквально зачесались вены, и Миша до крови разодрал кожу на сгибе локтя, уткнувшись лбом в стену какого-то обоссанного переулка. Он не мог, он, блядь, так не мог. Как Андрюха вывозил его все те годы? Как он мог терпеть все его загулы, ломки, срывы и новые ломки, когда всё, что он делал, в итоге оказывалось бесполезно? Как он это всё принимал и не уходил? Миша в кровь ссадил костяшки о стену, проклиная собственную ничтожность. Андрюхе была нужна его помощь, а он сбежал и первым делом решил сдаться. Но он просто не был приспособлен для такого. Это Князь всегда был сильным, это он раз за разом переступал через себя, это он, даже выходя из себя и срываясь, первый говорил «ладно, забили». А Миша… Он слишком привык к этому, чтобы вывозить самому, чтобы раз за разом влетать в стену и узнавать, что все его усилия напрасны и бессмысленны. Оставшиеся в пачке четыре сигареты были выкурены одна за одной, пока Миша, наконец, не нашёл в телефоне статьи, которые Балу скинул ему ещё месяц назад. Он успел прочитать лишь половину первой и знатно с неё охуеть, когда сообразил, как и в каком состоянии ушёл из дома. Андрей сидел перед телевизором и без звука и какого-либо видимого интереса смотрел повтор какого-то гандбольного матча, а рядом с пультом лежал телефон — ждал, что позвонят из скорой или ментовки, с резанувшей по сердцу болью понял Миша. Пообещав себе завтра обязательно убраться, он, не разуваясь, подошёл ближе, рухнул и безвольно положил голову на колено. — Я чистый. Прости. И за сегодня, и вообще. Может, Андрей кивнул, может, нет, но привычным жестом стал гладить волосы, и Миша закусил ладонь, чтобы не сорваться на скулёж. Ему теперь тоже нужно было быть сильным. Приподнявшись, он подался вперёд и уткнулся Андрею в мягкий живот, крепко обнимая. Из-за своей апатии тот совсем забросил зал и постепенно возвращался к форме начала нулевых, из-за чего обязательно потом взбесится, но Миша любил его тогда, любил сейчас, всегда любил, и, вечно тактильно-голодный, просто хотел касаться. — Я чёт редко это говорить стал, но, Андрюх, люблю тебя, пиздец просто, понимаешь, да? Пошли спать? Поздно уже, ё-моё. Уже в кровати — после того как Миша принял душ, переоделся и под пристальным взглядом вытер с пола грязь с берцев, — они лежали лицом друг к другу, и Миша осторожно гладил шрамы на предплечье. Тогда он в первый раз понял, что же чувствовал Андрей каждый раз, когда Миша валялся у него на руках с передозом или переживал очередную клиническую смерть. — Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше? Миша думал, что Андрей уже спит, поэтому вздрогнул, когда тот заворочался, притянул его к себе в объятия и уткнулся куда-то в макушку. — Будь.

***

Миша честно изучил всё, что прислал Балу, перерыл половину Питера, но в итоге нашёл подходящего человека: женщина среднего возраста с гибким подходом, стопроцентной конфиденциальностью — по крайней мере, она давно могла озолотиться на тех людях, что к ней ходили, но в прессу ничего так и не просочилось, — и, из достоверных источников, абсолютно фрэндли. Андрей от диагнозов открещивался, уверял, что просто устал, это кризис среднего возраста и Венера в Юпитере, Мих, отъебись, но в итоге согласился на один сеанс, просто чтобы отвязаться. В ожидании Андрея Миша успел посраться с дворником за бычки мимо мусорки, защитить перед бабками у соседнего подъезда местную молодёжь и зачухать грустную прихрамывающую дворняжку. — Ты даже здесь нашёл, до кого доебаться, — вздохнул над ухом освободившийся Андрей, и Миша широко разулыбался. — Ты ж хотел собаку, давай заберём, ё-моё? — Я уже с тобой живу. Миша фыркнул, под скептическим взглядом отряхнул руки и быстро подстроился под неспешный шаг. — Ну и как оно? — Нормально, — Андрей пожал плечами, но выглядел уже не столько отстранённым, сколько задумчивым. — Толковая такая баба. — И чего в итоге-то? — Да ничего особенного. И ничего из того, что ты там успел вычитать. К ней пару раз в неделю, немного колёс, много свежего воздуха и как можно меньше стресса. Дневник ещё вести. — То есть мы бросаем Тодда? — То есть мы доигрываем сезон и едем в отпуск. — Ладно, — Миша замялся, не зная, как спросить, но спросить было нужно. — А из-за меня ты не стрессуешь? Ну то есть, понимаешь, да, мне-то надо съехать? — Я стрессую, когда тебя нет рядом и я не знаю, во что ты ещё вляпался, — доверительно сообщил Андрей и совершенно не впечатлился напускной обиде. — Тебе бы кстати тоже не помешало к ней сходить. — Типа на семейную терапию? — хохотнул Миша. — Типа со своей головой разобраться. Миша отмахнулся. — У меня вон Балу есть, совершенно бесплатно. И вообще, меня лечить — только портить, ё-моё. Это, может, мой шарм, Андрюх, понимаешь, да?

***

Андрюха с самого утра как-то нездорово суетился, но из зала вернулся совсем взвинченным и теперь кружил по кухне, то собираясь что-то сказать, то снова отходя к окну. У Миши так и рвалась шутка, что, будь Князь бабой, точно решил бы, что сейчас узнает про грядущее отцовство, но он мужественно себя сдерживал. Не то колёса, не то полуторачасовые сеансы у рекомендованного психолога, не то окончание Тодда, не то свежий воздух итальянского приморского городка, где они сняли дом на целый месяц, — но Андрей постепенно оживал, всячески эмоционировал, приводил себя в форму и даже понемногу поддавался на всякое бесоёбство и бесился, когда замечал, как Миша с ним осторожничал, — но Миша всё равно осторожничал, слишком свеж в памяти был тот пустой взгляд. Наконец, Андрей на что-то решился и припечатал к столу выдранный из блокнота лист. — Вот. Напишешь музыку? Миша по диагонали пробежался по тексту, в любом случае готовый пообещать что угодно за первые за два с лишним года стихи, но замер и вчитался уже пристальнее, беззвучно проговаривая текст. Рука, не глядя, безуспешно схватила воздух, но наизусть знающий его Андрей тут же подсунул гитару — и та музыка, что снилась ему по ночам и никак не поддавалась осмыслению, вдруг обрела своё звучание и свои слова.