Дед Мороз, Снегурочка и маленький эльф

Большой джип вез полчаса назад прилетевшую на аэродром группу в гостиницу. Их было четверо, так что трое устроились на заднем сидении, а Штольман уселся на переднее. Из динамиков голосило Любэ. Их песни Яков любил и иногда и сам слушал с большим удовольствием. А некоторые даже были в списке его любимых треков. Как, например, и эта: От Волги до Енисея Леса, косогоры, да степи Рассея, моя ты Рассея От Волги и до Енисея Е-я, е-я... Рассея, е-я... Видимо, водителю она тоже очень нравилась, и он сделал погромче, тихонько напевая себе под нос. Но когда песня закончилась, то снова убавил звук и с любопытством взглянул на Якова. - Служил? - спросил он, всего на секунду вытащив сигарету изо рта. - Служил, - кивнул Штольман. - Где? - уточнил зачем-то тот. - В штабе, - усмехнулся Яков. - Писарем. - Ааа, - тоже усмехнулся в ответ водила. - Ну, так-то “Брата” и я люблю. Штольман хотел попросить у него сигарету, раз уж вроде как завязалась беседа, потому что свою пачку, найденную в куртке, он успел уже прикончить, а новую купить забыл - отвык как-то уже покупать, но у того вдруг громко зашипела рация, и он стал увлеченно переговариваться с кем-то. А Яков задумчиво уставился в окно. Солнце нещадно жарило небольшую группу одетых в военную форму парней, спрятавшихся в высокой траве. Они оказались здесь - в западне, немного в стороне от главной дороги - совершенно случайно и уже второй час не могли поднять даже головы, что есть мочи прижимаясь животами к земле. От раскаленной каски мозги начинали плавиться и, чтобы не сойти с ума, Штольман старался думать о чем-то хорошем. - Яша, сынок, береги себя там, - отчетливо слышал он мамин голос и помнил, как она перекрестила его тогда на прощание. - Да, мам, - кивал он в ответ. - Конечно, буду. Мама, родная… Они с папой очень переживали за своего любимого сына и ждали, когда он вернется из армии. А вот девушка его сразу так и сказала, что ждать не сможет. У нее были другие планы на этот год. Ну, хоть обманывать не стала. Не думал Штольман тогда, что вот так глупо все закончится. А ведь до конца службы оставалось то всего ничего. Они на трех машинах ехали на полигон. На главной дороге произошла авария, перегородив всю проезжую часть. Решили объехать, чтобы не терять время. Тем более, что проселочная шла параллельно. Первая машина взорвалась, когда они проехали уже полпути, через несколько секунд взлетела и вторая, а эти ехали в третьей и буквально чудом успели выпрыгнуть в высокую траву, прежде чем взорвалась и она. Их ждали и стреляли по машинам издалека. - Потерпи, сынок. Потерпи, - просила мама. - Хорошо, - еле шевелил пересохшими губами Яков, уже почти теряя сознание. Еще через час жара, наконец, начала спадать, а через три стало темнеть. И только тогда сержант жестами показал им куда и как ползти. К тому времени сил уже совсем не осталось, но он ведь обещал маме. Когда Штольман начал двигаться, заставляя затекшее тело слушаться, парень, лежавший рядом с ним, даже не пошевелился. Познакомиться в машине они не успели, а до этого видели друг друга всего то пару раз. Яков медленно подполз к нему и дотронулся до плеча. Тот не реагировал. Штольман схватился за его запястье и с облегчением почувствовал пульс. В этот момент до них добрался и сержант, чтобы прояснить ситуацию. Подхватив парня с обеих сторон, они поползли дальше, вместе с ним. Но, слава богу, недалеко, потому что через какое-то время он все-таки пришел в сознание. - Тебя как зовут? - спросил Яков, скинув его с себя и, наконец, вдохнув полной грудью. - Валера, - прошептал тот. Так и познакомились. Потом правда надолго потеряли друг друга из вида, но когда Штольман переехал в Москву, то больше связь они уже не теряли, а потом и вовсе стали работать вместе. Валера не был журналистом, но разбирался понемногу во всем - жизнь заставила. И, действительно, оказался незаменимым помощником и отличным другом. - Надолго вы? - отключив рацию, спросил водитель, возвращая Штольмана из жары в холод. - Думаю, дня на три, - слегка поежившись, ответил Яков и, вытащив из своей почти пустой сумки те самые варежки отца, надел их на озябшие руки. Печка в этом джипе совсем не работала. В последнее время у Штольмана было несколько расследований, связанных только с даркнетом, и, разумеется, вести журналистские расследования в даркнете и на полях - это совсем разные ощущения. Но Яков любил и то, и то. Именно поэтому он сейчас и был здесь. Он никогда не посылал вместо себя кого-то другого. Даже если это было опасно. Ему было важно увидеть все своими собственными глазами и разобраться, что называется, на месте. Да и команда подобралась интересная. Сердце болело только за Анну, но он надеялся, что за эти дни она перестанет на него так сильно злиться и сможет поверить ему. Ну или хотя бы выслушать. О другом исходе их ссоры он даже и думать не хотел. Пока добрались до гостиницы и перекусили, уже стемнело. Посидели немного за разговорами, выпили, обсудили план на следующий день, в общем все, как обычно, даже с учетом непростых обстоятельств. Задача у них, конечно, была не из простых. В шутку даже вспоминали старый детский анекдот: “Летели два жирафа - один рыжий, другой налево. Сколько весит килограмм асфальта, если ежику двадцать четыре года?” Но простых им никто никогда и не обещал. А потом подтянулись другие, притащили с собой гитару, и вечер обещал быть интересным. Яков еще немного посидел, но почувствовав себя совершенно измотанным, отправился спать и, как часто в последнее время с ним бывало, отключился мгновенно, едва коснувшись подушки. А Анне вот уже вторую ночь было совсем не до сна. Особенно сейчас, когда она узнала, куда он уехал. Часа два проворочавшись с боку на бок, она раздраженно хлопнула в ладоши, чтобы включить свет, и, сев, открыла верхний ящик своей прикроватной тумбочки. Там лежало оно - ее обручальное кольцо. Не Cartier, конечно, и даже не Tiffani, как она мечтала, но тоже очень красивое, из платины с большим бриллиантом в 3,5 карата. С тех пор, как они купили его, Анна любовалась им каждый день, кроме вчерашнего. Вчера ей и в голову не пришло снова брать его в руки. А вот сегодня она со слезами на глазах рассматривала его, прижимала к груди и молилась о том, чтобы тот день, когда Яков сможет надеть ей его на палец, все-таки произошел. А потом Анна потянулась к ящику Якова. Его колечко тоже лежало в тумбочке. Оно, конечно, было намного скромнее, но тоже красивое и тоже из платины. Анна хотела, чтобы их кольца теперь лежали вместе, раз уж они сами не могли быть сейчас рядом друг с другом. Однако, открыв верхний ящик, Анна ужаснулась, увидев там совсем не то, что хотела. Черные чулки с красивой ажурной резинкой, которые совершенно точно не принадлежали ни Анне, ни, разумеется, Якову, лежали прямо на кольце. На том самом кольце, которое он должен был носить на своем пальце после их свадьбы в знак вечной любви и верности. Верности, черт побери! Не помня себя от гнева, Анна схватила эти чертовы чулки и выбросила их в мусорное ведро. А потом опустилась на пол, слава богу, подогреваемый, и опять разревелась. Как бы сильно она сейчас не переживала за Якова, но все это было уже просто выше ее сил! Это было невыносимо горько… Ее малыш не понимал, почему уже второй день не слышит голос отца. И думал, что мама просто очень грустит без него. Ему тоже было очень грустно и хотелось, чтобы мама с папой опять были вместе. Он очень на это надеялся, и потому решил спеть маме про папу, думая, что это может ее как-то развеселить… Сколько песен мы с вами вместе Пели маме своей родной, А про папу до этой песни Песни не было ни одной! Папа может, папа может все, что угодно, Плавать брассом, спорить басом, дрова рубить! Папа может, папа может быть кем угодно, Только мамой, только мамой не может быть! Только мамой, только мамой не может быть! Папа дома - и дом исправный, Газ горит и не гаснет свет. Папа в доме, конечно, главный, Если мамы конечно нет! И с задачкой трудной самой Папа справится - дайте срок! Мы потом уж решаем с мамой То, что папа решить не смог! Папа может, папа может все, что угодно, Плавать брассом, спорить басом, дрова рубить! Папа может, папа может быть кем угодно, Только мамой, только мамой не может быть! Только мамой, только мамой не может быть! Но на маму эта песенка подействовала, как ни странно, по-другому. Вытерев слезы, она поднялась с пола и, достав из холодильника большой батон докторской колбасы, точно как в той рекламе, сделала себе вкусный бутерброд. А потом с удовольствием съела его. И… легла спать. Стараясь больше не думать о папе. Вообще.