Angel baby, angel

Ветер терзал стройные персиковые деревья, заставляя их плакать белыми лепестками. Сидя под этим цветочным снегопадом, ему казалось, что снова наступила зима. И она на самом деле наступила — в его сердце. Просто поразительно, как легко утонуть в бездонном океане горя. Одна-единственная утрата, пара слов, холодная бледно-серая кожа, усыпанная лепестками цветов. Скоро они увянут, скукожатся и обратятся пылью, что покроет безмятежный могильный камень. Он тоже хотел бы обратиться пеплом и исчезнуть. Но это было невозможно. Время остановилось. Солнце все так же светило высоко в иссиня-чистом небе, все так же переговаривались птицы, и нежные персики продолжали осыпать землю своими белыми слезами. Оборвалась всего лишь одна человеческая жизнь, и для мира ничего не поменялось. Но для него изменилось все. Навсегда. Ангел сидел против могилы, и легкий весенний ветерок трепал его поникшие крылья, заставляя некрепкие перья опадать — они сгорали, обращаясь незримым пеплом, что растворялся, не долетая до земли. Нимб, парящий над его головой, потускнел и почти не источал света, словно старая лампочка. Вся его фигура, облаченная в белые одежды, сгорбилась и сжалась под тяжестью неизбывной утраты. Нельзя привязываться к людям. Нельзя. Их век слишком короток, они слишком ярко горят и слишком быстро сгорают… Хотелось плакать, но слезы не шли. Боль собралась у основания горла и обратилась железными тисками, мешающими дышать. Он по сотому разу перечитывал надпись на могильном камне, беззвучно шевеля губами — но это никак не помогало. Светлое сердце не принимало реальность, отвергало ее, и поверить в то, что его человек погиб, он не мог. Свет постепенно уступал место тьме. Солнце стыдливо отползло за горизонт, и вслед за короткими сумерками опустилась ночь. Мимо все так же проплывали лепестки персика; некоторые из них хотели было опуститься на плечи ангела, осесть на его крыльях и запутаться в волосах — а затем, словно вспоминая, что они принадлежат к разным мирам, опускались на землю, минуя его. Время все-таки шло.

***

Он отказался от нимба и крыльев. Попросил Творца сделать его человеком, зная, что никто на небесах не поймет его. Отверг свою ангельскую природу, сохранив только бессмертную светлую душу — ведь отобрать ее не мог даже Бог. Отказался от вечной жизни, наполненной болью утраты и слезами, которые он не мог выплакать, и принял человеческий облик из плоти и крови. Он знал, что ему предстоит умереть теперь, умереть и снова родиться человеком — и так по кругу, пока искра его духа не угаснет. Но это было его решением, его волей. Лучше умирать самому, чем снова и снова переживать смерть того, кто стал для тебя всем миром. Вернувшись в мир людей в своем новом, теперь уже физическом и смертном обличии, он вновь пошел туда, где все началось и все закончилось. На кладбище все так же плакали персики, по-прежнему терзаемые весенним ветром, а на сером камне все так же лежали цветы. Лепестки некоторых уже начали темнеть, провозглашая власть неумолимого бега времени. Теперь время было властно и над ним. Ангел несмело наклонился над памятником, касаясь пальцами холодного гранита. Его рука повторила вязь гравировки, соскальзывая на роковые буквы. «Пак Сонхва». — Прости, что не смог спасти тебя, — прошептал Сан, опускаясь перед могилой и пряча лицо в ладонях. — Зато теперь… я по крайней мере могу тебя оплакать.

***

Была еще одна причина, почему он решил стать человеком. Конечно, возвращать людей к жизни было нельзя. Даже заговаривать о таком на небесах было строго-настрого запрещено. Впрочем, он был ангелом-хранителем достаточно давно, чтобы узнать кое-что о мире людей — и о том, как они смотрят на такие запреты. Для ангелов запрет был строг и однозначен, но на людей он не распространялся. Да, человек, связывающийся с темными силами и пытающийся попрать законы жизни и смерти, навсегда лишался поддержки небес. Но взамен он получал заступничество других, совершенно противоположных сил… Сан не мог себе позволить даже подумать о таком, пока был ангелом. Его помыслы и душа должны были оставаться чистыми и непогрешимыми. Однако теперь, став человеком и не утратив память, он все больше и больше отступался от этих принципов. Порой во сне он видел, как его светящееся тело погружается во тьму. Безликая темнота, не имеющая формы и воплощения, поглощала и без того тусклый нимб, сжирала по перышку белые крылья, и, не насытившись, вцеплялась в его руки и ноги — пока, наконец, он полностью не оказывался в ее власти. Самым страшным в этом было, как ни парадоксально, отсутствие страха. Сан не боялся и не сопротивлялся тьме. Он принимал ее — потому что тьма, в отличие от света, обещала ему то, чего он так отчаянно желал. Впрочем, найти к этой самой тьме подход оказалось нетривиальной задачей. Большинство легальных людских способов достать информацию не дали результатов: они или выводили на сказки и вымысел, или заводили в тупик. От нелегальных поначалу было ненамного больше пользы — но удача оказалась на его стороне. Спустя какое-то время, окрашенное подступающим отчаянием, Сан смог обнаружить в даркнете оригинал рукописи на неизвестном языке, в котором он с первого взгляда опознал прескрипт ангелов. Сомнительная сделка состоялась, и ангел, поднявшись в свою спальню, принялся перебирать страницы рукописи дрожащими руками. Ангельский язык отличался от всех известных смертным языков, потому они и не могли расшифровать, что там было написано. Но для Сана, не утратившего памяти, прескрипт ангелов не был чем-то сложным. Он с болезненным любопытством скользил вдоль строк, явно написанных в большой спешке — или в большом волнении. Буквы качались, так, словно начертавшая их рука принадлежала пьянице. И очень скоро ангел понял, почему. «Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых — а еще это значит, что ты, как и я, отринул нимб и крылья, подаренные лицемерными небесами. Раз так, то ты уже знаешь, сколько лжи в нашей вере, сколько слепоты в нас, крылатых слугах Творца. Если же нет, позволь я посвящу тебя…» Чем дальше Сан читал, тем быстрее стучало его сердце, и тем больше он ужасался глубине этой кроличьей норы. Впрочем, разоблачение небесного порядка волновало его куда как меньше, чем возможности, предлагаемые силами тьмы. На его счастье ангел, написавший рукопись, не обошел эту тему молчанием. «Вероятно, ты проклинаешь себя за слабость и малодушие, ведь нас учат не привязываться к людям. Но, раз тебе хватило смелости отказаться от ангельского облика, то не жалей об этом, как не жалею и я. В человеческих жизнях, в их любви и в их страстях гораздо больше правды, чем во всех нас, в небесах и в самом Творце. И пусть тебя не пугает мое богохульство, ибо то, что ожидает тебя далее, будет насмешкой в самое лицо Богу — насмешкой, которую он заслужил, учитывая все наши страдания и всю боль, которую мы не можем утолить. Ты действительно можешь вернуть человека, которого потерял. Тьма в обмен заберет твою бессмертную душу — но поверь мне, это более чем честный обмен. Пожелай долгой и счастливой жизни с тем, кого любишь и кого утратил — и тьма выполнит твою просьбу. Для них наши души очень ценны, но они не посмеют нарушать собственный контракт. Ты получишь ровно столько, сколько потребуешь, и мой тебе совет — проси так много, как только дерзнешь попросить…» Прикусив губу, Сан перевернул страницу. Там обнаружилось детальное описание круга призыва, правил и условий сделки. Ангел, что написал эту рукопись, заключил контракт с преисподней, обменяв свою душу на две жизни — жизнь драгоценного для него человека и собственную, которую он прожил рука об руку со своей возлюбленной. Да, им двигала эгоистичная любовь. Неправильная, как принято было отзываться о ней на небесах. Ангел должен любить всех людей — и не должен любить ни одного из них достаточно, чтобы горевать о нем. Сан горько усмехнулся, вспомнив эти наставления, и мысленно согласился с автором рукописи в его характеристике — лицемерные небеса. Они и впрямь были лицемерными. В самом конце, в постскриптуме, ангел оставил несколько напутственных слов для своего читателя — если тот, конечно, решится на отчаянный шаг. «Мой друг, мой брат по несчастью! Если ты решился однажды — решись снова. Закрой глаза и смело шагни во тьму. Ничего не бойся. Нет ничего страшнее, больнее и хуже, чем истлеть в человеческой форме — разве что вернуться на небеса. Одна полная света и счастья жизнь рядом с тем, кого ты любишь, стоит куда больше, чем тысячелетия боли, сожалений и несбывшихся мечтаний. Ты уже познал горечь утраты; позволь себе теперь познать и счастье, и радость.» Конечно, это могло показаться полной бессмыслицей. Целая душа, бессмертная душа ангела — за призрачное, недолговечное счастье, за короткую, как вспышка сверхновой, жизнь… Стиснув зубы, Сан захлопнул рукопись и поднялся, как никогда твердый в своем решении.

***

Ритуал нельзя было назвать сложным — особенно, когда под рукой находилась подробная инструкция. Сан мысленно благодарил того ангела — ангела, от которого ничего не осталось в целом мире, кроме этой рукописи. Но, прочитав ее, он был уверен, что ее автор не жалел ни о чем. И Сан тоже не собирался ни о чем жалеть. Завершив последние приготовления и мысленно попросив прощения за то, что он собирался сделать, ангел произнес слова заклятия и пустил себе кровь. Алые капли падали на печать, начерченную на полу, и расцветали на ней рубиновыми цветами. Силы быстро оставляли его, и ангел опустился на колени перед печатью, богохульно умоляя все известные ему силы помочь в его черном деле. Долго ли, коротко ли, но тьма все-таки ответила на его призыв. Печать, начерченная углем, обратилась червоточиной, пуская в мир смертных частичку преисподней. Над ней медленно вырастал силуэт, напоминающий человеческий. Ангел поднял было голову, памятуя, что, согласно рукописи, нужно сразу же поприветствовать контрактора и обозначить ему, для чего его призвали. Но, взглянув в лицо демона, Сан опешил и не смог вымолвить ни слова. Тот, кто стоял сейчас перед ним, несомненно, был демоном. Его темная аура заполнила все пространство, окутывая тело ангела бархатным жаром. Но его черные глаза — такие же красивые и глубокие, как он помнил — смотрели пронзительно, так, словно видели ангела насквозь. Знакомая полуулыбка — то ли неуверенная, то ли коварная — прозмеилась по его губам. Бес медленно наклонился, а Сан, парализованный невозможностью происходящего, только и мог, что хватать ртом воздух. Тишину между ними можно было резать ножом — настолько она была томительной и вязкой, пропитанной жаром, исходящим от вестника преисподней. Глаза двух существ, противоположных по своей природе, оказались на одном уровне; демон вытянул руку и неуверенно коснулся подбородка ангела кончиками пальцев. Кожа сгорала тонким пергаментом под его прикосновениями; внутренние органы следом занимались пламенем, и никакая сила не была в состоянии его погасить. — Вот как все обернулось, — проговорил он своим тихим, мягким, обволакивающим, таким дорогим сердцу голосом. Полуулыбка не сходила с его прекрасного лица. — Видимо, раз ты обратился к этому способу… ты хочешь заключить контракт? Ангел лишь медленно кивнул, вынуждая пальцы демона скользить вверх по его лицу. — Что же ты хочешь в обмен на свою душу, маленький ангел? — спросил с усмешкой бес. — Тебя… тебя, Сонхва, — хрипло проговорил Сан, задыхаясь от подступающих рыданий. По лицу ангела покатились горючие слезы, и в этих слезах было все — все невысказанные слова, все неполученные улыбки, все объятия, в которые он не мог быть заключен, все прикосновения, которые он не мог почувствовать. Демон укутал его в своих объятиях, жарких, точно адское пламя — но таких нежных и таких желанных. Все вопросы, которые он прокручивал в своей голове, все условия, которыми контракт должен был сопровождаться по инструкции — все это напрочь вылетело у него из головы. Огонь преисподней, горящий в груди демона, груди, к которой Сан сейчас так крепко был прижат, методично сжигал все лишнее. Все сомнения, все страхи, всю пережитую боль… Осталась лишь одна картина — цветочный снегопад под сенью персиковых деревьев, серая могильная плита и выгравированное на ней имя. — Но как… как?.. — прохрипел ангел, прижимаясь всем телом к демону, точно боясь, что он внезапно испарится. — Я всегда чувствовал твое присутствие, мой ангел, — проговорил Сонхва у него над ухом; его обжигающее дыхание шевелило волосы на виске. — И подозревал, что ты сделаешь какую-нибудь глупость. Но знаешь, глупости веселее делать вместе. Порывисто всхлипнув, Сан уткнулся ему в плечо. Он вдыхал обжигающий воздух, наполненный терпким сладко-соленым запахом, и умолял мироздание, чтобы это был не сон. А если это сон, то все, чего ему хотелось — никогда не просыпаться. — Ты сможешь выполнить мое желание? — пробормотал Сан тихонько, боясь поднять взгляд и боясь услышать ответ. — Конечно, — ласково усмехнулся демон, оставляя у виска жгучий след своих губ. — Я здесь ради этого. С надеждой подняв взгляд, Сан встретился глазами с ним — с его человеком, который не был больше человеком. Но разве это имело какое-то значение? — Теперь я буду твоим ангелом, — улыбнулся Сонхва. — Ну, скорее анти-ангелом, но все же. — Это неважно, — проговорил Сан, отвечая улыбкой на его улыбку. — Просто будь со мной.

***

Белые лепестки персика, подхватываемые ветром, все так же были похожи на снежинки. Ночью казалось, что вновь наступила зима — и хлопья снега тихо осыпаются на землю, укрывая ее в нежных объятиях. Старый могильный камень, обтесанный ветром, бесхозным остовом высился над порослью кустарника и бурьяна. На нем не было цветов, и тропа к нему давным-давно заросла. Но больше он не был одинок — ведь рядом с ним возникла каменная фигура ангела, трогательно приникшая к нему и словно бы обнимающая его руками. Ангела, который не смог оставить его одного. Ангела, который не смог без него.