В добрые руки

      Чифую попал в плохие руки. В ужасные, просто самые худшие.       Чифую попал в подростковую банду будучи тринадцатилетним мальчишкой на пике подросткового бунтарства. О худшем оставалось только молчать, запираться в своей комнате и бить от бессильной злобы в одиночку стены или самого себя. Самого себя правда прекрасно удавалось бить и не через свои руки, через чужие. В драке, очередной стычке, стрелке, разборах полётов чьих-то кулаков по твоему носу.       В абсолютно ужаснейших руках Чифую успевает пережить парочку подростковых кризисов, загнаться из-за собственной внешности, и насмотревшись на своих коллег по банде, идёт прокалывать мочку уха раскалённой от зажигалки иглой (нашлось хоть какое-то применение зажигалки, он ведь даже не курит, как половина его сверстников. Не любит он это всё, да и мать расстраивать совсем окончательно не хочет). Потом Чифую долго вертится перед зеркалом с лаком для волос, задыхается от едкого спрея и формирует на голове помпадур. Причёска делает его выше и наверняка прибавляет опасности. Гроза школы, осторожно, склон, снизьте скорость до пяти километров в час, иначе может что-то случится.       И теперь он самый настоящий свой среди чужих и чужой среди своих.       В школе Чифую не может найти ни с кем общий язык (странно, в манге обычно у персонажей это получается моментально). Сначала он просто не может, а потом половина школы начинает соблюдать рядом с ним социальную дистанцию в три метра. Или полтора. Тут уж как получится. Ученики его боятся (возможно в тайне уважают, восхваляют, любят), учителя так просто недолюбливают. Вздыхают, вспоминают «каким хорошим мальчиком он был». Мама лишь пытается пережить его подростковый бунт и смиренно помогает обработать раны и синяки, которые он таскает домой с улицы как бездомных котят.       Мам, я честно не хотел, они сами, ну как я мог пройти мимо?       Она даже разрешает оставить ему одного. Не синяк, конечно, а котёнка, самого настоящего. Чифую назвал его Эксалибуром. Не спрашивайте почему так, он и сам не знает. Знает только, что Эскалибур уж точно в хороших, его собственных руках, а Чифую нет.       В банде у Чифую почти нет друзей, так, собандники. У него нет ориентиров, главари не внушают доверия, от их речей не разгораются внутренности. Так что банду вполне можно было бы засчитать за какую-нибудь внеурочную деятельность, кружок средней паршивости вместо того школьного клуба по шахматам, в который Чифую записали автоматически из-за недобора участников, но в который он с прилежной стабильностью не ходил. А синяки это так. Неудачно упал, отжался, получил по роже от какого-то уёбка, отомстил за свою рожу, и на этом, в общем-то, и разошлись.       В этой банде Чифую был и вправду больше по нужде собственного подросткового возраста, чем по велению сердца, как бы романтично это не звучало. Он был там ради драк, адреналина в крови, культуры байкеров, стиля и новых друзей. Друзья как-то заводились неохотно, видимо будучи не в восторге от Чифую, а те, кто всё-таки поддерживали подобие приятельских отношений с ним, были попросту скучны. Скучно-о. Чифую было здесь скучно. Он был просто в ужасных бандитских руках, и каждый вечер они небрежно передавали избитого Чифую его собственной матери. У неё руки были сухие, с россыпью родинок, но всё такие же нежные. Добрые.       Когда Чифую в очередной раз зовут на стрелку после школы, чтобы разобраться с одной охуевшей бандой, он только угукает. Сидит, сложив руки на спинку стула и раскачиваясь, задумчиво прикусив кончик ручки («Мацуно, не ломай стулья. И не пихай в рот всякую гадость, не младенец»). Качается один раз, ещё сильней.       «Вот сейчас упаду, — думает он, но стул каким-то образом выдерживает. Видимо надо раскачаться посильней, чтобы найти предел, прощупать границу дозволенного, и ощутить на своём теле все углы преступления этой границы. Падения со стула.       — Чифую, — восторженно зовёт сидящий за соседней партой одноклассник, уминая свой бенто. Обеденный перерыв, а у Чифую ни крошки во рту. Одни мысли. — Вы серьёзно собираетесь идти на разборки со Свастонами? — Второй парень рядом с ним тоже замирает, перестав жуваться и глядя Чифую во все глаза как на живую легенду.       — Не знаю, — Чифую отталкивается опять. Стул балансирует на самом кончике, на остриях ножек. Но не падает. Вновь. Это как ходить по лезвию. Ну почти.       — Но ведь тот парень из твоей банды только что сказал, что у вас со Свастонами стрелка в четыре... — одноклассник бормочет, растерянно переглядываясь со вторым. Они, наверно, всё же единственные, кто восхищаются Чифую, величают его чуть ли не королём и на руках носить готовы. Но Чифую ненавидит свиту и всю эту иерархическую хуету. Не-на-ви-дит.       — Значит будет стрелка, — Чифую пожимает плечами. На самом деле, он не особо вслушивался в название банды, которая собралась идти на них, да и в общем-то как-то похуй. А когда, собственно, было не похуй? Может только...       Он в очередной раз зависает на самой грани, а потом переступает черту. Стул жалобно скрипит и опрокидывается, с грохотом падает на пол по всем законам долбанной гравитации и утаскивает Чифую за собой. Предатель.       Весь класс, обедающий на большой перемене прямо в кабинете, оборачивается. Треть хихикает, прикрывая рты, но не сильно наглеет, боится. Учительница выразительно приподнимает бровь и смотрит на него.       — Мацуно, — тянет она, и немного подумав, ограничивается только этим.       Чифую на неё не обращает внимание, поднимается, ставит стул, садится сверху и снова начинает раскачиваться, потирая поясницу. Больно. Но теперь он знает, чувствует тот момент, ту грань, за которую переступать не следует.       — Так что там с этими Свастонами? — спрашивает он, поднимая взгляд на свою названную свиту. Приспешники. Он может называть их приспешниками? Звучит гораздо круче.       — Говорят они в одиночку разнесли Чёрных Драконов, и их численность превышает сотню человек. Они ещё ни разу не проигрывали ни одной банде, а слухи о их лидере ходят по всему Токио. Ему даже прозвище дали — Непобедимый Майки, — и всё это рассказывается с таким благоговейным лицом, что Чифую только хмыкает:       — Поживём — увидим.

* * *       На место стрелки, в высушенном летним солнцем опустевшем канале под мостом, Чифую приходит чуть заранее. Примерно на полчаса.       Особой пунктуальностью в этот раз, отличается не только он, но и вся остальная банда в составе всех остальных двадцати человек. Удивительная вещь однако.       Чифую чувствует, что в этот раз что-то не так, в этот раз всё может поменяться, и скрывается в тени моста с такими же нелюбителями духоты. Бросает свою школьную сумку к куче других и усаживается, стянув пиджак и спрятав галстук в карман. Жарко. Суетливые члены банды словно улей растревоженных пчёл переговариваются, шепчутся, хмурят брови. Чифую не выдерживает:       — Эти Свастоны, они и правда такие сильные?       — Ну да, — парень из его банды недовольно почёсывает щёку. — Они, конечно, всей своей сотней не припруться, но пошлют к нам один из отрядов человек на двадцать. Только бы не первый главное.       — А что с их первым отрядом не так? — Чифую подбирает какую-то валявшуюся под рукой палочку и чертит ей на грязном бетонном полу какие-то узоры, подцепляет кончиком присохшие вялые водросли. Там, где раньше был уровень воды, отчётливо можно разглядеть по отметинам на стенах.       — У этого отряда самый жестокий командир. Он беспощадный и ему приносит удовольствие избивать членов вражеских банд до неузнаваемости. А ещё он очень силён. Поговаривают, что как-то раз он в одиночку вынес тридцать человек, — парень хмурится и говорит это с очень мрачным тяжёлым выражением лица. Покойным. Загробным. Свечку можно ставить то ли за них, то ли за это выражение лица. Чифую присвистывает:       — Жуть. Ему и отряд не нужен, он в одиночку к нам приедет и всех по стенке размажет, — он корябает палочкой присохшую ракушку. Та наконец отлипает, но почему-то крошится в его руках. Грустно.       Раздаётся вздох:       — Этого-то я и боюсь.       А затем они улавливают звук мотора байка. Одного, второго, третьего... Где-то по соседней улице прямо к ним едет целая грёбанная делигация байков прямиком от Свастики, и цели этой делигации вовсе не мирные: надавать всем пиздюлей, сказать, чтобы распространяли о них самые ужасные слухи и уехать. Парень рядом с Чифую коротко молится, закрыв глаза и сложив руки, а потом встаёт, расправляя плечи.       — Похуй, идём, мы ещё ни разу не проигрывали и сегодня тоже не собираемся.       С этого и начинается стрелка.       Байки останавливаются у моста, по травянистому пологому склону спускаются парни в чёрной форме, разминая кулаки и полностью игнорируя ведущую вниз лестницу. Чифую же вместе с бандой выползает из-под моста, думая, что они сразу как-то выбрали не самое удачное положение для потасовки.       На рукавах чёрной фирменной куртки читается: «Токийская Свастика». Чифую думает о том, как эти парни вообще не задыхаются в чёрной форме летом в разгар дня, как не выдыхаются заранее ещё на подъезде к месту стрелки, высунув как псы мокрые языки и тяжело дыша.       А потом Чифую видит его. Того единственного, кто всё-таки знает о предназначении лестницы. Или же попросту никуда не торопится.       Он проглядывается за чужими спинами без спешки, ступенька за ступенькой погружаясь в рябящую тень канала и на ходу собирая совершенно не мальчишеской длины тёмные волосы в тугой хвост. А потом смотрит прямо на Чифую (или Чифую так просто кажется), улыбаясь. Но он не человек, люди не умеют улыбаться так.       Чифую бы больше поверил, что это мистический парень-рыба, аквамен, человек-пиранья, человек-акула, матушка смерть, но никак не человек. Этот оскал слишком сильно заставляет пищевод провернуть мёртвую петлю, а живот поджаться от непонятного, необъяснимого, испытанного впервые чувства.       И Чифую слышит тихие маты своих собандников, своих товарищей по несчастью. Он уже знает, что за отряд перед ним, что за нечеловеческий человек с животным оскалом.       Первый. Это первый отряд собственной персоной по их души.       И им просто полный пиздец.       Но пока отряд терпеливо стоит, разминает плечи, хрустит костяшками кулаков, строит страшные рожи. Гончие псины ждут от этого парня какой-то команды, прежде чем начать, прежде чем оставить здесь после себя кровавое месиво (В новостях напишут: «Сегодня под мостом в районе парка Еёги было найдено двадцать обескровленных тел, не выжил никто. Загадочного преступника ищут, но вряд ли найдут»). И эти парни почему-то все выше Чифую как минимум на полголовы. У него складывается впечатление, что в Свастоны принимают по росту, ведь слышал, что они должны быть ровесниками. Из высокого у Чифую пока только его помпадур. А псины ждут хозяина, ждут брошенного небрежно «фас».       Командир первого отряда выходит вперёд, вставая напротив их главаря.       — Мне сказали, что один ваш пацан избил нашего парня, — он говорит это неторопливо, почти растягивая и определённо смакуя. В ответ ему правда раздаётся только молчание и напряжённые взгляды. Поэтому парень больше не мелочится: говорить не о чём, можно сразу переходить к ударам. Первые брызги чужой крови на земле после его кулака — вот он долгожданный «фас».       Благо Чифую умеет ладить с собаками даже с самыми отъявленными гончими.       Почти сразу же происходит непонятное месиво тел, рук и ног. Крепкий удар приходится от какого-то парня прямо в скулу. Чифую скулу не чувствует, только ощущает кровь на языке — прикусил. Он не медлит с ответом и смазано проходится по чужому носу, кажется ломая его. Костяшки блестят в крови, которая неприятно грязнит, растекается, сохнет. Парень упрямо вдаривает ему по уху, держась за нос.       Чифую уважительно отшатывается. Типа вау, типа хороший удар. В ушах теперь, правда, звенит. Чифую делает подсечку, и парень падает. Не встанет он уже, всё. Надо уметь принимать поражение и вовремя капитулировать, пока не запинали ногами до посинения. Поэтому тот послушно затихает в полусознании — хорошо приложился затылком.       Чифую успевает сцепиться с ещё парочкой чёрных курток. Они остаются на его теле ушибами на рёбрах (лишь бы не трещинами), остаются болезненными вздохами урывками, неприятными воспоминаниями и разбитой губой. Нос удивительно цел для этой стычки, сам же Чифую — нет. Он один комок болезненных узлов, которые при каждом шаге, напряжении мышц ноют сильнее, грозятся натянуться струной и разойтись.       Он делает несколько шагов по инерции и падает на землю как мешок с костями. Подбородок неудачно обтёсывается, от бетона до сих пор пахнет водорослями и всей этой водяной мутью. Чифую приподнимается, осматриваясь. Он был одним из последних павших. Треть Свастонов, нетвёрдо стоящих на ногах, соскребает своих товарищей, помогая им подняться и увозя на байках домой. Собандники Чифую тоже начали потихоньку отползать в домашнюю сторону, принимая титул проигравших. Всё произошло как-то быстро, непонятно, скомкано.       Тот самый парень смотрит на всё это, привалившись к перилам у лестнице, ведущей от углубления канала к тротуару. Он выглядит лишь слегка запыхавшимся, на лице ни единой красной отметины. Пот на висках выступил скорее от духоты дня, чем от пыла драки. Парень стаскивает с волос потрёпанную резинку, нацепив её на запястье, и подставляет лицо под лёгкое дуновение ветра. Ещё раз осматривает место бойни, хмыкает и поднимается по ступенькам к тротуару, где они побросали свои байки под тенью деревьев. Он как божество, спустившееся с небес лишь на короткое мгновение, чтобы покарать человечество, и обратно вернуться к себе на Олимп потягивать амброзию и купаться в лаврах. Древнегреческий бог, атлант, парень в тоге, цепляющейся лишь за одно его плечо.       Чифую делает усилие и поднимается на одной только силе воли, устав от вони водорослей и жара нагревшегося на солнце бетона. К этому времени половина участников театра войны уже разбрелась, и никто особо не обращает внимание на него — Чифую сейчас не представляет Свастонам опасность. Так, занесённая ветром пыль.       Он карабкается по лестнице вверх, цепляясь потными кровавыми ладонями за перила. Ему жарко, душно, плохо, всё тело болит, жалуется: «Ну зачем тебе оно надо? Давай полежим ещё пять минуточек, потом заползём в тень под мост, положим голову на школьную сумку и впадём в спячку на ближайшее лето, до ближайшей стрелки. Надо силы копить, ну куда же ты прёшься, бестолковый?». Звучит почти ласково. Так, наверно, могла бы сказать его мать, но это может повременить, она ещё успеет выдать подобную фразу, когда он доползёт до дома под вечер.       А сейчас он карабкается по лестнице, но по ощущениям на самый Олимп, и даже знает к кому именно он решил там наведаться. Выползает из канала, рвано дышит, губу печёт, она разбита, кровоточит и жжётся от малейшего движения, так что Чифую не успевает слизывать металлический привкус, что режет вкус. Помпадуру на его голове просто не суждено было пережить эту битву, но лак для волос, безжалостно нанесённый с утра пораньше, Чифую успеет оплакать и дома.       Он ловит взгляд командира первого отряда.       Тот сидит на своём байке, ключ вставлен в зажигание, но двигатель ещё не работает. Парень с лёгким налётом интереса смотрит на него, оперевшись локтями на руль мотоцикла.       Он дожидается Чифую.       — Твои парни хорошо деруться, — Чифую говорит это на выдохе онемевшими губами. Едва ворочающимся языком скользит по зубам, проверяя все ли на месте. Заходится в кашле, сплюнув кровь на раскалённый тротуар. Парень в метре от него под тенью дерева выглядит почти заскучавшим. Но Чифую не хочет, чтобы тот смел отводить от него глаз, пускай даже он сейчас и не в лучшем виде. Чифую делает хриплый вдох, обжигающий пересохшее горло: — Но в следующий раз вам может и не повезти.       Он приподнимает бровь:       — Ты так думаешь? — Чифую кивает. Парень, которого ну никак нельзя назвать незнакомцем и человеком уж точно, раздумывает будто бы секунду другую, а потом снова спрашивает: — А я, по-твоему, плохо дерусь? — и не то чтобы он звучит неуверенным в своих силах.       — Я не знаю, — честно отвечает Чифую, сглатывая густую кровь, разбавленную горячей слюной. Кадык дёргается, грудная клетка вздымается, рубашка мешается, кожа от неё потеет, зудит. Содрать бы её. Кожу или рубашку — не важно.       Парень хмыкает. Это у него уже какая-то явно привычка. Он убирает руки с руля и встаёт с байка перед Чифую. Он его выше, но не катастрофически. Чифую не знает, что этот «жестокий, беспощадный и очень кровожадный» капитан первого отряда собрался делать, но ему отчего-то не страшно. Всё настолько избито, Чифую настолько избит, и его разум переступает ту грань, когда уже настолько плохо, что похуй, делайте, что хотите, я пас.       Чифую задыхается, вдох выходит из него скорее судорожным плевком изо рта вместе с капельками крови. Главное зубы, зубы его на месте. Он хватается за живот чуть выше пупка и ниже рёбер там, где секунду назад пришёлся удар, и вновь пытается научиться дышать, жить как-то эту жизнь. Из него выходят задушенные вздохи, пока Чифую стоит, согнувшись, и наконец слова:       — Хороший удар... — он чувстует, что слабеет, и как карточный домик в замедленной съёмке рушиться на землю, оседая, опадая, харкаясь кровью, которая наверняка струится по дёснам, окрашивая зубы в красный. Он разлагается у чужих ног, вцепляясь пальцами в неровную кладку, в редкую траву, проглядывающую в зазорах, грязь забивается под его короткими ногтями, зрение мутнеет, и Чифую приходится ещё раз сглотнуть, когда взгляд его зацепляется, оставляет невидимую затяжку на чужих пыльных ботинках. Хорошие такие ботинки, интересно, в них жарко ходить летом?..       — Я Баджи Кейске. Так как говоришь тебя зовут? — у командира первого отряда Свастонов наконец появляется имя. Теперь нельзя, просто запрещено хоронить его в своей памяти в безымянной братской могиле, теснить с другими ненужными воспоминаниями и засыпать тяжёлыми зазубренными математическими формулами, правилами, адресами, номерами телефонов, кличками. Ну, это же Баджи Кейске, разве можно поступить с ним так?       — Чифую... — он сплёвывает на землю ещё один сгусток крови и приподнимается на подрагивающих локтях, — Мацуно. — И всё. Сил подняться на ноги у него больше нет. Все растратил, пока поднимался на Олимп, карабкался по бесконечным ступенькам, принимал удары судьбы в живот. Судьба смотрит на него, заслоняя солнце, и Чифую чуть щурится, глаза режет от яркого света, губы сохнут.       Баджи Кейске склоняется и протягивает руку, которую Чифую заторможенно рассматривает. Она в крови и грубых мозолях, коростах, ссадинах. Ногти обломаны, костяшки сбиты, разодраны болезненно, так и хочется их осторожно коснуться и с наивностью спросить: «Больно?». Конечно, больно.       Но этим рукам на подсознательном уровне доверяешь отчего-то, знаешь — они не предадут.       — Ты неплохой пацан. Пойдёшь с нами? — спрашивает Баджи Кейске. Баджи Кейске, который и сам, наверно, не догадывается, какие у него надёжные, внушающие доверия руки. Хорошие такие, добрые. Чифую без раздумий кивает, хватаясь за ладонь, которая рывком поднимает его на ноги. Добредает и садиться на чужой байк за его владельцем, осторожно обхватывая талию Баджи. Тот оборачивается на него, прежде чем завести мотор: — Кровь утри, а то запачкаешь. Маман потом ругаться будет, — и отворачивается.       Чифую угукает и утирает кровь со рта, оставляя на тыльной стороне руки алый развод и прижимаясь ближе, когда они трогаются с места. Или трогаются умом, потому что с места они всё-таки срываются, будто бы от этого зависит их жизнь, будто бы за ними обрушиваются небоскрёбы, несутся толпы. Будто бы это просто обычный стиль вождения Баджи Кейске. Его тёмные распущенные и на удивление мягкие волосы щекотят лицо Чифую. Он жмурится.       Чифую не знает, на что подписался, где поставил галочку в этом контракте, осмысленно ли прочитал мелкий шрифт в уголке, читал ли вообще условия. Быть может он заключил сделку всё-таки не с божеством Олимпа, а с самим дьяволом.       «Похуй, — думает он, вжимаясь в чужую горячую спину, — Совершенно уже похуй».       Чифую, вообще, много чего не понимает в этой жизни, однако знает наверняка: теперь он в хороших, самых, блять, добрых и надёжных руках.       И не ошибается.