2018-ый – год Сатаны: Ветхий

      Аластор всегда знал, по какой парадигме будет двигаться прогресс. С другой стороны, иначе и быть не могло, учитывая широкий круг его интересов и обретённых приятелей на пороге двадцатого века. В последний входили небезызвестные Майкл Фарадей, Томас Эдисон (Аластор, по его словам, которым, впрочем, не всегда верилось с первого раза, лично когда-то приложил руку к сотворению легендарной плёнки с котиками), Никола Тесла (тонкий юмор которого по сей день отмечает Аластор как самый тонкий и выдающийся, не сравнимый ни с одним из современных комиков), Эдуард Бранли и сам сэр Оливер Лодж. А через журнал «Электричество» Аластор, ведомый своей врождённой удачей, вышел на «приятное знакомство» с Александром Поповым, впоследствии затесавшись его помощником-студентом среди горстки прочих. Несомненно, он в полной мере был знаком и с Гульельмо Маркони, но предпочитал умалчивать в своей биографии эпизод их знакомства, считая голос того на редкость ушлым и вульгарным, что перебивало всякий аппетит во встречах с ним, ведь плох тот оратор, что вещает твёрдо и чётко, но в то же время заунывно и безучастно к тому, что он говорит на публике. В такие моменты понимаешь: раз плевать говорящему, плевать и слушающему, а раз обоим нет дела до того, куда движется их разговор, построенный на слепом взаимоублажении и лицемерии, он теряет свою ценность и превращается в пустое сотрясание воздуха — самое извращённое, что существует в качестве оскорбления самой сути разговора! А ведь звук — это чертовский важная «штука», важности которой многие не придают значения, безотчётно упуская смысл многих слов, пролетающих мимо их ушей, а ведь нужно понимать, что даже знание даётся нам не только в письменной форме, но и в звуковой, когда лектор со всем своим благородством нисходит до студентов, чтобы донести до юных умов свой ценнейший предмет. И чем ярче, чем вовлечённее рассуждает вслух выступающий, тем больше умов он привлечёт. Это, без сомнений, титанически важно в условиях младшего, среднего и высшего образований.       Этими простыми истинами Аластор прекрасно располагал и никогда не упускал возможности послушать эдакого изумительного учёного физика-химика, когда ему представлялась такая возможность. К сожалению, не всегда ему удавалось приходить на такие мероприятия, заставляющие всё его нутро сжаться от ожидания и трепета услышать образованный и интересный голос. Работа в АДу пусть и давала ему право на отпуска, но те казались Аластору несправедливо урезанными. В дни своего заточения в офисной конторе, в которой не было ничего, кроме «важных бумаг» с мелким текстом и утративших свой смысл таких же «бумаг», причисляющихся обычно к макулатуре, он любил прикорнуть, развернуть газету, прочесть сводку новостей, перечитать её второй раз, а затем развернуть и насладиться людскими научными журналами вроде «Chemical News» и «Quarterly Journal of Science». Иначе говоря, Аластор не работал совсем, предпочитая рутину заманчивой статье любого содержания.       При таких увлечениях никак не могла пройти мимо Аластора зарождающаяся в умах людей мысль о будущей неконтактной связи, которая бы биологически связывала мозги людей друг с другой, передавая между ними информацию. Поначалу эта новость повергла Аластора в шок. Ведь какое тогда удовольствие будет созерцать звук, если его не будет вовсе, думал он, сидя у себя в своей выделенной коморке, воображая из себя такого же фантаста-учёного, решившего поспорить со своими коллегами в пустой комнате, очерчивая ногами её периметр. Аластору нравилось проводить так свои вечера, воображая важность собственного ума.       Но вот, постепенно, шаг за шагом, человечество преодолевало порог к некогда фантастической мысли, воплощая своё творение в так называемом «радио» — изобретении, позволяющем передавать сигнал из одной дальней точки в другую. Иначе говоря, звук. Воистину эта мысль поразила Аластора. Он тут же, без притязаний, уволился со своей прежней работы и принялся бегать по учёным, фанатично кружась вокруг них, как юла. Он был всем: студентом, коллегой, дамой, солдатом. Аластор был готов принять любое обличие, лишь бы понаблюдать за тем, как движется прогресс, и увидеть, когда же наконец смогут передать членораздельную человеческую речь по этой связи. Морзе ему нравилось, но её было категорически мало, потому что связь была, она существовала, но была далеко не совершенна.       Но это не помешало Аластору любить связь. Он объединил вокруг себя сторонников идеи радио, в состав которых входил небезызвестный Агалиарепт, внёсший свою лепту в первое АДское радиолюбительское сообщество, развивающее изобретение, взявшее своё начало среди людей. А вскоре они добились своего, сумев передать разборчивую речь по радио на три года раньше, чем это случилось у людей. Благодаря предложению Аластора, было сначала одобрено Люцифер официальное АДУР (АДское управление радио), а затем началось строительство первого официального офиса радиовещания среди демонов.       Эти и многие другие события, продиктованные жаждой Аластора слышать и быть услышанным не одним демоном, не двумя, а целой толпой, сотнями, тысячами такими же любителями звука, повлияли затем и на его жизнь. Ему больше не нужно было сидеть в своей коморке и заниматься бумажной волокитой, он был сам себе генеральным директором, корреспондентом, продюсером и радиоведущим. А вскоре Аластора пожаловали на пост архигерцога радио — самого высокого чина из всех, что существуют, уступающему разве что только Сатане (в сущности, должности «архигерцога радио» никогда не существовало, Люцифер придумала её специально для того, чтобы порадовать Аластора, ведь когда тебя зовут просто «архигерцог» — это одно, а «архигерцог радио» — уже совершенно другое).       Первой программой на радиоканале Аластора, «Слушатель», стал прогноз погоды, как можно уже было догадаться. Вскоре по радио начали передавать «события недели», а затем, в перерывах между безрадостными новостями и сухими комментариями по поводу моросящего дождя, и музыку. Преимущественно джаз.       Помимо всего прочего, когда радио стало набирать обороты среди граждан, Люцифер самолично ввела в обязанность радиоведущих каждые сто лет включать на трансляциях гимн АДа, который и был специально написан для этих целей. Вернее, только его последний куплет, звучащий так:

«Малаха-малаха, малано-до, хорошо в нашем АДу! Малаха-малаха, малано-до, хорошо в нашем АДу!»

      А прямо сейчас Аластор вёл свою любимую разговорную программу. Он говорил о музыке. И когда Аластор начинал говорить о том, что ему нравится, его уже было не остановить. Он часами мог излагать свои мысли, настолько он любил поговорить. Лишь бы говорить ему, лишь бы говорить. И другие демоны любили слушать Аластора, их любовь была взаимной. Они скупали радиопередатчики и ждали новых поставок прямо со складов, лишь бы чем-то разбавить свой досуг. Это было не что иное, как настоящий акт любви — говорящий и слушающий, неотделимые друг от друга основы существования в жизни любой разумной твари, воспринимающей хоть какой-нибудь язык, будь то английский, португальский и греческий или китайский, арабский и польский. Каждый имел право видеть, осязать, излагать, но самое главное — слышать. И это «слышать» подарило АДу радио.       Любовь гипнотической силой овладевала Аластором у микрофона, но затем пришла пора прощаться — это была сама нелюбимая часть его работы. Он долго прощался со слушателями, посылая им салюты и поцелуи, а затем остепенился, заметив, что уже как час закончился рабочий день. Вероятно, коллеги не уходили и ждали его, что порождало в их головах раздражение и лютую злобу. Когда до Аластора дошло это понимание, он сказал финальное слово и отключил микрофон.       Сняв с огромных «эльфийских» ушек наушники, он услышал мелодичную, нежную джазовую музыку из соседней комнаты. Его кабинет был покрыт мраком, только настольная лампа освещала его рабочее место ярким, светлым огоньком. Аластору припомнилось приятное чувство дежавю, которое он испытывал каждый раз, когда покидал свой второй дом, зная, что ещё вернётся и продолжит своё вещание. Вдохнув полной грудью, он вышел из кабинета в озарённый светом коридор. Аластор сощурил глаза и направился в соседнюю комнату. Никого не оказалось, ни один его товарищ так и не дождался конца его эфира, оставив напоследок на столе проигрывающийся граммофон, заботясь об его светлом одиночестве. Играла песня Бесси Смит — «St. Louis Blues».       Главное здание радиостанции «Слушатель» состояло из четырёх этажей, на последнем из которых располагался личный кабинет архигерцога Аластора. Дверь в него первоначально подразумевалась самой обыкновенной, ничем не отличной от других, по задумке архитекторов. Но Аластор не был бы самим собой, если бы не прибил к ней табличку в виде яркой звезды со своим именем, как это было, по его представлениям, в гримёрках у голливудских актёров.       Когда Аластор открыл дверь в помещение, его встретило развёрнутое спинкой к нему кресло на колёсиках, над которым красовалась чужая седая макушка. Она же и начала разговор, так и не обернувшись.       — Мы ждали тебя.       — Люцифер, кто с тобой?       Кресло повернулось лицом к Аластору вместе с Люцифер. На её коленях тихо сидел на вид четырёхлетний мальчик в чёрной рубашке. Люцифер нежно гладила его по голове, как котёнка.       — Кто это? — Аластор поправил на переносице красные круглые очки.       — Маммон, познакомься, это мамин коллега — Аластор. Аластор, это Маммон. Помаши ему.       Маммон помял пальчики, уткнувшись взглядом в пол.       — Постой, как?       — Перейдём к сути, смотри, — Люцифер поднялась со стула, отдавая Маммона на руки Аластору. — Отдаю тебе Маммона на день. Мне срочно нужно бежать на совещание в АДОЦ, а у Лилим уже свои какие-то дела появились. В общем, что-то у неё происходит.       — Лилим? А кто ещё об этом знает?       — Смотри, вот эти капли будешь капать ему в глаза каждые полчаса, не забывай об этом, иначе они высохнут. А это его обед, пусть съест всё. Так, вроде закончила. Ничего не забыла? Ну, туалет, понятно. Что ещё? — Люцифер всучила в руки Аластору капли и контейнер с едой.       И тут внезапно взгляд Аластора зацепился за Люцифер, вернее, её размеры. Прежде он помнил её громадной женщиной, но теперь макушка его доходила Люцифер до груди, что, похоже, волновало его куда больше, чем внезапно появившийся «сын».       — Ты что, высоту сбавила? Я же был тебе по пояс.       — Всё понял? Отлично! — Люцифер похлопала Аластора по плечам, направляясь к выходу.       — Что? Постой, у меня же работа, — Аластор едва удерживал на руках врученную ему охапку ответственности.       — У тебя давно рабочий день закончился, Аластор, я знаю твоё расписание, — и Люцифер захлопнула за собой дверь.       Аластор в недоумении проводил её взглядом, держа на руках Маммона. Интереса ради он посмотрел вблизи на лицо малыша, ужаснувшись сначала, а затем нервно улыбнувшись, заметив, что всё это время глаза того немного вылезали из орбит, словно чужие глазные яблоки очень неумело вставили ему на место собственных. Аластор пытался подавить в себе желание спросить, но неуместный вопрос так и вертелся у него на языке.       — Слушай, а чего глаза такие огромные?       Маммон промолчал, отвернувшись в сторону. Он дёргал детские пальчики и грустно наблюдал, как молчала входная дверь после ухода Люцифер.       В голове Аластора росло непонимание, щекочущее его мозги. Он положил Маммона с едой и каплями на диван, а сам оглядел комнату.       Кабинет Аластора состоял из двух комнат, соединённых занавеской из бусин. В первой, парадной, располагался его просторный рабочий кабинет с личными отключёнными уже давно приёмниками, в убранных стеллажах хранились разнообразные подписанные пластинки, а рядом с ними ровной стопочкой стояли исписанные записные книжки и журнальчики. А свет бил из всех щелей, начиная шикарной украшенной люстрой, заканчивая настольной лампой в форме микрофона. Впрочем, во второй комнате было всё то же, но Аластору нравилось думать, что так он отгораживает рабочее пространство от личного. Это было его единственное пристанище, нигде более он не обитал и не собирался переезжать. Он буквально жил у себя на работе, чем отличался на доске почёта среди остальных сотрудников офиса. Так и было написано: «первый архигерцог радио Аластор, ещё он нигде больше не живёт, у него нет ни квартиры, ни дома, ни машины, зато он многого добился».       — Так, постойте, а капать сколько раз? Раз в полчаса? А полчаса уже прошли или они только идут? Тебе уже капали в глаза? Ладно, ты не отвечаешь. Если я не стану капать, ничего же не взорвётся? По идее, раз Люцифер сказала каждые полчаса, значит, через полчаса и закапаю. С другой стороны, это же Люцифер, точно, — Аластор вновь обернулся на Маммона. — Слушай, Маммон, да? А ты слушал когда-нибудь радио?       Маммон помахал головой.       — А давай я тебе включу? — Аластор сел на своё кресло, включая один из множества радио на своём столе. — Подходи, не бойся, давай.       Маммон слез с дивана и подошёл к Аластору. Его снова усадили на коленки, а потом нацепили на голову наушники. Из них полилась музыка, джаз, играла композиция Джимми Нуна «Four Or Five Times». Аластор весело топал ногой в такт мелодии, выученной наизусть, отчего Маммон немного подпрыгивал на коленях и, боясь упасть, неосознанно держался за свою голову.       Когда песня закончилась и начались слова ведущего, Аластор убавил звук, снял с малыша наушники и повернулся к нему с глазами, полными искреннего детского восхищения.       — Так, ну, в остальном ночное радио не для маленьких. Ну, и как тебе? Правда потрясающе?       Маммон посмотрел в глаза Аластору и снова отвернулся, запечатлев свой взгляд на входной двери.       Сказать, что Аластор был в шоке, — это значит ничего не сказать. Он был поражён, подавлен, разбит и оскорблён поведением Маммона. В голове его не было даже мысли о том, что кому-то, да, именно кому-то, а не какому-либо, не понравится его величайшее детище, его страсть, его первая любовь. Он искривил свою обиженную гримасу до такой неузнаваемости, что даже Люцифер не признала бы в нём своего знакомого Аластора, милого, приветливого демона, лицо которого сейчас выражало наивысшую степень злобы и отчаяния.       — Может, радио не производит на тебя такого впечатления, потому что ты пока не познакомился с живым звуком? — глубоко вздохнув, Аластор поправил очки и положил подбородок на голову Маммону. — А, точно ведь!       Аластор резво встал с кресла, посадил Маммона на одну часть дивана, а сам сел на другую, схватив из угла свою новенькую гитару, отливавшую приятным тёмно-красным оттенком. Потратив время на то, чтобы настроить инструмент, он наконец снова засиял и расплылся в блаженной улыбке, когда провёл рукой по живым струнам. Комната погрузилась в музыку лишь на секунду, но её оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание Маммона. Гитара привлекла его внимание настолько, что он отвернулся от двери.       — Это сейчас было без аккордов, а вот сейчас будет с аккордами.       В тот день разум Маммона заполнился удивительными мелодиями, отыгрываемыми Аластором. Он завороженно наблюдал за тем, как двигаются чужие пальцы по струнам, как они перебирают аккорды и в конце завершают песню. Когда одна заканчивалась, Аластор начинал новую, и так по кругу. В какие-то моменты он пел, в какие-то молчал и сам погружался в свою игру. Ногой Аластор отбивал ритм, а сердце его радовалось чужому вниманию, даже такому, казалось бы, незначительному. Это тоже был безупречный, естественный и от того своеобразный акт любви между говорящим и слушающим, только говорящий передавал свои чувства музыкой — самым сердечным видом искусства, который только создавали люди.       — Эту гитару я получил от старого приятеля. Он до сих пор работает у нас на «Слушателе», кстати, — Аластор сложил руки на гитаре. — Понравилось?       — Да, — Маммон уверенно посмотрел в глаза говорящему.       Отпустив голову вниз, он внезапно обнаружил, что на правой руке Аластора не хватало безымянного пальца.       — Да, я знаю! Музыка восхитительна! Её только слушать и слушать, но играть… О, играть на музыкальных инструментах — это открыть для себя путь к, — Аластор задумался. — Счастью. Знаешь, да, настоящему счастью. Я рад, что тебе понравилось, правда.       Маммон бессознательно потянулся пальчиком к одной из струн и дёрнул за неё.       — Эй, нет, так лучше не делать, она этого не любит, — Аластор бережно провел ладонью по корпусу, нежно оглаживая его потом большим пальцем.       Они переглянулись.       — Кстати, ты же знаешь Лилим?       Маммон кивнул.       — А ты не знаешь, она, ну, она слушает мои программы? У неё вообще есть радио?       Маммон пожал плечами.       — Эх, ничего! Я сам куплю ей радио! И пусть только она не послушает меня! Лилим, как она? С ней всё хорошо? Мы давно не виделись. Кажется, лет сорок назад? Пятьдесят? Она всё время занята своими склянками, дребезжит ими, что-то ломает постоянно. А я не рассказывал, как мы познакомились? Было это так: я решил познакомиться с новой коллегой, ну, по понятным причинам, ведь с демонами демоны обычно здороваются, так полагается. Затем я спрашиваю, мол, кто она и откуда. А она представляется совсем не своим именем, говорит, будто она из Африки. А я же вижу, что не из Африки, кожа бледная, как у мертвеца. На что она мне отвечает: «я, вообще-то, хороший доктор, поэтому отдала всю свою кровь пациентам». Я так над ней потом смеялся, когда пришла Люцифер. Смешная она выдумщица. Ну, ты её знаешь, это же Лилим, наша Лилим. Ох, наша Лилим громко плачет! — И Аластор запел новую, придуманную на ходу песню.

«Наша Лилим громко плачет: Уронила на пол склянки. Тише, Лимочка, не плачь!»

      Они оба засмеялись в конце и рухнули на спинку дивана. И тут Аластору попалась на глаза валяющаяся бутыль с каплями для глаз. Он схватился за голову, а потом за гитару. Аластор посмотрел на наручные часы с мучительной надеждой и, поняв, что прошло как раз полчаса, ни минуты меньше и ни минуты позже, выдохнул с облегчением. Вся жизнь в секунду пронеслась у него перед глазами.       — Так, а как этим вообще пользоваться? — он взял в руки капли, смотря на инструкцию на упаковке. — Ну, думаю, тебе пару капель достаточно, да?       Маммон тотчас спрятал глазки за ладошками.       — Ты чего? Нет, так не пойдёт, Люцифер сказала закапать, значит нужно закапать. Я не властен над её словами. Слушай, давай я тебя свожу в студию звукозаписи к нам? Там есть гитары и не только гитары.       Маммон заинтересованно положил ручки на подбородок.       — Но для этого нужно закапать в глазки.       — Точно?       — Прямо точно-точно.       — А что у вас там? — Маммон указал на стеллаж с пластинками.       — О, это моя коллекция, не так давно начал собирать её. Могу дать послушать какую-нибудь, если у Люцифер есть где проигрывать их, конечно. Хотя, да, разумеется у Сатаны есть и свои пластинки, но мои ценнее, потому что с автографами, представляешь?       — Вот эти можно? — Маммон указал на нижнюю полку.       — Что? Нет-нет-нет, эти не для маленьких. Смотри на те, что выше, — Аластор перевёл взгляд на Маммона. — Постой, ты так тему переводишь, маленький дьявол?