love to hate you

— Я ненавижу тебя, — проговаривает Хайтам прямо в губы Кавеху, прижимая его к стене. — Я тоже тебя люблю, — парирует Кавех, впечатывая свои губы в оскал напротив. Привычка каждый раз отвечать так озлобленному на весь мир старосте группы сформировалась не просто быстро — стремительно. Наблюдать за тем, как сероводород горит в его глазах голубым пламенем, стало своеобразным фетишем, зрелищем, оторвать от которого взгляд кажется чем-то невозможным. Кави не сказать чтобы обожал с кем-то ругаться и доводить людей до белого каления, но этот человек определенно стал исключением. Не просто исключением, скорее ошибкой в чертежной программе, маленьким недочетом, который рушил все потраченные часы на кропотливую работу. Одно его присутствие раздражало так сильно, что хотелось впиться зубами в эту недовольную физиономию и растерзать его губы в зверски отчаянном поцелуе. Правда, это в стандартные привычки Кавеха не входило. И сейчас, сорвавшись совершенно неожиданно даже для самого себя, он замирает в непонимании, когда чувствует, что на поцелуй отвечают. Грубо, дерзко, выбивая воздух из легких и вжимая всем своим весом в бетонную стену. Кави думается, что на ней точно останется отпечаток его задницы. Исчезает Хайтам также внезапно, как все это начинается, только оставляя на губах свой особенный привкус: смесь крови, песка и сладкого мороженого. Оставляя Кави у стены решать проблему своего потерянного рассудка, подкашивающихся ног и дрожащих кончиков пальцев. Кавех приводит себя в порядок молниеносно, натягивая на лицо приветливо-доброжелательную улыбку, и срывается в аудиторию, на ходу ловя упавшие на пол сумку и тубус с драгоценными чертежами. Он знает, что такой педантичный и правильный староста как Хайтам не позволит себе пропустить занятие, даже находясь при смерти, а уж поцелуй с объектом его давней ненависти явно не станет к тому поводом. В голове созревает коварный план. Определенно еще приятнее, чем раздражать Хайтама, — это впиваться в его губы жадным поцелуем. А значит, такую привычку тоже стоит завести. Ожидаемо ворчливый педант обнаруживается уже сидящим в аудитории в гордом одиночестве за первой партой. Кави, проглатывая вязкое нежелание светиться прямо перед профессором, бросает свои вещи рядом, придвигаясь слишком близко, когда простор сдвоенной скамейки вполне позволяет сидеть порознь. — Подвинься, — чеканит, едва приоткрывая рот, Хайтам, чуть ли не выплевывая слова. В голосе его слышится столько злобы, что, кажется, пролети мимо малейшая искра, и он взорвется, разнося монументальное здание в щепки. Кави улыбается и придвигается к нему еще ближе, буквально толкая боком на край скамейки. Хайтам закипает от злобы, тепло пара, идущего из его ушей, можно ощутить физически, тем более что расстояние позволяет. Единственное, что останавливает его от стремительного удара, это такой же стремительный взгляд преподавателя, направленный прямо на них. Проглатывая злость, он отодвигается на самый край, едва ли не падая со скамьи. — Что это было? — шепчет на ухо Кавех, снова вторгаясь в личное пространство и опаляя кожу своим горячим дыханием. В ответ лишь молчание и демонстрация увлеченного погружения в читаемую лекцию. «Если делать вид, что его не существует, он исчезнет. Обязательно исчезнет, просто представь, заставь себя в это поверить», — читает Хайтам мантру у себя в голове, попутно срываясь с этих мыслей на осознание полнейшего пиздеца, на который он себя обрек. — Чего ты так стесняешься? Я хотел предложить повторить, — Кавех продолжает наговаривать шепотом, едва не касаясь губами уха, чем заставляет Хайтама содрогнуться и прикрыть глаза неосознанно. Последняя капля. Он толкает Кавеха несильно в плечо, на что тот отзывается диким визгом и привлекает к ним внимание всей аудитории. — Молодые люди, вы находитесь в учебном заведении, — грозный голос профессора заставляет обоих подскочить с мест. — Простите, профессор, — громко произносит Хайтам, едва ли не сгибаясь в поклоне. Он скалит зубы, отдавая себе отчет, что действует исключительно из соображений вежливости, так отчаянно им презираемой. — Выйдите из аудитории и подумайте о своем поведении, — непреклонно заявляет мужчина и провожает взглядом скрывающихся за дверью. Стоит им выдохнуть из легких последний кубический миллиметр спертого воздуха старой аудитории, пахнущей сырым деревом, как с лица Хайтама слетает маска старательного, прилежного ученика, и он снова зажимает Кавеха у стены, пережимая локтем его горло и испепеляя, как всегда, прекрасным горящим взглядом. — Я и так нанялся тебе в няньки, отмазывая у каждого препода за прогулы чуть ли не на коленях, — слова рвутся, словно из самых недр его души. — Что еще мне сделать, чтобы ты наконец отвязался? — О, ты не находишь забавным, что мы вернулись на исходную? — Кавех хрипит, но продолжает изводить Хайтама своим фирменным оскалом, из-за чего тот пугается и ослабляет хватку. Убить его, конечно, хочется очень сильно, но делать это стоит явно не в коридоре самого проходимого корпуса. — Ты бесишь меня так сильно, что я хочу трахнуть тебя прямо здесь, — слова опять слетают с губ, не поддаваясь контролю разума самого Хайтама. Тайное постепенно становится явным: как невидимые чернила проявляются под воздействием жгучего лимонного сока, так и Хайтам не может больше прятать свое подсознательное даже от самого себя, когда ощущает фантомные прикосновения на своих губах, спровоцированные чужим дыханием. — Так трахни, чего ты ждешь? — хлорид бария зажигается в глазах Кави впервые так ярко, что Хайтам отшатывается, ослепленный жаром. — Или только языком молоть горазд? Пелена перед глазами застилает все сущее, и контролировать себя сейчас Хайтаму кажется задачей совершенно непосильной. Два взгляда устремлены друг на друга, и искры, что мечутся в зрачках каждого, способны спалить бескрайние леса Сумеру дотла. Хайтам снова прижимает Кави к стене, уже хватая за воротник и приближаясь к его лицу непозволительно близко. Между их губами снова жалкие миллиметры, но сейчас Кавех не торопится первым бросаться в бой, а только лишь выжидающе смотрит и маняще облизывается. Хайтама плавит, ему хочется впиться в эти губы, откусить этот чертов соблазнительный язык и разукрасить стены пролившейся после кровью. Кавеха хочется убить, изощренно издеваться над ним часами напролет, наслаждаясь его страданиями. Выбить из него всю дурь, а потом с упоением наблюдать за тем, как он будет бороться за свою жизни и как обронит свой последний вдох. Он целует, сильно кусая чужие губы, едва не ударяясь зубами. Запускает руки под одежду, до боли сжимая бока. Кавех болезненно стонет в поцелуй, но вырваться не пытается, лишь путая свои тонкие пальцы в чужих волосах и сильно их оттягивая. Если Хайтам после обнаружит залысины на своей голове, это будет отличным поводом посмеяться над ним. Его тихий хрип отдается вибрациями, заставляя Кави ехидно улыбнуться от наслаждения произведенным эффектом. Хайтам толкает Кави в соседнюю аудиторию и закрывает за собой дверь на щеколду. Помещение небольшое, больше похожее на преподавательскую, но несколько самых обыкновенных парт там все же стоят, даже есть подобие интерактивной доски. В нее, собственно, Кавех и оказывается в очередной раз вжат и снова увлечен в грубый, страстный поцелуй. Хайтам кусает его губы до крови, следом зализывая и снова впиваясь зубами с новой силой. Кавеху становится скучно, повторяющаяся перманентно грубость — это совсем не то, чего парень хотел от поцелуев с Хайтамом, а потому он нагло запускает свой язык в чужой рот, принимаясь его исследовать. Он не встречает сопротивления, только секундную заминку Хайтама, видимо опешившего от внезапной нежности. Руки его все еще на бедрах Кави, сжимают их изо всех сил, оставляя красные следы на тонкой, бледной коже, а губы спускаются на шею, сначала целуя ее и проводя по ней языком, а следом внезапно впиваясь болезненными укусами. Кавех дергается и тихо простанывает. — Тебя разве не учили уважать старших? — язвительно спрашивает Кавех, откидывая голову и подставляясь под вернувшиеся вскоре поцелуи. — Будь нежнее. — О какой нежности может идти речь, если я хочу тебя убить? — злостно цедит Хайтам в чужую шею, разнося по ней волны мурашек. — О, — тянет Кавех и смеется, — ты не сделаешь этого здесь, осквернив свою альма-матер. — Ты прав, — Хайтам отрывается от исследования мягкой кожи языком и сверкает глазами, переводя на Кави нечитаемый взгляд. — Но я сделаю это позже. Когда вытрахаю из тебя всю дурь так, что ты не сможешь ходить. — Сколько раз я это уже сегодня слышал, — Кавех закатывает глаза. — Может, уже займешься делом? Хайтам проглатывает рвущуюся наружу злобу и едва не рычит, снова впиваясь в чужие губы напористым поцелуем. Хорошо было бы сейчас развернуться и уйти, оставив парня самостоятельно разбираться со своим уже явно накатившим возбуждением, но как бы сильно ему ни хотелось это сделать, он не может. Так же, как и не может перестать поглаживать его выступающие ребра, касаясь их одними лишь подушечками. Кожа под пальцами такая нежная и бархатная, что ее хочется разорвать в клочья ногтями, украсить кровящими, глубокими царапинами, навсегда отметив Кавеха своей собственностью. И он не отказывает себе в этом удовольствии, царапая тонкую кожу и пробираясь выше. Большими пальцами он подцепляет края форменной рубашки и ведет четыре белые полосы следов вверх, к груди. Все это время они не разрывают поцелуй, который мечется от грубого и настырного к мягкому и страстному с периодичностью в несколько секунд. Когда Хайтам случайно касается плотной горошины соска, Кавех громко простанывает, разрывая поцелуй и закусывая губу. — Тихо, — цедя слово по буквам, произносит Хайтам и задирает рубашку юноши, припадая к соску губами. Он кусает, тут же размашисто зализывая, чем снова срывает с губ Кави неконтролируемый стон. Хайтам закрывает ему рот одной рукой и продолжает истязания, наслаждаясь мычанием и подрагиваниями чужого тела. Почему-то сдавленные стоны удовольствия, что издает Кавех, так приятны слуху Хайтама, что остановиться и лишить себя этого наслаждения он не может. Ему хотелось слышать мольбы о пощаде, крики боли, когда он впервые задумался о том, как сильно Кавех его заводит. Сейчас, распознав, как замирает сердце от его чувственных, наполненных страстью реакций, ему хочется только слушать и наблюдать это как можно дольше. Намеренно желая избавить себя от вязкого ощущения неправильности, он сильно прикусывает нежную кожу, оттягивая на себя, и сверху вновь доносится очередной болезненный стон. Хайтам не собирается внушать себе, что слышать это ему приятно, сейчас — противно до боли в висках. Но он продолжает делать больно, разражаясь противоречивыми чувствами. Кави снова путается в чужих волосах и нежно поглаживает кожу, пропуская пряди между пальцев. Хайтам содрогается от неожиданно приятного ощущения и сам сбавляет обороты, того не осознавая, обнимает Кавеха обеими руками за поясницу, притягивая ближе к себе, и покрывает его грудь невесомыми поцелуями. — Тебе ведь не нравится делать мне больно? — ласковым голосом спрашивает Кавех, едва не срываясь в процессе на неконтролируемый стон. — Заткнись, — выдыхает Хайтам, припадая лбом к его солнечному сплетению. Пронзительная чуткость Кавеха обычно раздражает, а сейчас ужасает. Где он прокололся, чтобы позволить ему это увидеть? Кави гладит его по голове, словно расстроенного ребенка. Хайтам делает вид, что не замечает этого жеста. Если Кавех считает себя таким понимающим и чутким, то пусть разочаруется в своем даре. Даже если он прав. Хайтам выдергивает ремень из чужих брюк, и те моментально оказываются на полу. Он через белье сжимает возбуждение Кави и пронзительно смотрит в его глаза, слегка проводя ладонью сверху вниз. Он видит, как в зрачках снова зажигается огонь, но это всего секунда, прежде чем Кавех закатывает глаза и закусывает губу, плавясь от наслаждения. Его ровные белые зубы все еще хочется выбить битой. Чем больше раздражает Кавех, тем быстрее Хайтам продвигается к своей цели. Это аксиома, ненависть — вечный двигатель любых процессов между ними. Хайтам снова касается уже существующих следов от укусов на его шее пальцами другой руки, а когда Кавех отзывается на прикосновения, задирая голову, снова впивается в тонкую кожу. Он оставляет на ней алеющие пятна, которые точно еще долго не дадут забыть обоим о произошедшем сегодня. Отвлеченный Кавех не замечает, как горячая ладонь Хайтама забирается под тонкую ткань и касается его члена, и он рвано выдыхает от неожиданности, следом срываясь на удовлетворенное мычание. Хайтам крепко сжимает возбужденную плоть, проводя по ней ладонью и упиваясь в очередной раз великолепными, несдержанными постанываниями Кавеха. Кажется, даже он уже забыл думать о конспирации. Белье Кавеха летит на пол вслед за брюками, но уже по его собственной инициативе. Хайтам усмехается и, не отдавая отчета в своих действиях, снова припадает к его губам. Он ловит вибрации от его стонов, целуя медленно и плавно, едва касаясь чужих уст и периодически проводя по ним языком. Изначальная цель всех этих мероприятий выполнена и бдительность Кавеха усыплена. Полная уверенность в этом приходит к Хайтаму, когда тот тихо произносит: — Тами, пожалуйста, — глупое прозвище, придуманное Кавехом, которое обычно раздражает, сейчас из его уст звучит слишком нежно и любяще. Хайтам усмехается и быстро сбрасывает лишнюю одежду. Упиваясь придуманным планом, он торопится, хочет как можно скорее осуществить задуманное. Надежда на поразительный результат в виде разбитого как морально, так и физически Кавеха заставляет кровь в венах кипеть. Она ударяет в голову так, что та идет кругом от предвосхищаемой феерии. Он хватает Кавеха под бедра и прижимает к стене всем весом, без особого труда удерживая на руках стройное тело. Очередной пронзительный взгляд в глаза, призванный напугать, не вызывает никаких эмоций на лице напротив, и Хайтам уверен, что это лишь блеф. Отчаянная попытка скрыть подступающий ужас, ведь если он такой чуткий, то точно должен понять, что его ожидает. Хайтам приставляет головку ко входу, ожидая, что проникновение без какой-либо подготовки будет непростым, но упиваясь мыслью, что Кавеху точно будет хуже. Еще один горящий взгляд, и снова блаженное спокойствие в глазах напротив, а это бесит еще сильнее, чем все произошедшее ранее, и Хайтам толкается, разом проникая на всю длину. Все его естество сосредоточенно на желании услышать болезненный вскрик, но Кавех только стонет протяжно, запрокидывая голову назад, и несильно ударяется ей об доску, следом возвращая Хайтаму надменный взгляд. — Неужели твой план потерпел крах? Как жаль, — он улыбается безумно, кажется, излишне сильно радуясь своей победе и распаляя Хайтама только сильнее. — Зато твой, видимо, сработал, как часы, — снова со злостью отвечает Хайтам, выдыхая в чужие губы. Кавех не отвечает, лишь скрывая улыбку за упавшими на лицо локонами волос. Хайтаму не обязательно знать, что это случайное совпадение, а вовсе не продуманный заранее хитроумный план. Совпадение, спровоцированное слишком сексуальным видом, обнаруженным сегодняшним утром в душевой общежития, но все же. Колкое подозрение пробирается в голову Хайтама, и злость в нем закипает с новой силой. На вопрос «Почему он так реагирует на всего лишь предположение о том, что Кавех регулярно с кем-то спит?» не ответит ни одна книга из самой обширной библиотеки Тейвата. Он пытается дать выход этой злости, толкаясь сильно в податливое, тщательно растянутое тело, словно это поможет ему найти объяснение своей реакции. Словно копящаяся годами злоба больше не является основной причиной желания причинить Кавеху как можно больше боли. Он вбивает Кавеха в стену, срываясь на бешеный темп, сбивая его дыхание и свое собственное заодно. Кавех не стонет, а вскрикивает, наполняя помещение жаром, не позволяя слышать ничего, кроме его охрипшего голоса. Он до боли закусывает собственную губу, откидывая голову назад, и этот жест Хайтама больше не бесит, а лишь распаляет с новой силой. Оставляя смазанные укусы на шее и чувствуя, как тонкие пальцы ногтями впиваются в спину, он сам гулко простанывает. Мышцы уже отдают болезненно, намекая на последствия, но животное желание не позволяет сбавить темп. Хайтам почти рычит, сдерживая оргазм, и продолжает толкаться, пока Кави уже вовсе теряет голос и только мычит, продолжая кусать губы. — Чертова шлюха, — ругается Хайтам сквозь зубы, не подозревая, что причиной утренней дрочки Кавеха стал он сам, собственной персоной. — Я изуродую твое тело так, что ни один из твоих ебырей на тебя даже не посмотрит. — О, Архонты, ты что, ревнуешь? — удивительно четко произносит Кавех, смеясь. Как он умудряется сейчас разговаривать, как раз известно одним только Архонтам. Хайтам не отвечает и замедляется, чувствуя очередной наплыв ощущений, предвещающих оргазм. Ему хочется продлить момент как можно сильнее, хотя сейчас он и понимает, что вопрос далеко не в желании сделать больно. Очередное принятие стреляет в голову, и не остается ничего, кроме желания всегда обладать этим телом. Одно лишь допущение, одна единственная картинка в голове, изображающая Кавеха с другим мужчиной, снова заставляет кровь прилить к голове и снова сорваться. Шлепки обнаженных, влажных тел друг об друга раздаются так громко, что их наверняка слышно в соседней аудитории. Еще громче звучит гулкий выдох Хайтама, когда он наконец дает себе волю кончить. Он отпускает ноги Кавеха, ставя его на пол и удерживая от падения. Его колени подкашиваются, дыхание сбито, и Хайтаму снова очень хотелось бы бросить его здесь в таком состоянии и уйти, ведь если не удалось причинить физическую боль, можно вполне обойтись эмоциональной. Вместо этого он снова прижимает парня к стене, касается его члена дрожащими пальцами и надрачивает ему быстро, другой рукой направляя его лицо так, чтобы смотреть глаза в глаза. Этим взглядом он словно обозначает тому, что отныне он единственный, кому позволено трогать его тело. Кому позволено прикасаться, целовать, кусать, доводить до изнеможения и мольбы. Казалось бы, Кавех не Дендро Архонт, чтобы читать чужие мысли, но он уверенно кивает головой, прежде чем задрать ее и кончить с протяжным стоном Хайтаму в ладонь. Хайтам еще некоторое время смотрит на пытающегося восстановить дыхание Кавеха, постепенно сползающего по стенке вниз. Кажется, уже в тысячный раз за это время его разум играет с ним в сложнейшие игры, каких не видал даже Архонт мудрости. Кавеха хочется любить, любить неистово, жарко, заставить умолять и унижаться. Довести его до кипения и наблюдать за жалкими попытками получить желаемое. И это то, чем Хайтам намерен заниматься всю ближайшую вечность.