Космос нас ждëт

Тëмная макушка, долго колеблясь, приподнимается с подушки, пока спутанные, совсем слегка кудрявые локоны беспорядочно падают на глаза и закрывают обзор. Бледная рука тянется к стене, а слипшиеся ото сна, не привыкшие к утреннему, сочащемуся прямо из окна в комнату и заливающему лицо Чона свету веки чуть приоткрываются, подрагивают и захлопываются вновь. Они непременно обещают с тем же трепетом распахнуться снова, только не сейчас. Не в это мгновение. Он и так всю проклятую ночь не мог сомкнуть глаз. Лишь когда под утро что-то внезапно ударило по уставшему сохранять трезвость сознанию так отчëтливо и сильно, что он оказался не в силах этому противостоять, организм дал сбой и позволил без лишних раздумий провалиться в безоблачный сон, продлившийся, правда, если судить по его наручным часам, от силы два часа. Получается, осталось всего-навсего двенадцать часов до того момента, как его каменное сердце, плотно закутанное в белую простыню, перестанет биться, а его ритмичные звуки, успевшие за долгие двадцать два года Гуку порядком надоесть — пронзительно громко и волнительно отдаваться в ушах. Он переворачивается на бок, прилагая некоторые усилия, чтобы не хмыкнуть от внезапной боли в спине. Его пальцы, сохраняя таинственную осторожность, вырисовывают на грязно-белой стене свои собственные замысловатые узоры, и Чонгуку кажется, что они горят огненной печатью прямо там, обжигая кончики его нервов под ногтевой пластиной. Только он ничуть не сопротивляется. Смотрит отстранëнно и безразлично и пытается их разгадать. Ведь если они почему-то всплывают в его памяти, значит, видимо, всплывают откуда-то? И рисует он их зачем-то?.. Вечно затекающий во время сна локоть болит сегодня как-то по-особенному тягуче и неприятно, заставляя рисующую руку всë же опуститься вниз. Чон пару секунд тупо пялится в стену и, наконец, рывком отбрасывая тонкое одеяло в сторону, касается продрогшими пятками голубовато-грязной плитки комнаты. По телу пробегается робкая волна мурашек. Он, передумав, кутается обратно в простынь. Локоть покалывает. Фокус перед глазами медленно размывается. Зеркало напротив показывает кого-то растрëпанного, расшатанного и белого как мел; с пятнами бессоницы под глазами и мелким шрамом на левой щеке. В такой жизни есть преимущества, впервые за долгое время думает Гук, перемещаясь из комнаты на кухню. Преимущества, вообще-то, если хорошенько поразбросить мозгами, можно отыскать во всëм. И он верит, что в холодном с вечера чайнике, тесной кухне с единственным окном и мятой белой футболке, буквально пропахнувшей сыростью дождей всех времëн года — во всëм этом есть что-то обнадëживающее, позволяющее окончательно не разбиться на лодке быта об скалу бесконечно тянущей его на дно тревожности. Он верит и, сохраняя эту веру, ставит электрический чайник кипятиться. Через пять минут чай растекается приятной волной по телу, а тепло чашки греет руки. Батареи, рядом с которыми он сидит, отдают жаром. В воздухе витает знакомый насыщенный аромат, название которого он никак не может вспомнить. Кокос? Или какие-то тропические фрукты? Через ещë несколько секунд сверху слышится что-то похожее на ругань. Сначала над головой раздаëтся звонкий крик без какого-либо контекста, после — агрессивная болтовня на неразборчивом языке насилия и, наконец, зловещий заговорческий шëпот, который Чон, к своему же собственному несчастью, сквозь тонкие стены расслышать может без особых стараний. Он даже не пытается прислушаться к шуму, да и ему, впрочем, всë равно бьëтся ли там посуда или обсуждается сомнительный Чонгук из третьей. Наплевать. Он допивает чай и, щëлкая пультом, включает телевизор. С телеэкрана симпатичная молодая девушка, которую он уже, кажется, видел на этом же канале вчера, с обеспокоенным видом вещает: — …просим не покидать. По прогнозам Министерства науки и информационных технологий Южной Кореи, метеорит размерами около одного километра собирается войти в атмосферу уже через одиннадцать с лишним часов. Гук трëт глаза подушечками пальцев, одним глотком опустошает стакан и со всей возможной решительностью набрасывает сверху серую кофту с длинным рукавом. Пока в голове по порядку выстраиваются пункты его небольшого плана действий на сегодняшний день, он пытается спокойно выдохнуть и смириться с тем, что видит на экране. Новость не из самых приятных, с этим никто не спорит, да и только усиливающая панику картинка летящего небесного тела из интернета, непонятно с какой целью вставленная в выпуск чрезвычайных новостей, высоких надежд не внушает. Чон прикрывает глаза, швыряет простынь в угол, щелчком вырубает вещающий ящик и пытается соответствовать своим вчерашним, более уверенным мыслям. Ему просто нужно прожить этот день как сотню остальных. Просто набрать полную грудь воздуха. Просто выполнить все пункты плана. Просто встретиться с Тэхëном. А там уже будь что будет. Дверь привычно хлопает за спиной, но звук, изданный ей, неожиданно сочится угрозой, неприветливостью и своенравностью. Он возвращается, приоткрывает еë, в задумчивости потирает подбородок и, упершись взглядом в ручку, не церемонясь, распахивает настежь. Смешанные чувства. С одной стороны, так он намекает своей квартире, что может вернуться, заверяя еë в том, что она по-прежнему важная, родная и всё ещë самая тëплая, с другой — оставляет еë на растерзание кому угодно в этом спятившем мире. Еë могут обойти мимо, опрыснуть святой водой, обокрасть, подорвать или поджечь. Интересно, сможет ли Чонгук пожалеть потом, если подожжëт еë сам прямо сейчас? Ведь сгоревшие дотла комнатушки уж точно обойдут за километр, святой водой опрыскивать не станут (если, конечно, не допустят того, что Гук сгорел вместе с ними), не будут обкрадывать, подрывать и уж точно поджигать повторно. Он машет руками, развеивая внезапные сумасшедшие мысли, сдавливающие упругие виски, бросает взгляд на старенькие наручные часы тëмно-серого оттенка и пытается угадать время, за которое на его этаж прибудет лифт. Это всегда по-детскому забавно, да и настроение поднимает порядком. А если ещё и отгадываешь с выверенной точностью — считай день удался. Он шевелит губами, полушëпотом бросая в мëртвый подъезд «двадцать», и ошибается всего на несколько секунд. Массивные двери распахивают перед ним новую Вселенную, с гостеприимством завлекают в неë и медленно, но верно приближаются друг к другу. Кажется, вот-вот затянут жаркий супружеский поцелуй. Чон смотрит на это, и тошнота сама подкатывает к горлу. А ещё на душе вдруг становится склизко, поэтому все последующие минуты увлекательного путешествия с одного этажа на другой он проводит в горьком молчании. Новой игры, связанной с блестящими металлическими кнопками, стенами или листовками, рекламирующими самбу, придумать не удаëтся. Сначала он не спеша выползает из лифта, снимает с правой руки часы и бросает их в кусты, решив распрощаться раз и навсегда. Получается, давнее жгучее желание больше не видеть надоедливых стрелок, отсчитывающих пролетевшие минуты его жизни, исполнено и безжалостно вычеркнуто из списка, где пока что ждут своего черëда остальные. Минус один, просто отлично! Всё складывается лучше некуда. Правда, какая-то хрупкая ветка ломается под ногами, как только он ступает на асфальт, и кто-то подозрительно шуршит в кустах, возможно решая, в каком ломбарде дадут за такие тикитаколки больше, но это всё это не столь важно. Сейчас его разум запрограммирован на следующую задачу, а ломающиеся ветки и неизвестные шумы в кустах — это вещи, конечно, занятные и в каком-нибудь дешманцком триллере даже, наверное, ключевые, но тратить на них драгоценное время было бы просто не в его вкусе. Он любит всë структурированное, чëткое и принципиальное. Всë абсолютное. Категорическое, проще говоря, и не требующее одобрения сторонних лиц. В планы входят оружейный, цветочный и продуктовый магазины. В оружейном он пытается выбрать сотоварища по определённому принципу, но терпит крах полнейший, потому что в теме оружия не разбирается от слова вообще нихрена. С видом псевдо профессионала оглаживает холодный металл и думает о том, какие бы чувства два пистолета, находящиеся в его руках, вызвали у остальных. У маленьких детей, у пожилых женщин, у возвращающихся из караоке школьников. Нет, он, конечно же, не псих, желающий учинить массовый расстрел с лужами крови и разбросанными по всей улице патронами, но не согласиться с тем, что постыдное чувство запретного интереса к компактным карманным убийцам клубилось в груди каждого из нас хоть раз, просто нельзя. И чëрт его знает как эту гадость толковать. Минуту простояв в беспочвенных раздумьях и взвесив на руке два куска металла, он всë-таки хватает тот, что в правой. Просто по ощущениям нравится больше; вот и всë. А так они, кажется, и вовсе одинаковые. Или Гук, в крайнем случае, в таких делах совсем беспросветный дурак. С цветами всë оказывается проще. Металл ладони не холодит, выбранные случайным образом патроны странной формы не возбуждают в груди непривычного смятения и руки, тянущиеся к спуску, не дëргаются по-предательски трусливо. Да и стоит ли говорить о том, что пистолет в руках он держит первый раз, а невзрачную эхеверию в горшочке… раз десятый? Раздобыть пачку сигарет в опустевшем супермаркете тоже не составляет труда. Когда он выходит из магазина, неторопливо засовывая пистолет под ремень и держа обречëнный на вечную оторванность от дома суккулент в двух руках, на правую щëку что-то падает. Первая капля воды заставляет его вскинуть голову вверх и почувствовать рядом вторую — чуть большего размера и стекающую теперь по точëному подбородку. Он томно и медленно переводит взгляд вниз и видит, как точечный, неравномерно расползающийся у его ботинок рисунок заполняет собой серый асфальт. Дождь пытается на что-то намекнуть, рисуя длинный хвост, позже динозавра или дракона, небо и солнечные лучи. Он видит и огромное разнообразие Бог знает чем связанных между собой предметов: лестницу с зонтом и высокую непропорциональную девушку с коляской, небольшую бутыль с чем-то, похожим на банановое молоко, мраморный стейк, два облака и учебник латыни. Если бы каждый раз он так всматривался в эти причудливые рисунки и умел их правильно толковать, сколькими бы мыслями пришлось забить голову? И если бы люди, проходя по влажному от только начавшегося или уже закончившегося ливня смотрели под ноги, обращая своë внимание на мелочи, как бы это поменяло их? Чонгук не без усилий прерывает наблюдение за необычными формами рисунков, набрасывает капюшон поверх влажных взлохмаченных волос и выплывает из-за угла на небольшую площадь. Взору представляется поистине жуткая картина. Парочка в двух шагах от него громко и демонстративно выясняет отношения. Разумеется, с криками, слезами, соплями и прочими утомительными для окружающих вещами. Мужчина лет сорока судорожно подхватывает на руки маленькую девочку, держа за крошечную ладонь вторую, и запрыгивает вместе с ними в машину, тут же газуя на полной скорости в неизвестном направлении. Ещë пара подростков, присев на корточки, трясëтся от суровости беспощадного ветра и страха, обсуждая предстоящий план действий. Женщина рядом с ними дрожащими тонкими пальцами с облезшим бордовым маникюром как заведëнная в сотый раз безрезультатно пытается поджечь намокшую сигарету. А чей-то потерянный шести-семилетний ребëнок истошно рвëт глотку прямо посреди площади, надеясь пробудить хоть чьë-то сочувствие. Остальное бесчисленное множество ударяется в бег и бежит, бежит, бежит, не обращая никакого внимания на парочку, отца с дочками, кучку подростков, женщину с мокрой сигаретой и даже душераздирающе вопящего цветка жизни. Чон замирает на месте. На сердце огромным тяжëлым камнем ложится змея, готовая в любой момент впрыснуть в него свой яд, а лëгкая кофта, пока он молча пялится на площадь, промокает насквозь. Мир потихоньку захватывает паника. Первая стадия хауса наступает прямо сейчас. Мчась в противоположную от спасения сторону, кто-то на полной скорости с силой задевает его плечом и случайно сбивает с ног. Рухнув на влажную каменную плитку, он только и успевает, что скривить рот в недовольстве. Пятая точка, на которую он безбожно приземляется, досадно ноет, руки пачкаются в пыли, смешанной с каплями дождя, а мгновением позже знать о себе даëт и предплечье. Гук поднимается, отряхиваясь, и тянется к джинсам. Через секунду площадь взрывается. Взрывается, по его мнению, каким-то новым окрасом эмоций. До жути банально, что некоторые тут же закрывают уши и визжат, не разбираясь, в чëм дело; совсем не удивляет и то, что кто-то просто громко бранится и спустя один взмах ресниц забывает о случившемся. Кучка детей, по неудачному стечению обстоятельств оказавшаяся в считанных сантиметрах от Гука, вздрагивает. Пялится в небо, надеясь что-то там увидеть. Бомбят? Фейерверки? Подмога? Или… уже конец? Для всех эта спонтанная минута проходит по-разному. Кто-то трактует еë как единственную в своëм роде трагедию, сосредоточение ужаса в одном месте и начало чего-то по-настоящему страшного, кто-то — как не такое уж великое дело. Реакция на выстрел посреди площади оказывается, как и можно было предположить, неоднородной. Он надавливает на курок не без трепета. Что-то в груди глухо ëкает, или стучит, или разливается — он совсем ничего не понимает. Сначала дожидается выстрела. Зачем-то, уже узрев то, какой путь пуля проделала до конечной точки, застряв в сером небесном покрывале, жмурит глаза и смешивается с толпой. На самом деле он особо не старается, получается само. Стоит его ногам оторваться от асфальта, как он становится таким же, как все люди, не причастные к выстрелу — уязвимым, растерянным, запуганным. Он всегда полагал, что вся свобода заключается в беге, но, оказывается, когда бежишь, свободы никакой не чувствуешь. Да и бежать-то начинаешь в большинстве случаев по инерции. Кто-то бежит прямо перед твоим носом спереди — значит, сзади есть опасность, кто-то бежит сзади — значит, единственно-верный путь — это нестись вперëд. Всë просто. И Чон тоже попадается на этот крючок, пытаясь достичь своего собственного спасения. Наверное, так он поддерживает стадию хаоса, даëт ей своеобразное развитие, простор для фантазии, но по-другому ведь и быть не может. Он тоже человек. Пусть у него в приоритете совсем иные ценности, прямо под ремнëм только что выстреливший пистолет, в руках — суккулент, который во что бы то ни было должен остаться невредимым, а вдобавок ко всему ещё и больное, ноющее после стычки с наглым незнакомцем, мчащимся куда-то без оглядки, плечо. Но он человек абсолютно такой же, как и все присутствующие на этой площади. И цель у него тоже есть. Именно поэтому вариант слишком долго плутать по тоскливым плачущим улицам ему не подходит. Он быстро находит нужное место, а уголки его искусанных бледных губ, завидев невинно повëрнутого к нему спиной обладателя пушистой макушки, непроизвольно тянутся вверх. А вот и пункт назначения. Вот и цель. Сердце наполняется солнечным светом, и паршивая змея, успевшая удобно устроиться прямо в самом центре груди, омерзительно громко прошипев какую-то гадость, наконец, уползает. Сколько умиротворения и счастья приносит ему один вид этого небесного создания, сколько предательской боли — осознание того, что когда-то в его глазах перестанут плясать язычки бордового пламени и сколько отчаяния — понимание того, что это «когда-то» грядëт. Грядëт быстро и стремительно, не оставляя за собой ни единой лишней секунды. — Тебе грустно? — неспеша подходит он со спины, наспех сунув изрезанные ладони в карманы. Растерянный силуэт опасливо оборачивается и дëргает бровями с вопросительной интонацией. — Ты говорил, что когда грустишь — небо плачет, — довольный Чонгук мягко ухмыляется и клонит голову вбок. Пальцы без особого умысла начинают теребить лепестки суккулента. — Получается, это из-за тебя я промок до нитки? — Прости, — Тэхëн щурится как-то по-невинному забавно и беспечно оглядывает Гука с ног до головы, про себя подмечая, что тот выглядит как котëнок, которого забыли дотопить. Шанс на новую жизнь ему благосклонно дан, но до конца отмокнуть под нескончаемым ливнем он теперь не сможет уже никогда. — Наверное, и правда из-за меня. — Тогда когда в следующий раз будет грустно — положи голову мне на плечо. — Ты правда думаешь, что следующий раз будет? — он, не дожидаясь ответа, обречëнно роняет бессильную макушку на тонкую гукову ключицу, завораживающе проглядывающую сквозь приспущенную кофту и полупрозрачную белую футболку, и, захлопнув глаза, осведомляется. — Могу я сейчас? Чон молча кивает, и обоим кажется, что об этом даже спрашивать не стоило. Класть голову на плечо того, кому доверяешь — естественно. Позволять класть голову на плечо тому, кому доверяешь — само собой разумеющееся. — Чего бы ты хотел прямо сейчас? — Гук тянется к расслабленному уху и заправляет за него выбившуюся прядь, задерживая пальцы на мягкой мочке чуть дольше, чем требовалось. Тэхëн что-то сопит в ответ. — Честно? — Честно, конечно. — В детство вернуться. Чонгук замолкает, пытаясь понять, из чего такой ответ вытекает и к чему ведëт. — Хорошо там было? — осторожно спрашивает он. — Тарелки иногда бились прямо об стену, а новые обои из-за этого царапались, но вообще не так уж и плохо, — дрожащие ресницы Тэхëна захлопываются. Чон ощущает всë так ясно, что хочется умереть. — Светлые дни тоже были. — Какие, например? — Ну, знаешь, такие, когда ты лежишь на мятой кровати, шея постепенно затекает и глаза от противного искусственного света щурятся, но рядом какая-нибудь книга, фантики от конфет и пара ненужных листков. Гук криво улыбается. Как такому не улыбаться? Он знает, что детство у них действительно было разное, но про то, что боль в шее и противный свет способны приносить кому-то хотя бы крупицу удовлетворения слышит впервые. И про ненужные листки, впрочем, тоже. — У меня всегда была пара листков на кровати, — тут же поясняет Тэхëн, дождавшись осознанного мычания в ответ. — И когда ты лежишь в окружении этого, почему-то всë кажется не таким безнадëжным. Хорошо, если рядом ещё есть прохладная стена, на которую в любой момент можно опереться щекой. — Стена, конечно, будет. В любом случае будет. Чонгук мычит вновь и думается ему, что Тэхëн уже далеко — где-то в таком уголке собственного подсознания, где его сейчас не сможет затронуть ни одна проблема. И слов он гуковых уже давно не слышит. Значит ли это, что детство у него и в правду было счастливое, а воспоминания о холодной стене, ненужных листках и тарелках ещё способны вызвать приятную улыбку спустя столько лет? — И что, тебе в детстве ни о чëм плохом не думалось? Ким жмурит глаза. — Думалось. И даже больше, чем сейчас. Просто то были поверхностные страхи, совсем не стоящие внимания. А ты бы чего хотел сейчас? Чон делает вид, что размышляет, и даже саркастически закусывает губу, однако нелепый ответ вырывается сам собой. — Ну уж точно не в детство вернуться. — Тогда в настоящем остаться? Или в будущее заглянуть? Тэхëн как обычно любознательный до жути, хоть и старается не демонстрировать эту черту так явно — позволяет себе небольшие вдумчивые паузы между предложениями, отвечает на встречные вопросы с присущей ему ответсвенностью и думает, что держит ситуацию под контролем. Последнее, на самом деле, у него получается только потому, что Гук очень заботлив и осмотрителен. Киму интересна и общая картина устройства мира, и еë тайные закоулки. И всë для него имеет значение; даже те вещи, которые Чон, например, всегда без зазрения совести называет бессмысленными. — По-моему, всё это — и прошлое, и настоящее, и будущее — одно и тоже, — выворачивается из прагматичной хватки спутника Чонгук. — Условные отрезки времени — не больше. — Но какой-то из них же нравится тебе чуть больше, чем остальные? — Если так подумать, то в прошлом не было тебя, а в будущем не будет нас. Тэхëн поднимает наверняка затëкшую голову с плеча и очаровательно констатирует: — Но сейчас мы есть. — Верно. С другой стороны, что именно мы можем называть прошлым и будущим? Может, прошлое — это миг назад, а будущее — миг вперёд. Тогда в прошлом был ты, а в будущем есть мы. Что тогда следует считать правильным ответом? — Запомни, Гу, — вздыхает Тэхëн, застëгивая чëрную замшевую кофту до конца, следя за тем, чтобы не прищемить подбородок. — Правильных ответов попросту не существует. Гук впускает в до этого момента словно замершие в ожидании лёгкие прохладу и понимает, что Ким прав. Прав в этом и во всём, что когда-либо говорил. Прав даже в своих мыслях.

***

Второй стадией хауса Чонгук, к своему же удивлению, называет не успевшие произойти за недолгий промежуток времени природные катаклизмы и даже не поведенческие отклонения, замеченные у окружающих, а Тэхëна. И хаус теперь происходит не на улицах города, а в черепной коробке Чона. Когда на него смотрят так, словно он — сосредоточение всего правильного и насущного, а после доверчиво засыпают на коленях, ему хочется выть от счастья и царапать себе грудь. Знает ли вообще Тэхён о том, каким талантом сводить с ума обладает? Догадывается ли о поразительно высоком проценте могущества и влияния, состредоточенного в кончике одного его пальца? — Я сегодня видел девушку в телевизоре, — тянет Чон, толком не понимая, к кому обращается. Он опускает взгляд на неподвижное мягкое тело, свесившее длинные руки, и вдруг чувствует с его стороны отрезвляющее движение. — Ты про Самару Морган? — спустя несколько мгновений уточняет Ким, прикрываясь широкими ладонями. Через них Гук, прищурившись, может разглядеть хоть и крошечный, но кусочек квадратной улыбки. — Как давно ты проснулся? И как часто Самара Морган подрабатывает ведущей новостей? — Не думаешь, что ей в четырëх стенах бывает скучно до жути? — Тэ растирающими движениями массирует веки. Улыбка по-прежнему не сползает с его лица. — У каждого свои способы развлечься. — В любом случае, это была не она. — И что ты делал потом, после того, как увидел еë? — Потом, — Чонгук на мгновение зависает. Проваливается куда-то, где образ Тэхёна — лёгкий, воздушный, почти не ощутимый и наполняющий его пребывание в мире живых смыслом — остаётся таким навсегда. Он не отпечатывается плотно в памяти, потому что вечные вещи в таком не нуждаются, и не напоминает о себе, потому что и так всегда находится рядом. Куда бы Чон не свернул, где бы не упал. — Потом я пошёл в магазин и купил пистолет. И знаешь, что я сделал, пока шёл сюда? Выстрелил из него. Он готовится к тому, что сейчас густые брови встанут домиком, выражая подлинное удивление, а и без того круглый рот округлится ещё больше. — В кого-то? — только бросает Тэхён в воздух. — В небо, — недоумевающе уточняет Гук. — И что ты почувствовал? Он ожидал чего угодно: что разреженный Ким разозлится или расстроится, швырнëт в него чем-то или просто замолчит, погрузившись в себя, но того, что он решит спросить не о состоянии людей, которых застали врасплох выстрелом, а о состоянии стрелявшего — нет. И что же он почувствовал в тот момент? Гук хочет выдать в качестве оправдания красивую метафору или яркий эпитет, но даже не успев сообразить, какой ответ был бы наиболее приемлимым, выдаёт: — Страх. И в одно мгновение, как ему кажется, губит этим весь свой образ. Ведь сильные и независимые не плачутся в плечо слабых и зависимых. Они не имеют права испытывать отвращение или незнание. Не имеют права бояться. Им подвластно либо всё, либо ничего. И кто Чон после столь глупого признания со своим тайно теплящимся в груди страхом? Кто он с пистолетом и до сих пор не подаренным суккулентом за спиной? Трус или слабак? Или, того хуже, всё вместе? — Что ж, это нормально, — Тэхён по-ангельски нежно обхватывает ладонями его голову и утешающе прислоняет к своей. — Кто бы его не почувствовал? — Я испугался не того, что пистолет выстрелил, а того, что нашёл в себе силы заставить его выстрелить. — Страх не делится на категории. Стоит просто принять тот факт, что было страшно. И страшно не на шутку. Я ведь прав? Это логично, что ты испугался. Так и должно было случиться. Тэхëн симпатично и широко зевает, выпрямляя спину, и Чонгука озаряет так, как не озаряло ещё никогда в жизни. Он в одно мгновение понимает значение тех расплывчатых дождевых пятен на асфальте, первой стадии хаоса, девушки в телевизоре и начала конца. И оказывается всё, что нужно было делать на протяжении всего времени — это мыслить чуточку проще, делать вид, что знаешь свою судьбу наперёд и действовать легкомысленно и беспричинно. Как жаль, что всë складывалось до сих пор так глупо и легко. Гук хватает его под руку и вручает суккулент с видом торжественным. Зрачки напротив расширяются и тут же умиротворенно сужаются, а ладони тянутся, чтобы с невинной благодарностью принять подарок. Поразительно, но обыкновенно пессимистично настроенному Чону сейчас не хочется даже думать о худших исходах. Хочется просто принять всё то тепло, коим делится с ним разглядывающий листья Тэ, и утонуть в нëм. Задохнуться. Расплыться лужицей бензина на асфальтированной дороге перед заправкой. Он вспоминает нервную женщину с сигаретой во рту и первый раз в своей жизни, вынимая из потёртого кармана новенькую пачку, купленную накануне, и всё ещё наблюдая за идиллией, воцарившейся между Тэ и эхеверией так быстро, закуривает. Предлагает и Киму, но тот, демонстративно морщась, отказывается. Чонгук не настаивает. Он вообще ни на чем не настаивает. Пытается затянуться один раз, но не то чтобы терпит крушение, а колоссально позорится. Дымит в пустоту, кашляет и в итоге просто выбрасывает всю злосчастную упаковку подальше в траву. Еще бы всё было так просто. Оказывается, даже в приобретении вредных привычек нужны особенные навыки. Они проводят несколько часов — таких драгоценных, как раньше думалось, часов — в немом оцепенении. То засыпают, клоня голову к мокрой траве, то молча перебирают пальцы друг друга. Не могут определиться, что делать в таких ситуациях, потому что ни разу ещё в них не попадали. Мир прямо сейчас, по их подсчётам, сходит с ума. Вторая стадия хауса, вонзившая в глотку Гука острые когти, тихо-мирно завершается, уступая очередь третьей — заключительной. И если в первый раз изменения происходили в сознании общества, во второй — в сознании их двоих, то теперь измениться до неузнаваемости предстояло самому Богу. Чон мог бы пересчитать по пальцам все те разы, когда так называемый Бог помогал ему, внимал его мольбам или исполнял просьбы. Когда он просил о том, чтобы провести с Тэхёном вечность, он не хотел умирать. Не хотел думать о последующих минутах как о чём-то неизбежно наступающем, не хотел жить в ожидании следующего дня, не хотел мучить ни себя, ни его. Он должен был вместо того, кто мнит себя всемогущим, создать что-то такое, что бы могло противостоять крушению гармоничного и пропорционального, защитив их с Тэ от неизвестной опасности. Почему же всё вышло наоборот? Ким лежит под боком и уже без капли сонливости рассказывает историю о глупом прошествии прошлого года. От него неизменно пахнет густым тягучим мëдом, корицей и парным молоком; чем-то родным и давно знакомым, невероятно тëплым и простым, а Чонгук просто раз за разом попадается на одну и ту же незамысловатую уловку и ищет новое пристанище, новый дом, новую обывальню в еë невероятно афабельных объятьях. — Знаешь, — почти шепчет Тэ, не сводя пристальных шоколадных глаз с глаз чонгуковых. — Я даже хочу, чтобы это не заканчивалось. — Почему? — удивлённо тянет тот. — И так хорошо. Увидим то, что нам стоит увидеть, а потом исчезнем — и всë. От нас не останется ни следа. И проблем никаких не останется. Просто пустота. Так спокойней, правда? — Думаю, — Чон на мгновение закусывает кожу нижней губы, впоминая все теории сотворения мира и того, что по бесконечным догадкам учëных будет после его конца. — Думаю, да. По крайней мере, так говорят. И мы исчезнем, говоришь? — Исчезнем, — смело подтверждает Тэ и тут же повторяется, переворачиваясь на бок и заливаясь сладкой благоволительной ухмылкой. — Ни следа не останется. — Тогда я буду скучать. — По чему? — уголки губ напротив стягиваются в проницательную ниточку. Ким такой смышлёный, когда этого не требуется. — По тебе. — Ты не сможешь скучать по мне, — взгляд тут же теплеет, а веки потихоньку захлопываются. — Мы будем там вдвоëм. — Где там? В космосе? — Пускай даже в космосе. — Мне не нужен космос, — Чонгук как всегда категоричен и качает головой неуклюже. — Только пространство рядом с тобой. — Ну всё, — машет Тэхён ладонями на это сомнительное высказывание. Его ничего не смущает так сильно, как замечать исподлобья строгий взор, движение насупленных бровей, заметную горбинку и слышать от Чонгука что-то такое… сладкое? Приятное? Он не может подобрать подходящего слова, но знает, что от этого чувства его грудная клетка буквально гудит, намереваясь разорваться по швам. Листья деревьев шелестят как океан в глубине ракушки — в ухе. Прохлада то возвращается, то сходит на нет. Дождь накрапывает настолько незаметно, что спутать его можно даже с ветром. — Ночью мне снился сон, где мы едем на поезде, — шепчет Тэхён на последнем издыхании, пока его волосы развеваются. — Куда? — обессиленно бурчит Гук. Ему в этой жизни понятно уже всё и хочется одного — закрыть глаза. И умереть. Желательно вдвоём. Желательно побыстрее. — Не знаю. Знаю только, что он странно двигался — будто бы в обратную от того, куда нам нужно было, сторону. — И что? Куда мы приехали в итоге? — Никуда. Ты погладил мою голову, и я заснул. Ещë в лицо бил яркий свет. Вот я и думаю — что мы увидим, когда всё произойдёт? Темноту или яркую вспышку? Чон хочет ответить или хотя бы попытаться ответить, но не успевает. Электрическая волна проходится по всему телу. Что-то щëлкает в правом ухе. Голос резко перестаëт быть своим. И местность вокруг, кажется, тоже меняется до неузнаваемости. Потухшая сигарета. Плачущий ребенок. Нервный стук ноги. Всë сливается в одно. Всë проносится перед глазами. Всë повторяется. Переливаясь небесно-голубым, огненно-оранжевым и тëплым жëлтым, сосредоточение света скользит по крыше одного из домов. Его белая середина загорается сильнее, ослепляя, а центр спустя несколько секунд, расширяясь, готовится взорваться. Никто из них не жмурится. Не убегает. Не пытается прикрыться. Для обоих это так же неожиданно, как и ожидаемо. И всё, как им кажется, идёт своим чередом — размеренно и последовательно, а то, что сейчас происходит — результат чьих-либо легкомысленных или тщательно спланированных действий. Чонгук бы хотел, очень хотел сказать Тэхёну что-нибудь трогательное, утешающее или напутственное, но он отчего-то совершенно забывает все слова в мире, прижимает его к грудной клетке, заставляя слушать звуки отточенной работы слаженного механизма внутри себя, и без остановки трогает его щëки, собирая губами хрустальные шарики. Они очерчивают на его треугольном лице солёные линии, отпечатывающиеся в памяти Гука предсмертной картиной, и ощущаются больше горькими, чем солёными. Чон в то время свято верит, что слëзы — это своеобразное высвобождение их начала. Подготовка к лучшей жизни в новом мире. Остатки надежды и гордости. Данный им шанс. Что угодно, но не символ слабости и беспомощности. И погибать ему, расценивая слëзы как осознанный двигатель прогресса, не так страшно, и плакать, навсегда обременяя себя клеймом безвольного, не так унизительно. Просто рядом необходимо присутствие кого-то, кто закроет им глаза ладонью — плотно, без колебаний и лишних вопросов; кого-то, кто понимает устройство мира намного лучше и сможет в случае тотального провала похлопать их по плечу и рассмеяться в лицо по-дружески. Но они вдвоëм. Под палящим солнцем или слепящей вспышкой, в милиметрах от конца и начала одновременно. Кто знает, может, весь смысл жизни, без устали разыскиваемый в корсете высокоинтеллектуальных прений, изначально и был заключён в отколовшихся частях этого астероида, а сама человеческая жизнь зародилась в его ядре. Может, всё, что было взрощено и воспитано в них — оттуда же, а любовь их и вовсе имеет межгалактическую природу? Чонгук насупливает брови, касаясь губами взмокшей шеи затаившегося в ожидании Кима, и, в заключительный раз впуская пыльный воздух в дыхательные пути, улавливает тот самый запах, что не мог вспомнить утром. Ну конечно. В воспоминаниях воцаряется сплошной хаус — искрящийся фонтан названий неохотно выплëвывает нужное только под конец — когда мышцы Гука расслабляются, а взгляд затуманивается. Пиноколада. Запах, отлично знакомый с детства. Запах трудных жизненных решений, острых носов разбивающихся о быт лодок, тесной влажной комнаты, кучки денег на краю стола, предназначенных для платежа за коммуналку и смерти, нещадно приближающей свой любопытный нос к их лицам. И запах, между тем… запах Вселенной под названием Ким Тэхëн, исцелившей и заполнившей собой до краëв всю его обедневшую душу.