Тошнит

Его снова душит, и он снова задыхается. Он в ебаном метро. И по голове бьет тревожностью как кувалдой. Ему плохо, больно, его тошнит, его хуевит.       Лишь бы не наблевать в вагоне, лишь бы не наблевать в вагоне, лишь бы не наблевать в вагоне. Со слезами Тэттё не справился, они текут к подбородку и впитываются в ворот теплой пушистой куртки, очерчивают линию сжатых губ, остаются на языке соленым привкусом. Плевать, что кто-то смотрит, лишь бы не начало тошнить. Ему крутит желудок, между органами подсасывает ложечкой, и Тэттё знает, почему. Время полдесятого вечера, он встал в десять утра, и с того момента в рот ему не попало ничего, кроме кружки кофе с молоком без сахара. Его тело отвратительно. Он не хочет есть. Еда отвратительна. Нечего тратить на нее деньги. Можно купить книги, закладки для книг, маркеры для книг, можно купить, что угодно, сэкономив на еде. Ему хватает и кофе с молоком. Хватает с головой. В груди все сжимается, а в глотке продолжает стоять ком из слез и густой мокроты.       Лишь бы не пошла кровь. На улице гребаный дождь, свет светофора и фонарей отражается на мокром асфальте, и все кроссовки просто всмятку. Под каплями хотя бы прохожие не будут различать следы истерики на его лице. Его ноги чуть ли не разъезжаются в разные стороны, а трясущиеся руки тянутся к лицу, слабые и обессиленные. Он не хочет идти домой, потому что там его снова назовут тряпкой, потому что там снова скажут, что он ни черта не ест, и впихнут в руки свой ебаный суп или, что еще хуже, макароны или гречку. Тогда Тэттё точно стошнит. Без шансов. В его телефонной книжке есть только один номер, позвонив по которому он не услышит упреков и лишних вопросов, лишних тыканий носом в его недостатки. Лишнего напоминания о том, что Тэттё себя убивает. У него нет с собой успокоительных, чтобы вернуться домой хотя бы без слез. У него нет с собой обезболивающих, чтобы органы перестали пожирать друг друга. Все таблетки он уже сожрал, а последние деньги остались в метро. Ему бы волноваться о себе, подумать о том, что завтра нагрянет простуда и будет чесаться опухшее горло. Но он беспокоится о том, что в сумке промок сборник рассказов Эдгара По. И он ничего с этим поделать уже не может. Он набирает сообщение по тому самому номеру, в конце даже забывает поставить знак вопроса.       можно я приеду       сейчас? давай жду Хотелось бы ощутить то самое, как камень с плеч, но этого нет. А горло по-прежнему душит тревога. Глаза периодически слезятся и губы сужаются по мере того, как мысли то терзают его разум, то оставляют на минуту в покое.       Хочется, чтобы все сдохли.       Но в первую очередь хочется, чтоб сдох я сам. Он не хочет жаловаться Дзёно, когда тот впускает, он не хочет говорить о том, как его сильно тошнит, как ему больно, как ему плохо, как хочется спрятаться, скрыться и убежать. Как только он входит, он не может отвести от Дзёно взгляда. — Что такое?       Ничего. Тэттё хочется ответить, что ничего, но на него обрушивается немота, и он знает, скажет хоть слово, начнется истерика. Она уже готовится разинуть свою пасть и сожрать Тэттё с головой, а тот продолжает сдерживать ее молчанием за соломенной решеткой.       Раздается первый всхлип.       И он больше не может. Он падает на колени прямо в коридоре и топит лицо в своих ладонях, по предплечьям тут же начинают течь обжигающие капли. Он ненавидит свои слезы, он ненавидит свои шрамы, он ненавидит себя. Дзёно тянет к нему руки в панике, потому что он не знает, что делать. Его охватывает страх, когда Тэттё за всхлипами не может сделать глоток воздуха и начинает задыхаться. Он хватает Дзёно за запястье и отбрасывает от себя, как от раскаленного металла, другой рукой он плотно закрывает рот, судорожно стараясь подняться на ноги. Его глаза бегают по комнате в полной темноте, и Саигику соображает, что его сейчас вырвет. Тэттё слепым напуганным котенком шарит по стенам в поисках то ли выключателя, то ли ручки от двери, он не соображает. Дзёно уверенно хватает его под локоть и ведет в ванную, кто-то из них должен сохранять рассудок.       Это ужасно.       Тэттё блюет поджелудочной кислотой.       Какая же мерзость.       Как же больно.       Как же плохо.       Кто-нибудь, помогите. — Черт возьми, Тэттё.       Да. Пошло все к черту. Тэттё приходит в себя от осознания, что его волосы держут сзади, время от времени, поглаживая по голове и собирая выбивающиеся пряди. Они мокрые после дождя и выглядят мерзотно. Как и сам Тэттё в этот момент. Дзёно молчит, и это напрягает. Возможно, одного только Тэттё, потому что старший выглядит спокойным. Тэттё только что осушил принесенный им стакан воды. Дважды. — Я перепугался за тебя. Тэттё не отвечает. Его стошнило, но это отвратное чувство все еще с ним. Оно с ним всегда. Хочется плакать. Все его лицо наверняка опухло, а глаза красные, с раздраженной от натираний кожей вокруг. Зубы подцепляют кожицу с мягких стенок щек, на языке остается вкус крови. Теперь он кусает губы. На них не осталось живого места. Одно мясо, что снаружи, что внутри. Тэттё не хочет говорить Дзёно, что ему больно, не хочет говорить, что он не ест сутками ничего, кроме кофе, не хочет говорить, что ему жутко одиноко и хочется просто обниматься. Он сидит как статуя и боится пошевелиться, а Дзёно смотрит на него не моргая. Тэттё поднимает голову и встречается с ним взглядом. У Дзёно на лице бесконечная жалость к нему.       Я не хочу, чтобы ты знал, как мне хуево.       Но мне хуево.       Слышишь? Мне хуево.       Мне ужасно плохо.       Пожалуйста, обними меня. У Тэттё кривится лицо, все мышцы напрягаются, натягиваются как струна, и норовят порваться, вместе со всем телом и его душой. Слезы все льются и льются, Тэттё не сразу понимает, что, да, Дзёно обнимает его. Прижимает к себе как сокровище и не отпускает, пока он цепляется ногтями за его кофту, чуть ли не разрывая ткань от натяжения. Тэттё раскрывает рот и хочет кричать, но он издает нечленораздельные звуки, потому что в горле вместо мокроты камень, и он мешает дышать. Он то немо стонет, то всхлипывает, а в груди все жарит и печет от боли, все выворачивает наизнанку и все болит-болит-болит. Дзёно не говорит ни слова, пока Тэттё прижимается к нему изо всех оставшихся сил с таким рвением, будто хочет слиться с его телом. Он с таким страхом хватается за его одежду, будто боится упасть в пропасть прямо сейчас, будто Дзёно может растаять в его руках как сахар в кипятке и он больше никогда не сможет коснуться его. Дзёно гладит его по голове, зарывается рукой в волосы и пропускает их сквозь пальцы. Они мокрые и спутанные, но Дзёно аккуратно раскручивает их и расчесывает, пока под второй ладонью маленькое тело содрогается и рассыпается в его объятиях. Он целует его в макушку, целует в висок и гладит-гладит-гладит. До самого момента, пока Тэттё не перестает крупно дергать всем телом в чужих руках, Дзёно его не отпускает и продолжает целовать его волосы. Тэттё все еще потряхивает, но не так сильно. Он шмыгает носом, прижимаясь щекой к чужому плечу, начисто промокшим от его слез и слюней. — Хочешь что-то? — Мелатонин… и кеторол, — хрипит ему в шею, прикрыв глаза. — А поспать не хочешь? — Хочу не проснуться. — Не получится. Мне в квартире не нужны трупы красивых мальчиков, я ведь буду страдать от невозможности целоваться с ними. — Никто не отменял некрофилию. — Тэттё, ты хочешь, чтобы я тоже блеванул? — Возможно. Тэттё не может сдержать того, что неминуемо следует за долгими рыданиями. Отрыгивает. Ему бы прикрыть рот и спрятать взгляд, но ему сейчас, честно, так поебать. Дзёно даже не усмехается, что естественно, то не безобразно. Он даже слегка удивлен, что воздух вышел только сейчас. — Еще воды? Его голос тихий и заботливый, он ведет ладонью от плеча по спине, оглаживая выпирающие позвонки. Тэттё с закрытыми глазами наслаждается чужим прикосновением и теплом от груди на его щеке. — Давай посидим вот так еще немного. Я очень устал.