Dream

Костя человек предельно серьезный. Ему скоро триста лет, — юбиляр! — юбилярами, как известно, называют только глубоко уважаемых и зрелых людей. А уж тех, кому далеко за сто, так тем более. Кроме того, у него, прямо как у самых крутых дядь, водится черный кожаный ежедневник, в котором он записывает список крутых дел на неделю. Мало того что записывает, так еще их и выполняет, после чего ответственно ставит жирную галочку напротив пункта. Если этого недостаточно, то, пожалуй, стоит вытащить главный козырь: ни одного пропущенного дня в качалке за последние пять лет. Должно быть, рядом с собой вы сейчас слышите восхищенное присвистывание. То-то же. Костя… нет, Константин Уралов, сидя в своем донельзя важном офисе на огроменной высоте Екатеринбург-сити (название не сам придумывал), с видом на ночной город и распростертую спокойную Исеть, сейчас закинул ноги на рабочий стол и стучал карандашом по ежедневнику. Ром, хранившийся в сейфе, был успешно отпит на 60% — уликами служила полупустая бутылка и раскрасневшееся лицо.  Константин творил. С него трясли городской кадастр, но он с легкой руки дал себе отдых. Не так давно он поругался с Ростовом на почве разбора личности Деникина, потом вмешался Москва (которого вообще никто не звал), и с тех самых пор Екатеринбург искусственно застопорил собственную отчетность. В дела государственные ему уже давно запретили вмешиваться, и потому, припустив планку собственной ответственности после конфликта с Михаилом (уродец, и ведь правда поддержал сраного Донского, — а вот видел бы он себя в тридцатые годы!), боле он не видел смысла помогать своим муниципальным депутатикам в этой бюрократической шелухе. По крайней мере, в следующие пару дней. Костя почесал нос обратным концом карандаша, медленно моргнул, а затем, легкими движениями принялся за набросок.  Сегодняшним утром он проснулся в необычайно хорошем настроении. В настолько хорошем, что Курган удостоился легкого похлопывания по плечу. В Екатеринбурге сияло солнце, и Костина душа вместе с ним: казалось, даже потускневшие, и утратившие изначальный цвет глаза начали золотиться. В обед он запланировал себе мясо по-французски, приправленное грузовиком майонеза ЕЖК. Казалось, день не мог стать лучше, но ему позвонил Юра, и сказал, что заедет к двенадцати.  По-началу, когда Юра при встрече кинулся ему на шею и едва не повалил на асфальт, обняв практически с ногами, Костя почти лопнул от счастья. Но лопаться от счастья решительно собрался Челябинск. Его черные глаза сияли как ночной небосвод на самых верхушках Уральских гор, а меловое лицо радостно румянилось. Он был так счастлив, что едва не целовал Костю в щеки, однако, стойко держался, не выдавая причину своей радости.  И лишь когда они сделали заказ в ресторане, Юра, потеребив воротник рубашки, громким шепотом (потому что если бы он сказал в голос, то точно вырвался несдержанный возглас) пролепетал: — Мы переспали с Аней.  Костя, будь он человеком, наверняка умер бы от остановки сердца.  Все его нутро оцепенело, все органы, казалось, затаили дыхание, став одним единым слухом. Косте показалось, что он ослеп.  — Что?  Юра на секунду закусил губу, но потом, схватив Костину руку как некую поддержку, начал тараторить:  — У нас с Аней в последний месяц посиделки были ужасно странными. То она меня ненароком тронет, будто специально, а я тут же мурашками покрываюсь. То скажет какую-то хрень, типа «ты красивый, оказывается». Она смотрела на меня весь этот месяц так, как домохозяйка смотрит на робот-пылесос, понимаешь? Вроде бы не то что нужен, но такое вожделение… ну, ты знаешь, женское вожделение ни с чем не спутаешь, — Юра нервно облизнулся. — Мне не хотелось тебе говорить, потому что казалось, что моя влюбленность во мне какую-то неправдоподобную ерунду генерирует, но нет! Нет! Вчера она меня поцеловала, а дальше… дальше ни она, ни я, остановиться не смогли.  Юрина сбитая речь была эмоциональной и слишком обрывистой. Он говорил так, будто боялся не успеть рассказать, но для Кости озвученные обстоятельства были не так важны. Гораздо больше ему могло сказать подвижное Юрино лицо, сияющее и искрящееся.  Впервые Косте было настолько больно смотреть на радость, заботливыми сетями окутавшую черты любимого.  Костя в конце обеда отстраненно вежливо отпросился у Юры отойти в уборную («конечно, Катюш, чего спрашиваешь?»). И в душной, тесной кабинке ему стало тошно. Рой мыслей был настолько огромен, что едва ли можно было вычленить оттуда хоть одну конкретную мысль. Косте казалось все каким-то нереальным — он пытался опереться о стенку руками, но они его не держали, став тонкими жухлыми веточками, готовыми отвалиться в любой момент. Плохо помнил как они с Юрой разошлись. Помнил, только что натянуто улыбнулся и поздравил его. Помнил, как Юра, не сдержав переполнявших его эмоций, на прощание все-таки поцеловал Костю куда-то в скулу, восторженно и влюбленно проговорив: «я поеду к Ане». Косте, с его измученным, отощавшим сердцем, которое, казалось, не билось вплоть до этого поцелуя, оставалось пожелать удачного полета.  А на работу он вернулся только вечером, когда пошел дождь. Остальное время он провел на скамье у которой Юра его оставил, куря, и пялясь сквозь людей. Возникло желание заложить бомбы в каждый угол Екатеринбурга, а затем выстрелить с двух пистолетов себе в виски, но он воздержался. Это было бы слишком безответственно.  Сейчас же, сидя в офисе, ему не было грустно, несмотря на опьянение, которое постоянно наводило его на мысли о его несчастной любви. Нет, Костя был так вдохновлен, что даже ему показалось, что он, наверное, от горя обезумел.  — Анечка пока не может меня даже обнимать, ей непривычно и неловко. Но мы справимся. Я ей помогу, — убеждал его сегодня Юра.  Костя, хмельно задирая нос, позволил себе злостно подумать, что он бы обнимал Юру так, как он этого заслуживает. Костю не нужно было бы уламывать — он бы мог нежно поцеловать Юру в лоб, положить руки на его плечи, а затем, медленно обойдя его, ласково подтянуть к себе из-за спины, прижимая к своему теплому телу, и опаляя дыханием чужую шею. Она была у Юры чувствительной, Костя это знал.  О Юре он знал больше, чем Юра сам о себе знал, лучше поверить.  Кто угодно сколь угодно мог думать, что у Кости нет души, что он не испытывает ничего, кроме холодной любви к стране, а человеческие эмоции ему чужды. Но они не знали, что в Косте, порой, эмоциональности было больше, чем в них всех.  Костя любил так, что, казалось, его сильное тело не могло выдержать этих чувств. Одного касания Юриных обветренных губ к плечу, да и черт с ним, что лишь сквозь футболку, было достаточно, чтобы Косте захотелось прижать руку к груди, чтобы усмирить огненное Солнце, пускающее по его венам горячие лучи. Он был влюблен, а для него быть влюбленным, это когда, зажмурившись, он видел свет, а падая в бездну, он ощущал крылья за спиной.  Мало кто мог прочувствовать такое на себе. Мало кто любил так ярко и беспрекословно, как любил Костя.   Но Екатеринбург, выводя в ежедневнике острые черты лица (за двести лет с лишним он выучил их наизусть), не думал о себе. Он думал о том, кому он посвятил эту любовь. И, думая об этом, Костя мысленно удостоверился в том, что он был достоин даже большего.  С Костей могли не согласиться, но это не имело смысла: для него было очевидно то, что люди, в большинстве своем, не умеют вдумываться даже в глубину своих сородичей, не то что практически трехсотлетнего «черноволосого сорванца» (как они его называли). И было очевидно то, что он бы не полюбил Юру, не будь тот лучшим из всех, кого он только знал. Штрихуя тонкие губы, он чуть прикрыл глаза. Снова внутренне побахвальствовав тем, что он хозяин своей жизни, самодостаточный и независимый, Костя позволил себе полностью окунуться в мысли.  Вдруг, дверь внезапно приоткрылась.  — Кость? Хриплый голос словно прорезал толщу воды, и Костя медленно приоткрыл глаза. У порога стоял Юра, молча пялившийся на него. Несмотря на то, что звук двери послышался недавно, по выражению лица друга складывалось впечатление, что стоит он тут уже долго. Кепки на Юриной голове не наблюдалось, черные волосы мокрыми прядями липли ко лбу, да и в целом, тот был весь какой-то всклокоченный, с полурастегнутой рубашкой и сползшей до локтей курткой. Он шмыгнул, продолжая в ожидании смотреть на Костю. — Слышишь? — спросил он, задрав брови, и оперевшись о косяк.  — Что ты здесь делаешь? — Костя сам удивился своему голосу. Он был непривычно сиплым, сильно басил и под конец фразы вообще дрогнул. Последнее, чего Костя хотел, так это выглядеть так, будто вот-вот разрыдается. Он не мог посмотреть на себя со стороны, но голос звучал именно подобным образом.  — Я к тебе домой мотался, но тебя там не было, — Юра вздохнул. — Так и подумал, что ты опять в офисе.  Костя попытался сфокусировать взгляд — прищурился, свел брови. Проблем со зрением у него никогда не было, но складывалось впечатление, что сейчас оно упало до мартовской погоды: примерно -10. — Почему ты стоишь в проходе? — снова задал вопрос Костя, с трудом стаскивая ноги со стола и прижимая к себе блокнот. Голова звенела. Если бы он знал, что Юра вернется, то либо не пил, либо бухал в самой мрачнейшей заднице Свердловской области.  — Кость, — снова протянул Юра. Он прислонился к косяку, но уже лбом. — Пил? Я не вовремя? — спросил он это как-то жалобно.  — Нет, все нормально, — покачал головой Костя. Язык заплетался, но он собрал все силы, чтобы не подать виду. Вообще, слава чему угодно за то, что Костя так и не дорисовал — ежедневник с наполовину нарисованным лицом был успешно спрятан в отсек стола.  Костя, задвинув драгоценный ежедневник, тихо кашлянул, снова подняв взгляд на друга. Тот, как выяснилось, смотрел не на Костю, а куда-то сквозь него.  — Почему ты не с Аней? — спросил Уралов. Ответом послужило молчание. Юра не сдвинулся с места.  Постояв так некоторое время, Татищев вдруг медленно прижал руки к лицу. Сделать ему это удалось лишь голыми кончиками пальцев, потому что почти всю ладонь закрывали рукава сползшей куртки.  Когда послышался приглушенный всхлип, Костя почти рефлекторно встал из-за стола.  — Юр? — Костя снова не узнал свой голос. Юра, отстранившись от косяка, ударился пару раз лбом о него же, все еще не отрывая рук от лица.  — Я придурок, — прохрипел Юра. — Я наивный идиот, — он ударился еще раз.  Мог бы и еще раз, и еще два, но Костя успел на негнущихся ногах подскочить к нему, встав между ним и косяком, хватая друга за плечи.  — Юр. Юра, посмотри на меня, — Костя слегка встряхнул его, пытаясь с минимальными физическими затратами (в конце концов, его самого трясло буквально час назад) заставить показать лицо.   И если бы не его любовь сейчас плакала на пороге, Костя бы не попытался даже встать с кресла. Но перед ним был Юра собственной персоной.  — Прости, мне больше не к кому идти, — надрывно промычал Юра, все еще не убирая рук.  — Все хорошо, — Костя не стал возобновлять попытки убрать Юрины руки от лица, обхватив за плечи, и притягивая к себе.  Он почувствовал, как Юра крепко сжал в пальцах его рубашку и уткнулся носом в шею. Из-за того, что Татищев почти полностью навалился на него, Костя откинулся назад, оперевшись об угол. Он все еще не крепко стоял на ногах.  — Все это было неправдой, — послышался тихий Юрин голос, который едва можно было услышать. Но Костя ухватился за него, и, обведя ладонью выпирающие лопатки, шумно выдохнул у чужого уха.  — Что произошло?  — Аня… — Юра замолчал. — Она… она просто ошиблась. Очень сильно ошиблась.  Больше он ничего не сказал, обняв Костю крепче.  Костя тупо уставился на шкаф в углу кабинета, сосредоточившись уже не на хриплом голосе, а на звуке ливня за окном. Пришлось, потому что стало стыдно за поднявшуюся внутри радость. Он хотел плакать, видя яркую Юрину улыбку днем, и хотел смеяться от счастья, чувствуя смазанные слезы на своей шее. Ощущал он себя мерзко, в то же время, бесстыдно и сочувствующе произнеся «мне жаль».  Захотелось во всем признаться Юре в этот же момент. Скинуть балласт, хлопнуть по плечу и развести руками — «делай с этим что хочешь, Юр, я люблю тебя». Но подрагивающие плечи, которые он сейчас обнимал, говорили о том, что от этой информации Юра скорее либо вспорет горло себе лежащей в секундной близости ручкой, либо вымолит у космоса новый метеорит, который на этот раз упадет куда нужно.  — Я не хотел оставаться один, — оправдывающимся тоном сказал Юра. — Это было бы невыносимо. Костя без слов провел ладонью по макушке. Нарочно не давая себе времени на подумать, он невесомо прикоснулся губами к Юриному виску. А затем, обхватил ладонями его лицо, заставляя посмотреть в собственные глаза.  Юра на удивление смело посмотрел на него в ответ. И как же оказались прекрасны слезы на его лице.  — Ты молодец. Я бы не хотел, чтобы ты сейчас был один, — сказал Костя, пытаясь собственный бегающий взгляд подать как поддерживающий, а не любующийся. — Ваши отношения никуда бы не привели, ты сам это знаешь. И Аня это знала, она не должна была так поступать с твоими чувствами.  — Анюта просто запуталась, — выдавил из себя Юра, отведя взгляд, и, едва слышно шмыгнув, пытаясь утереть влажные дорожки. — Не называй ее так, — холодно вырвалось изо рта. Однако, в противовес этому, Костя плавными движениями смахнул влагу с чужих щек большими пальцами. Юрина рука остановилась на полпути. — Не сейчас.  Тот в ответ поджал губы, нахмурив брови и прикрывая глаза. — Можешь мне не рассказывать всей ситуации, я все понимаю, — успокаивающе сказал Костя. «Понимающий и самый лучший, мать его, Уралов», как-то так и окликал этот лицемерный режим он сам.  Когда черные ресницы дрогнули и Юра приоткрыл глаза, он одними губами сказал: — Без слов будет лучше.  А затем, коротким движением отвел чужие руки от своего лица. Костя с разочарованием подумал, что Юра сейчас сбежит (или чего хуже), но он лишь едва улыбнулся, блеснув черными глазами.  Неловко и резко поведя плечами, он самостоятельно провел ладонью по лицу, словно утирая его после душа. И, бросив еще раз мимолетный взгляд на Костю, он взял его за руку, настойчиво утягивая за собой.  Закружилась голова. Костя лишь понял, что ведут его к дивану. Послушно пойдя за Юрой, а затем, моргнув пару раз, Костя осознал себя сидящим на мягкой кожаной поверхности и без офисного освещения. Резкая пропажа света ему показалась чем-то само собой разумеющимся — ровно как и Юра, скидывающий с себя куртку на пол и забирающийся на диван с ногами.  Костя чуть наклонил голову, наблюдая за Татищевым. Его лицо было относительно спокойным, без тени ярких эмоций, что, честно говоря, увидеть можно было редко — даже извечно динамичные широкие брови были лишь едва сведены.  Молча подняв взгляд на Костю, Юра, отчего-то, еще сильнее задумался. Он, судя по вздымающимся крыльям носа все еще был подавлен, хоть и упорно сдерживался от проявлений чувств. Должно быть, хотел показать что успокоился, за счет уверенных движений и расслабленного плюха на диван. Но даже пьяного Костю провести было сложно — проблема лишь в том, что он за это время размазался, рассеялся, и уже забыл, что можно сделать для Юриного успокоения (особенная благодарность шуму за окном за разбавление гнетущей тишины и замечательному виду города за тусклое свечение).  Но, прождав недолгое количество времени, он, наконец, не найдя другого выхода, решил следовать такому старому как и сама человеческая жизнь, правилу: слушай свое сердце. Он протянул руку к Юре, ободряюще сжав бледную ладонь в собственной. Татищев на это чуть дернул уголками губ, опустив взгляд вниз (Костю это заставило улыбнуться).  И когда Уралов уже хотел отстраниться, холодная рука вдруг сжала его в ответ. Мало этого — тонкие пальцы прошли меж Костиных, переплетая, и сцепляя их руки в замок.  После этого, у Кости начало спирать дыхание от духоты даже при факте присутствия прохлады в кабинете. Казалось, что он за час до этого не пил, а окунулся в порошок, вдавив нос в белую дорожку как следует. Юра под блеклым светом казался каким-то ненастоящим и фантастичным, его влажные волосы подвивались к обрезанным концам, а взгляд был доверчивым, через покрасневшие мутные глаза. Костя будто глядел в его обнаженную душу, которую мог увидеть в последний раз лишь в 19 веке.  Поддавшись самому себе, Уралов откинулся на спинку дивана, заставляя друга утянуться следом. А после потянул руку на себя, из-за чего Юра навалился сверху, уткнувшись носом в ложбинку между плечом и шеей.  Огладив большим пальцем внутреннюю часть запястья, и осязая под ним тонкие кости, он услышал приглушенный выдох у ключиц. Прижавшись губами к Юриной макушке, он прикрыл глаза.  Было как в детстве, в те времена, когда Юра пах табаком исключительно из-за того, что часто стоял около Кости, и вместо слов поддержки они могли насладиться тишиной в объятиях друг друга. Нескладный, робкий Екатеринбург в те времена и вовсе никаких слов не мог подобрать когда видел на чужом лице слезы, и потому, оставалось лишь оставлять поцелуй на смольных волосах или румяных щеках, а затем крепко-крепко прижимать к себе, давая понять, что он всегда рядом. Со временем эта традиция канула в небытие, и то была причина, по которой Костя иногда не хотел просыпаться, видя во снах залитые солнцем поля и тени широких елей.  — Я тебя люблю, — сказал Костя полу-шепотом, не вкладывая в эту фразу тайного смысла. Сказал словно в пустоту, смотря полуприкрытыми глазами в угол темного кабинета.  Не видя Юрино лицо, он почувствовал, как он улыбнулся. — И я тебя.  «…Катюша» — само закончило фразу подсознание.  Конечно, Костя знал, в каком ключе ему ответили. Но его это ничуть не печалило, в конце концов, он эту фразу изначально сказал просто потому что захотел, почувствовав знакомый из далекого прошлого вихрь чувств внутри. И он был счастлив осознавать, что Юра чувствует по отношению к нему хоть на один процент что-то подобное. В конце концов, как-то раз, по пьяни, Юра невзначай обмолвился, что лишь с Костей не чувствует себя беззащитным.  Костя всегда с трепетом вспоминал об этой фразе, потому что нашлось подтверждение тому, что его забота не проходила мимо Юриного внимания. Юра мог сколько угодно отвергать любую помощь и уверять, что нежничать с ним не нужно, но Костя не слишком-то прислушивался к этим словам. Уралов так и не сумел научиться обнимать Юру «по-мужски» (с соответствующим мощным хлопком по спине и едва-ли не хрустом ребер, как иногда любил делать сам Татищев), он всегда прижимал к себе мягко, с заботой гладя спину, будто того это в действительности хоть как-то заботило. Когда у Юры были приступы, он не мог даже представить, как грубо оттягивает его за волосы, чтобы чужое лицо сероватого оттенка не падало в унитаз от бессилия (как бывало, не раз приходилось делать с молодыми ребятами в армии) — Костя обхватывал его поперек плеч и клал голову себе на грудь, лихорадочно ища взглядом ингалятор, который Юра забрасывал каждый раз в разные места ванной. Моментов не счесть, вся их дружба состояла из них — взять, как он бережно удерживал в руке Юрино лицо, даже тогда, когда рисовал на нем маркером под Анино улюлюканье. В конце концов, это самое малое, через что Костя мог проявлять свою любовь. В остальном он стойко держался, сохраняя невозмутимость и ровный тон лица, когда Юра делал всякие дурацкие, но безумно милые вещи, ограничиваясь базовыми прохладными фразами.  От мыслей его отвлекли чужие пальцы, забравшиеся под одежду. Горячую кожу будто обожгло холодом, и Костин живот напрягся когда Юра прошелся по нему руками и обвил торс, сведя их за спиной. Костя попытался сдержать звук, который едва не вырвался изо рта.  На то, чтобы сориентироваться, ему потребовалось некоторое время — в самом деле, ему на момент показалось, что его начали домогаться.  Но он забыл учесть тот факт, что это Юра, Юра, который обниматься либо не умеет, либо слишком в этом хорош. Его объятия могут выглядеть как угодно, пускай он его хоть за член обнимет, все равно, нужно не обольщаться и держать в голове, что ничего Татищев под этими действиями не подразумевает. И за собственные мурашки вкупе с учащенным сердцебиением, Костя сам несет ответственность, двести лет уже как. Впрочем, если обычно яро прижимать к себе, ложиться на колени и в целом вести себя бескультурно было прерогативой Юры (что не входило в собственную Костину систему координат), этим вечером он держать себя в узде, как выяснилось, был не настроен. Его руки в отместку задрали Юрину рубашку и очутились на голой пояснице, круговыми движением оглаживая ее. Юра едва ощутимо вздрогнул. Его мокрые волосы уже не щекотали подбородок, и Костя наклонил голову, уткнувшись в макушку носом. Он все не мог надышаться, хотя, будь на его месте кто другой, то мог бы закашляться от флера горького дыма, уже стойко засевшего в волосах. Татищев замер, словно пытаясь осознать происходящее. Но когда Костя, растянув губы в улыбке, на пробу порхнул подушечками пальцев вдоль позвоночника ближе к ребрам, Юра невольно выгнулся в спине и задрал голову. Он попытался посмотреть в медные глаза, но в итоге, лишь наткнулся лбом на чужие губы.  Юра приоткрыл рот чтобы что-то сказать, но вдруг остановился. Эта тишина была такой странной, но в то же время обаятельной, что прерывать ее не хотелось — лишь непрерывный стук капель по стеклу и их прерывистое дыхание.  Взамен слов, Юра лишь снова опустил голову, оставив попытку пересечься глазами, и, недолго думая, прижался мокрыми губами к Костиной шее, затем дунув на нее. В детстве Уралов от этого заливисто смеялся, отталкивая от себя друга, лишь бы избавиться от угрозы щекотки. Однако теперь это действие вызывало совершенно иные чувства, из-за которых Костя задрал подбородок, уцепившись напряженным взглядом за письменный стол. — Больше не боишься? — усмехнулся Юра откуда-то снизу, оторвавшись губами от чужой шеи, но не отстранившись от нее далеко. Костя почувствовал, как Юра положил голову ему на плечо. — Я щекотки уже лет сто не боюсь, — буднично сказал Уралов, сводя руки на чужой пояснице в замок. В голове же лихорадочно гудела мысль о том, что нужно срочно поменять положение их тел, пока Юра не заметил, что реакция Костиного организма на такие штуки теперь откликается в иных местах. — Да ну. Не может быть, хоть где-то должен бояться.  — А ты боишься?  Не дожидаясь ответа, Костя вдруг с напором подался вперед, толкая Юру назад, и плотной тенью накреняясь над ним. Юра же, не предпринимая попытки воспротивиться, под давлением послушно откинулся на обивку дивана, расцепляя руки на Костиной талии. Вновь их взгляды пересеклись. Костя надеялся, что его глаза не слишком сияют, потому что Юра, лежащий под ним, смотрел на него слишком вопрошающе. Не став над этим задумываться, Уралов прильнул к вытянутой шее, прижавшись к ней губами, а затем, обдал ее дыханием. Юра на это крикнул громкое «Блять!», весь сжался и попытался вынырнуть, упираясь ладонями в плечи.   Костя же перехватил чужие запястья и, зафиксировав их по обе стороны от Юриной головы, прижал их к дивану. А затем тыкнулся губами куда-то около челюсти, потому что Юра захохотал, заворочав головой.  — Хорош! Хорош!  Он уперся острыми коленями Косте в живот, попытался откинуть его от себя, попутно смеясь, и едва не хрюкая — Костя не мог на это не улыбнуться, издав сдавленный смешок. Но при осознании их положения, у Уралова создалось извращенное ощущение их детских посиделок. Он так давно не касался губами Юриной шеи, что и забыл, насколько это приятно. «Если бы он мог меня полюбить…» — пронеслась в голове извечная и побитая жизнью мысль. Костя, чуть приподнявшись, обвел взглядом улыбающееся Юрино лицо. Его глубокие тени, залегшие у глаз словно светлели, когда он улыбался. И тот, кто видел Челябинск в детстве, но не мог узнать во взрослом возрасте, точно бы узнал того солнечного черноволосого мальчика в широкой улыбке захудалого бесцветного парня. Она была одной из немногих вещей, которую Юра со временем не утратил.  «Если бы…» Улыбка медленно стекала с Костиного лица. Он смотрел словно сквозь Юру, и снова поймал себя на каком-то странном чувстве. Казалось, что он вовсе не здесь, а в другом мире — в этом Юра рядом с ним и пытается перевести дыхание, трогая напряженные от улыбок скулы, да и Костя чувствовал себя странно… счастливым.  Спирало дыхание.  — Ты чего? Хриплый голос заставил Костю сфокусировать взгляд на Юре. Тот уже обрел более задорный блеск в глазах и румянец на щеках, но, очевидно, на лице читался вопрос. Он приподнялся на локтях, пытаясь привести себя в порядок и поговорить с Ураловым (не будучи под ним). — Мне так странно. Я давно не чувствовал себя настолько спокойно, — заторможенно сказал Костя. — Ты… настоящий?  Юра со смешком приподнял брови.  — Кость, — сказал Юра, выдержав паузу, — Белка? — Просто ответь, — сказал Костя, смотря в темные глаза.   Юра молчал, пока его грудная клетка вздымалась. Он сощурился, поджав губы.  — Мд-э. Если ты так кайфанул от того, что я поругался с Аней, у меня к тебе больше вопросов.  Костя не улыбнулся. Ему в голову пришла безумная мысль, и впервые он был так преисполнен желанием ее осуществить. Он даже не ощущал что он это он, было странное состояние, в котором, казалось, можно выпрыгнуть из окна и полететь в небо к, определенно существующему, Богу.  — Ты бы хотел сейчас услышать то, что изменит твою жизнь в худшую сторону?  Юра хмыкнул. — Я сегодня уже такое слышал, — затем, повел подбородком вверх. — Ну, валяй. Лучше сегодня, чем через неделю.   И Костя, мелко похлопав ресницами, опустил взгляд, собираясь мыслями. А затем, взявшись за худые плечи, чуть повел по ним рукой и огладил, словно доктор перед уколом, медленно приподнимая взгляд и рассматривая каждую деталь в Юре. Смотря на тонкие губы, он думал о мелких стишках, которые писал в 18 веке, едва научившись это делать: сначала поэмы в пять строк о природе, а затем о друге, на котором, почему-то, так циклились мысли. Смотря на вздернутый нос, вспоминал о том, как в 19 веке не мог заснуть, думая о минувшем днем мимолетном прикосновении кончиками носов. Смотря в черные глаза, он помнил, как в конце 20 века Юра цеплялся за кожаную куртку и умолял Уралова не оставлять его одного. Костя тогда смело предположил, что сможет разорвать их связь — осознание пришло лишь недавно, что он так не сможет. Никогда. Ему хотелось прошептать «милый», пробуя это обращение на вкус. Хотелось назвать «Юрочкой», хотя никогда его так не называл — непозволительная нежность.  Татищев склонил голову к плечу, но выражение лица Костя словно не видел — по нему нельзя было понять, о чем он думает. То ли задумался о своем, то ли смотрит с недоумением, то ли насмехается, то ли равнодушен, то ли задержал дыхание, ожидая, что же будет дальше.  — Я тебя люблю, — громче повторил уже сказанную им сегодня фразу Костя, кладя ладонь на холодную щеку. — Очень сильно, — но голос под конец глухо надорвался, и Костя непроизвольно уткнулся лбом в чужое плечо, сглатывая севшие в горле слезы.  Он больше не мог держаться.  — Катюш, — растерянно послышалось совсем рядом. Мягкий Юрин тон заставлял тянуться ближе к нему.  — Не говори ничего, — едва не всхлипнул Костя. — Не расстраивай, — удалось ему прохрипеть.  — Ну, — он поддел Костю за руку, словно выпрашивая посмотреть на него. Несмотря на то, что перед глазами все плыло, Уралов поднял голову, — ты как? — спросил Юра, когда понял, что в его глаза вновь внимательно смотрят.  Костя не ответил, поджав губы, и наблюдая за реакцией, которой будто и не было. Юра как ни в чем не бывало смотрел на него, разве что, с чуть обеспокоенным выражением лица. Он не любил, когда плакали девушки, потому что не знал, что делать, но когда плакал Костя, всегда находил особенные движения и слова поддержки, чтобы тот быстрее успокоился. К сожалению, сейчас это не то, что было нужно Косте.  Он глядел в черные глаза как побитая собака, сжавшись и ожидая, когда Юра перестанет делать вид, что сказанного только что не прозвучало.  — Почему не кричишь? — наконец, сипло спросил Уралов. — Не убегаешь? Татищев вздохнул. Он провел холодной ладонью по чужому запястью и неопределенно дернул уголками губ.  — Не знаю, — сказал Юра. — Не знаю, — повторил он более тускло.  Уралову вдруг стало стыдно за то, что он так внезапно взвалил такую информацию на Юрины плечи. Но затем, как по щелчку, наступил штиль. Он так устал переживать и ощущать переворот всего внутреннего мира за этот день (и последние 200 лет), что просто позволил себе делать то, что должен был сделать еще давно.  — Ты чувствуешь злость? — Нет, — одними губами прошептал Юра. И Костя читал в его глазах столько мыслей, что даже не мог понять, о чем конкретно тот думает. — Не чувствую. — Тебе неприятно? Некомфортно?  Юра моргает пару раз. Он тоже больше не улыбался. — Нет. — Ты хотел бы меня поцеловать? — смело спрашивает Костя, дернув рукой и вытягивая ее из-под Юриной ладони.  Юра приоткрывает глаза шире, шугано смотря на друга. Не как жертва смотрит на хищника, а как ребенок на сматерившегося соседа по песочнице.  Уралов едва заметно накреняется вперед, проверяя, отстранится ли Юра, с визгами убегая из офиса. Но он не отстранился, лишь внимательно следя за тем, как Костя наклонился еще чуть ближе. Костя не слышал биение чужого сердца, но понимал, что оно бьется в бешеном ритме — ровно как и его собственное.  Когда Уралов видит, как Юра так же робко подается вперед, нервно сжимая руки в кулаки, он, затаив дыхание, решает брать момент за хвост и инициативу в свои руки. Робко, как подросток, Костя мягко прикасается губами к месту, где-то между щекой и уголком губ. Мажет нарочно, тыкаясь носом почти в чужую скулу. И ощущает, как Юра теперь сжимает его рубашку, приоткрывая рот. Но Костя дальше не заходит, почти тут же отстраняясь.  И видит покрасневшее до корней волос лицо.  Юра словно хочет что-то сказать, но не издает ни звука.  — Ты хочешь уйти? — тихо спрашивает Костя, пытаясь контролировать дрожащий от волнения голос.  — Нет, — сковано повторяет Юра.  А затем, не выдерживая чужого взгляда, прячет лицо в ладонях. Костя думает что тот снова начал сдавливать плач, но в звуках, издаваемых Юрой, он расслышал смех. — Ну и хуйня. Костя тоже прыскает, прикусывая губу. Действительно, хуйня какая-то получается. Появилось ощущение, что огромный валун, который он катил в гору безумно долго, наконец-то можно откинуть и бежать вперед. Он любовно осматривает Юру, отходящего от приступа смеха, с его яркой улыбкой и красным лицом, и приходит осознание — весь мир не бескрайняя черная мгла, а лишь черная коробка, из которой он внезапно вышел. Юра, так же, как до этого делал Костя, бодается лбом в широкое плечо, видно, все еще не желая показывать лицо. И Уралов ободряюще кладет руку ему на спину, счастливо прикрывая глаза. Что же будет дальше… Но вдруг пальцы начинают мелко дрожать. Сердце словно перестает биться, а в комнате внезапно похолодало на градусов эдак 10 — будто за окном в мартовскую ночь оказался.  Костя часто дышит, и, хоть с трудом, но открывает глаза.  Его руки не чувствуют под собой чужой спины, темная макушка не сползает на грудь, да и ни в какой полутьме он не находится, в офисе горит свет.  Костя пытается прийти в себя, но сделать это тяжело, пока он сидит в такой позе на кресле — разгибаясь, осознает, что все тело затекло и болит голова. Чувствует, что горло пересушено, и, найдя взглядом на столе стакан, начинает рефлекторно тянуться к нему.  Дергая ногой, он чувствует, как ее свело судорогой, а затем слышится хлопок.  — Блять, — вырывается у него, и он, щурясь, опускает взгляд.  На полу он находит упавший ежедневник, с открытым недорисованным разворотом.  Приглядываясь, Уралов все пытается понять, что происходит и где он находится. А затем, при внезапном озарении, во рту пересыхает с двойной силой, а внутри все стынет и бухается вниз. Видя небрежные наброски одними полутонами, он узнает Юру — его худые кисти рук, сгорбленную фигуру и… наполовину отрисованное улыбающееся лицо.  Костя, заторможенно отходя от оцепенения, хмурится. После чего начинает неверяще и медленно мотать головой, сдерживая истерические смешки. Он бросает взгляд на порог — дверь закрыта.  Назад — нетронутый диван стоит у окна.  «Это не могло быть сном».  Всё недавнее лживое спокойствие исчезло, словно его и не было. Казалось, что даже кровь заледенела от бессилия, а землю выбили из под ног. Костя, последний раз перепроверив все углы кабинета взглядом, запустил пятерню в двухцветные волосы, падая локтями на поверхность стола. Какое же позорище. Он, давая себе последнюю надежду, тянется к телефону. Неуверенно, и едва не хныча вслух, да молясь кому-угодно, чтобы это все было не лишь его разыгравшейся фантазией.  Он на секунду жмурится, а затем глядит на разблокированный экран — пять сообщений от Юры.  Пять… Костя берет телефон в руки, и, облизнув губы, начинает лихорадочно ждать прогрузки.  Вот, вот… И правда, ровно пять сообщений строгой линеечкой предстают перед Костиным взором. Только от них Уралову становится так тяжело, что каждый орган словно налился расплавленным железом.  Юра писал о перелете в Пермь. Юра писал о том, что давно не был так счастлив. Юра писал о том, что с каждым днем влюбляется лишь сильнее. Юра присылал фото георгинов — любимых Аниных цветов. Юра присылал видео, где они с Аней хохотали и махали ему рукой, весь ролик споря о том, видео или фото будет ему отправлено.  И этот десятисекундный ролик крутился раз за разом в течение двух минут, пока Костя смотрел куда-то сквозь телефон и не слыша ничего кроме собственного дыхания. Затем, он устало потер глаза, судорожно выдыхая и пытаясь взять себя в руки. На сердце была такая зияющая дыра, что все, что он мог сделать, это прикусить язык и не дать себе завыть.  Казалось, словно все самые светлые эмоции остались во сне, вместе со смущенным и робко тянущимся к нему Юрой. В реальности же у него было похмелье, измученная душа и несчастная любовь. Глупо вышло. Костя горько хмыкнул.