Павильон сожалений

Во дворце Ушань было слишком тихо для гуляний с песнями и танцами, внезапно устроенных Императором. Это было первым, что заметил Чу Ваньнин по возвращении, когда престарелый слуга Лю обнаружил его и попросил проследовать в Павильон Алого лотоса. Ступая по коридорам и лестницам, настороженно вслушиваясь в недобрую тишину, он не мог не задуматься, отчего же было так... Тихо. Пусто. Ранее Тасянь-Цзюнь в гневе оставил наставника одного в темном тронном зале, а сам направился к супруге Сун. Навлечь на себя гнев императора Чу Ваньнину было совсем несложно — стоило лишь предположить, что Ши Мей может пострадать в результате безумного плана Тасянь-Цзюня по объединению двух миров. Что ж, императрице Сун их ссора — только в радость, Мо Вэйюю — лишний повод для истязаний, а для Ваньнина... Его целью было остаться одному, чтобы незамеченным открыть и пройти во Врата Пространства Жизни и Времени. Так что недовольство императора как нельзя кстати. ...И вот он вернулся обратно. Из сладкого мира грез, где кружились на вечернем ветру лепестки хайтана, где всё ещё были вместе три его юных ученика, — в этот мир. Ныне умирающий и поглощённый серостью. Обречённый. Как и сам Чу Ваньнин, отдавший треть своей души. Как и его Мо Жань. Призвавший его неожиданно в павильон Алого Лотоса Тасянь-Цзюнь восседал под решеткой с глициниями. Изрядно выпивший император посетовал на наскучившие песни и пляски, вечно одни на другие похожие. Потом, зачем-то, затащил его к себе на колени, и, уткнувшись в шею, рассказал о своем сне-воспоминании. Где они все ещё были просто учителем и учеником. Где образцовый наставник Чу учил своего неумеху-ученика правильно писать традиционное эпистолярное приветствие: «Читая это письмо, представь, что мы встретились лично, и ты видишь мое счастливое лицо...». — Знаешь, почему этот достопочтенный возжелал видеть тебя? — холодный голос императора и внезапное ледяное прикосновение к щеке резко вырвали Чу Ваньнина из собственных мыслей, привлекая внимание к мучителю. — Ты был в моем сне столь возвышенным и красивым, что этот достопочтенный решил прийти и посмотреть на тебя настоящего. Сейчас измученную фигуру Чу Ваньнина лишь безумец мог бы назвать красивой. Но и сам образцовый наставник Чу всегда замечал красоту в чем угодно, но не в самом себе. Он не считал себя красивым ни ранее, ни тем более сейчас. Тасянь-Цзюнь, запнувшись, внезапно признался в страхе перед тем, что пламя ненависти в нем могло погаснуть. — А я так хочу тебя ненавидеть. Иначе я… «Иначе придется признать, что твоя ненависть бессмысленна? Скажи же, Мо Жань» Опустив подбородок и чуть отвернув лицо, чтобы не пересечься случайно взглядом, Чу Ваньнин постарался не выдать даже дыханием бурливших внутри эмоций. «Что же с тобой сотворили, Мо Жань…» Когда-то давно этот человек, уничтоживших ныне многих совершенствующихся, говорил, что хочет быть похожим на своего учителя. Чу Ваньнин еще помнил его искреннюю и такую невинную улыбку. Но обнимающий его Тасянь-Цзюнь теперь лишь зло и холодно усмехался, потешаясь над мучениями и унижением учителя. В нём не осталось ничего от того ребенка, каким он когда-то был. Наступающий на бессмертных Император как-то непривычно — глубоко и излишне шумно — выдохнул. — В конце концов в этом мире, Ваньнин, остались лишь мы с тобой, — с намеком на ласку Тасянь-Цзюнь провел по опущенному подбородку наставника кончиками пальцев. А затем резко вскочил, столкнув Чу Ваньнина на пол, и отряхнулся. Император был изрядно пьян. И так сильно напомнил Чу Ваньнину того юношу на красных простынях борделя, который несколько часов и, одновременно, много лет назад, двусмысленно предлагал ему выпить и развлечься. Одержимый этим воспоминанием, бывший наставник застыл на коленях. Тасянь-Цзюнь же с трудом оставался в вертикальном положении: ему даже пришлось опереться на спинку кресла, чтобы сохранить равновесие. Но всё же императору хватило сил, чтобы поставить ногу в красном сапоге на плечо пытавшегося подняться Чу Ваньнина, принудив его оставаться коленопреклоненным. Темные драконы, вышитые на сапоге, выглядели угрожающе, словно мерцая чешуей в полете на фоне красной дымки заката. — Этот достопочтенный уже сам собирался искать тебя. Где ты был? Строил козни против этого достопочтенного? Кого угодно можно было обвинить в предательстве Тасянь-Цзюня. Но лишь самый преданный и верный человек стоял сейчас перед ним на коленях, опустив взгляд в пол. Верный не как остальные прихлебатели — те боялись лишний раз прогневать Императора наступающего на Бессмертных и из-за этого не поднимали глаз от созерцания пола без дозволения, — нет. Чу Ваньнин готов был оставаться с ним и терпеть безумие и жестокие выпады, обрушивающиеся на него. Только бы это помогло спасти Мо Жаня. Он ни разу не попытался сбежать. И если уходил, то всегда возвращался. Но, после путешествия в прошлое, увидев вновь своего истинного властителя, Чу Ваньнину приходилось мириться с разрывающим сердце фактом: спасения для Тасянь-Цзюня нет. Только смерть избавит от мук, причиняемых Цветком Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия, который цвел в его измученном сердце. И только смерть Наступающего на бессмертных Императора ещё может спасти тех, кто остался в живых в этом мире. «Я должен убить своего ученика», — руки, сжавшие белое ханьфу на коленях, задрожали. Чу Ваньнин понимал всё это и до открытия Врат Пространства Жизни и Времени. Но только сейчас это знание целиком и полностью растоптало его. Ведь когда он уходил, в нем ещё не угасал крохотный огонек надежды. — Как ты смеешь отвлекаться, когда с тобой ещё не закончил этот достопочтенный? — удар ногой в грудь заставил снова растянуться на полу. Боль была привычной, как и выражение отвращения пополам с похотью на лице императора. Чу Ваньнин знал, что Мо Жань не виноват во всем, что творил. Его разум был не подвластен ему самому. Его желания и стремления были искажены. Всё, что у него осталось — какая-то иррациональная тяга к истязанию своего учителя и, вместе с тем, — необъяснимое желание видеть его рядом с собой. «В этой жизни мне не победить того, кто это сделал. Не вытащить из своего ученика цветок, отравляющий его душу…» — Чу Ваньнин! — лицо Тасянь-Цзюня было искажено яростью. Ведь его бывший наставник снова отвлекся. Император и не догадывался, что все это время нелюбимый им учитель думал только о нем и как его защитить. Даже когда не отвечал на вопросы, подначивания и оскорбления, — желал найти другой путь, который позволил бы сохранить его, Мо Жаня, жизнь. — Посмотри на меня! В шею впились пальцы. Такие большие по сравнению с собственными пальцами Чу Ваньнина. Если Мо Жань действительно захочет, то раздавит его как букашку. Чу Ваньнину не важна его жизнь. Он был готов поставить ее на кон, лишь бы Мо Жань вновь стал нормальным человеком. Учитель уже разорвал ради этого свою душу. Вложил пол-трети ее в молодого Мо Жаня из прошлого, а еще одну — в прошлого себя. Тасянь-Цзюнь не поцеловал — укусил за губы, вжался в них так, будто хотел поглотить целиком без остатка. «Мой дорогой ученик… Прости, что не замечал, как тебе было плохо. Как эта отрава медленно убивала тебя настоящего. Как ты сходил с ума и никто, в том числе и я, не помог», — Чу Ваньнин схватился за руку, которая сжималась на его горле все сильнее. «Я помогу тебе, Мо Жань. Я спасу тебя. Обязательно. Чего бы мне это не стоило» У Чу Ваньнина больше не было золотого ядра, верно. Но все ещё оставалась жизнь. «Моя жизнь в обмен на твою — не такая уж большая плата. Мо Жань, подожди немного. Этот учитель обещает тебе, что хотя бы попытается всё исправить» — Ты никогда не можешь просто сделать то, что тебе приказывают, да, Ваньнин? Настал черёд этого достопочтенного преподать тебе урок. Глаза уже застилали слезы. Чу Ваньнин редко когда плакал, мало кому было дело до его чувств. Особенно до тех, что были скрыты глубоко внутри него. Которые Старейшина Юйхэн никому и никогда не показывал. Чувств к своему сбившемуся с пути ученику. Мо Жань перевернул его на живот и начал задирать подол роскошных белых одежд. Сейчас это одеяние напомнило Ваньнину до боли унизительный красный наряд наложницы, в который однажды император обрядил его себе на потеху. В этот раз Чу Ваньнин не сопротивлялся. «Если ты выместишь всю злость на мне, то остальные пострадают меньше. Тот же Сюэ Мэн и братья Мэй, обычные жители и слуги, вроде доброго старика Лю. Мо Жань, если это сделает тебя чуть счастливее…» Тело прошило изнутри словно раскаленным железом. Чу Ваньнин стиснул зубы и заскреб руками по полу в инстинктивной попытке схватиться за что-либо и уйти от этого пронзающего ощущения. Бедра мелко подрагивали, как и ладони, от которых будто в одно мгновение отлила кровь. — Не так быстро, наложница Чу. Мы ведь только начали, — многообещающе прозвучало за спиной, и Чу Ваньнин содрогнулся. По позвоночнику, сверху вниз, пробежал холодок удушающего предчувствия. Отвратительный шорох одежд. Скольжение мягкой черной ткани по оголившимся ногам. К спине прижалась крепкая мужская грудь и накрыла собой. Кадык вновь грубо обхватила широкая ладонь, и Чу Ваньнин с трудом сглотнул. «Если тебя это сделает счастливее, то я готов, Мо Жань» Любимые руки сомкнулись крепче, губы, которые он тайно хотел робко поцеловать, коснулись мочки уха. Мо Жань уже изучил, что точно сводило с ума его бывшего учителя. Вместо любви — насилие. Вместо добрых слов — словесные пощёчины. Истязание. Не только тела, но и верной ему всем сердцем души. Чу Ваньнин никогда не был готов ко всему с ним случившемуся. Ни тогда, в первый раз на императорском троне, ни сейчас. К грубому проникновению, к унижениям, к пыткам. К лишению самой сути своего совершенствования. Теперь же он стал не более чем поломанной куклой, которая, несмотря ни на что, все ещё полна невысказанной любви и решимости выдержать и этот натиск. — Посмотри на меня, Чу Ваньнин! — пальцы, жёстко врезавшись в подбородок, заставили оглянуться, выворачивая шею. Этот темный надменный взгляд победителя, развязная улыбка на таких мягких губах, расширяющиеся в возбуждении ноздри, болезненно бледная кожа, крохотные бисеринки пота, облепившие лоб волосы. Император наступающий на Бессмертных, его Мо Жань, был прекрасен даже таким — безудержным, безумным демоном в человеческом облике. Демоном, которому плохо: и от вина, и от борьбы с самим собой. Чу Ваньнин не сдержался: протянул дрожащую руку к щеке своего мучителя. Никакая другая боль для него не сравнится с тем, что его ученик все больше и больше теряет себя настоящего: маленького мальчика, который искренне улыбался своему учителю. Его почти просяще протянутую ладонь обхватила и сжала другая, безжалостная, принадлежащая Тасянь-Цзюню. — Ты можешь быть только наложницей Чу для этого достопочтенного, учитель. Только так и никак иначе. Болезненный толчок. Красная резь в глазах и ощущение пола, о который терлась щека при каждом движении сзади. Теплое дыхание с запахом любимого вина, которое ему когда-то принёс юный Мо Вэйюй. «Ты всегда будешь моим Мо Жанем. Исколовшим себе все пальцы, вышивая платок цветами яблони. Целую ночь. Для меня» — О, ты плачешь, Ваньнин? Хоть что-то может заставить тебя чувствовать. Яростно тряся головой, Чу Ваньнин переборол себя. Не успев пролиться, слезы застыли в глазах. Тасянь-Цзюнь навалился на него, вжимая в холодный жесткий пол, и впился губами в уголок рта. Уже с трудом вынося движения чужих бедер, бывший образцовый наставник, а ныне не более чем нелепая и беспомощная «наложница Чу», попытался отвлечься. Теплый рот на его собственном. Мягкий. У злых людей не должно быть таких губ. Чуть полноватых и нежных, пусть и действующих нарочито грубо. «Я никогда не чувствовал себя настолько живым до встречи с тобой, Мо Жань» — Чу Ваньнин не смог сдержать в себе тихий всхлип, что заставило его мучителя двигаться ещё активнее. — Ненавижу тебя, Чу Ваньнин! — тяжелое дыхание вперемешку с рычанием прямо в ухо, — это ты должен был умереть, а не Ши Мэй. Закрыв глаза, Чу Ваньнин вдруг вспомнил мелкого мальчишку, которого взял себе на попечение. Который покорил его сердце, когда захотел защитить дождевых червей от ливня. Мо Жаня, который всегда нежно улыбался Ши Мэю, но когда-то, ещё в первые дни на пике Сышэн, встречал улыбкой и его, Чу Ваньнина. «Я люблю тебя, Мо Жань», — от чересчур резкого движения Чу Ваньнин вскрикнул. — До сих пор...Ты так хорош, Ваньнин… — сглотнув, проговорил прямо в поцелуе Тасянь-Цзюнь, — это же здесь, да? Здесь? Не имело значения, какой он даст ответ, ведь какой в этом смысл, если Мо Жань не остановится? «Почему тебе важно, чтобы я что-то чувствовал?» Резко дёрнув на себя послушное тело, Тасянь-Цзюнь требовательно уставился на ненавистного наставника, придерживая подбородок рукой и пресекая любые попытки вырваться. — Приятнее всего здесь, Ваньнин? Да? В горле невольно поднялась тошнота. Он все ещё не пришел в себя после открытия Врат Пространства Жизни и Времени и извлечения трети своей души. Но сложнее было выносить эту разницу между полным жизни и стремлений мальчишкой, встреченным им в недавнем прошлом в отвратительном борделе, и Тасянь-Цзюнем, в котором от живого человека-то остался только пульс. В глазах его императора была такая неистовая злоба. Отчаянная жажда. Столь великое необузданное желание пробраться под кожу, чтобы Чу Ваньнин помнил, кому он принадлежит. И учитель прекрасно понимал это, но не причину. — Да, Мо Жань. Поддаться грубым рукам, стиснуть до скрипа зубы. Постараться не думать о том, что мучитель заставляет его ощутить извращённое удовольствие от происходящего. Наслаждаться этими крохами внимания, понимая, что, без отравляющего его нутро цветка, Мо Жань вряд ли бы даже взглянул на него с подобными желаниями... Как же низко он пал, раз умудрялся ощутить что-то ещё, помимо боли, в такой момент. Казалось, что этому не будет конца. Но, спустя казалось бы вечность, он всё же наступил. На горле остались болезненные отметины пальцев, грудь ныла от удара ноги в расшитом витиеватыми узорами сапоге. Нижняя часть тела не ощущалась. Сломанным механизмом Чу Ваньнин лежал в полном истощении рядом со спящим императором и смотрел в тёмный потолок комнаты, которая когда-то была его домом. Домом, который он видел иным еще совсем недавно. Пальцы Тасянь-Цзюня внезапно дернулись и больно впились в обнаженное, израненное жестокими поцелуями-укусами, плечо. — Ваньнин… — позвал Мо Жань не просыпаясь, и Чу Ваньнин медленно повернул голову в его сторону. Сведённые в муке чернильные брови. Бледная кожа, редко видящая яркий солнечный свет. Трепещущие ресницы. Сжатые челюсти и выражение боли на таком любимом лице. Ослабив хватку, от которой Чу Ваньнин с трудом дышал сквозь зубы, Мо Жань ласково провел подушечкой большого пальца по коже. — Не оставляй… Пожалуйста, позаботься обо мне, Учитель... Невыплаканные слезы все же скатились вниз по щекам. С трудом развернувшись всем телом к ученику, Чу Ваньнин взял его руку в свою. Убедился, что тот точно спит. — Ваньнин… — Спи, Мо Жань, — прошептал он в ответ, — я рядом. Страдальчески нахмуренные брови императора постепенно расслабились. Огромная рука, вырвавшись из слабого плена ладони Чу Ваньнина, притянула его в теплые объятия. Мо Жань зарылся лицом в его растекшиеся по кровати волосы и только после этого громко и удовлетворённо вздохнул. Лёжа лицом к нему, всматриваясь в пушистые ресницы и расслабившуюся линию челюсти, Чу Ваньнин подумал, что ради таких редких моментов стоит стерпеть всё. — Прости меня, учитель, — невнятно пробормотал вдруг Мо Жань, и Чу Ваньнин застыл в неверии, — я твой самый недостойный ученик. Чу Ваньнин неловко погладил его по влажным от пота волосам. Истерзанные губы неконтролируемо дернулись в изломанной дрожащей улыбке. «Этот недостойный учитель не может тебя убить. Даже ради блага всех остальных. Только не тебя». Прижавшись к нему настолько сильно, насколько позволяло саднящее тело, Чу Ваньнин закрыл глаза и долго лежал без сна, вслушиваясь в спокойное размеренное дыхание спящего. Большая ладонь, словно в сожалении о действиях своего хозяина и немом обещании, погладила Чу Ваньнина по спине и прижала крепче к мерно вздымающейся груди. Пока Мо Жань дышал — у Чу Ваньнина не было права сдаваться. «Всю свою душу без остатка я отдам тебе. Возможно ты ещё сможешь очнуться, Мо Жань»