Яд

Как поэзия, эпоха которой ушла. Как вино с плесенью, что было вылито в раковину. Как яд, который травит, но не убивает. *** Гореть в руках и припадать к коже с укусами — отличная прерогатива для тех, кто потерял смысл. Вешаться на шею, слушать споры, терпеть сильно сжавшуюся руку на своей ноге. Терять смысл. И окунуться в печаль на пару со злостью, потому что чувствовать надо. Надо и убирать в квартире, и есть здоровую еду. Вилка знает, что надо, но теряет свой смысл, забываясь мерзким и жалким: — Останешься? Потому что знает, что останется. Истечёт кровью и всхлипнет для галочки, пока её внутренности будут очищать от гнили. Кира не из тех, кто делает что-то правильно. Когда Виолетта снова приползает к ней на стёртых в кровь пятках, она пускает её. Не потому, что жалеет — наоборот, хочет сделать ещё хуже. Хочет высчитывать, сколько позвонков осталось до окончательной поломки. Вилка не против. Глазеет смирно, опускает голову и ждёт игры. Когда ставки уже не принимаются. Её хрупкое равновесие не нуждается в поддержке. Только в шлепках по заднице и тяжёлой руке на горле. Как самый истрёпанный нерв целой системы. А Вилка не вписывается ни в одну. В её счастье Кира, которая делится пивом и позволяет умолять. Потому что никому горе-наркоманка не нужна, кроме такой же, более тяжёлой и сильной, Киры. Секунды-минуты-часы и снова минуты. Время ставится под песчинку часов, заставляя опомниться: сейчас за полночь. А она в холодной прокуренной квартире стоит посреди коридора и смотрит. — Подойдёшь? — и Вилка готова обернуться, но она, увы, уже. Дрожит, теряется, мёрзнет летним вечером. Смотрит и усмехается, а потом подходит, ныряя в пропасть. Холодная рука по шее: выточенными движениями, снизу вверх и наоборот. Набожно-неприлично, стабильно никому не нужно. — Почему я всегда у тебя остаюсь? — Сама ведь хочешь. Хочет и повинуется. Пиво плешит горем на подкорке, а Вилка смотрит в карие глаза. Её хватают за глотку. Сильные руки, пытаясь убить, слегка медлят. Не могут. Виолетта пересчитывает, сколько знает Богов. И истекает смазкой отчаяния, потому что ей нравится. Стонет, задыхаясь. Сводит брови и молит одним взглядом продолжать. Цирковое представление. — Кис, за мной. И на потолке Кириной квартиры резко появляется звёздное небо. Большая Медведица над Виолеттой смеётся. Вилка покорно становится у окна, укладывая локти на подоконник. Дышит часто, в эту частоту за собой пуская и Киру. В шлепках по заднице. До красных локтей и дикого рёва. Просто так, потому что в детстве мама не выбила всю дурь. Потому что, когда Вилка жмётся к подоконнику от сильных ударов, ей становится легче понимать, насколько не больно. Насколько сломали. Звон ладони о кожу. Вскрики и хныканье. Накалённый воздух. Причитания мерзкие, от которых Виолетта хочет сама себе зарядить по лицу. — Да, ещё. — Пожалуйста. И: — Да. Любить мерзость на коже и грубость — прерогатива то ли сломанных, то ли слабых. Ей в голове мозг вырисовывает картинки со стороны, а от того сознание пылает куда пуще прежнего. И Кира, будто и вовсе не учавствует в опущении и опустошении Вилкиной души, цедит на ухо: — Считай. Вздрог. Всплеск. Прикрытые веки и стыд. Шлепок, и Кира совсем близко оказывается, перехватывая рукой талию. — Один, — на выдохе. Она оказывается согнутой совсем, а хрупкое равновесие удерживает теперь только Кирино предплечье. Почти как мать младенца. И снова шлепок, более громкий. Кира подушечками пальцев даже мягко касается пылающей кожи. Невесомость и огонь от прикосновений. — Два, — еле-еле. И стон, летящий изо рта, одобрительно принимается следующим. — Три. Виолетта уже хнычет от боли. От безысходности положения, чужих рук, касаний и боли. И просто так, потому что хочет. — Четыре. Особенно сильно, выдавливая настоящий крик. От которого смыкаются зубы и закусывается губа. Неистовый конфликт внутри, раскаленное железо, ножи мясорубки. — Пять, — всхлип, будто она на передержке у плохой хозяйки, — хватит. Кира останавливается. Гладит горячую и болезненную даже на вид кожу в полутьме, тащит на себя корпус, заставляя ровно подняться, и разворачивает спиной. Между ними промежуток из боли и песчаных часов. Трели телефонных звонков, сброшенных когда-то не один раз и плен ненависти к себе и окружающим. А ещё мерзость. Виолетта дрожит, пока Кира обнимает её крепко со спины, что более походит на хватку. Тянет руки вниз, кусает за шейный позвонок. Как мать-кошка за холку. Гладит бёдра. Едва касается, щекочет, вылизывает шею. — Кир, пожалуйста, — со стоном, непонятно откуда взявшимся. — Что? — с издёвкой и насмешкой. — Дай, — секунда, чтобы выдавить, — кончить. И Кира прикусывает крайне сладко. Разворачивает к себе лицом, изучая на сломанность. Виолетту садят на тот самый подоконник. Но не дают права выбора: зажатое между ног колено и едкая улыбка. А на ухо: — Ну, попробуй, — и Виолетта совсем дрожит. Сглатывает, чувствуя сквозь хлопок давление чужой ноги. Ёрзает, пытаясь облегчить состояние хоть как-то. За это получает: рука снова смыкается на горле. — Ну же, кис, — давя грубее и грубее. Смотрит в глаза и видит там игру. Ставок не было, но на кону, кажется, всё. А Виолетта продолжает ёрзать, в голове вертя коллейдоскопные картинки. Истекает смазкой и разочарованием к самой себе, хнычет, смотрит в глаза и напрягает бёдра. — Отшлёпать тебя еще раз? — грубо и тихо. На ухо, пока по телу бежит ток. — Нет, — снова сглатывая. Задыхаясь. — Будешь послушной девочкой? И Вилка чувствует, что ей становится легче. Что она на грани. На грёбанной грани, потому что ей не нужен секс — ей нужно унижение и повинование. Хрипит, попутно кивая: — Да, — дыхание сбивается, — Да. — Умница, — и она хочет сказать или крикнуть что-то ещё. Пока Кира не двигает слегка коленом, доводя её почти до судорог ног. — Кира, — и вздох, шумный, горький, — ты же знаешь. Кира задумывается. Позволяет Виолетте ёрзать на колене, чувствует смазку, течёт сама и держит горло. Жалеет и повинуется тоже. Наклоняется, приближаясь к лицу совсем близко. Захватывает нижнюю губу приоткрытого рта, хватается, облизывая. Вибрации по телу и мурашки. Слюна, каучуковая зависимость, тягучие жвачки. Взрывы. Виолетта выгибается, ногами сжимаясь кругом чужого колена. Выстанывает в поцелуй. Стонет протяжно и долго, вздрагивает, позволяет себе руками тронуть Кирину голову. Зарыться пальцами в копну волос, погладить и навалиться с поцелуем. Хлебает яду, чтобы прожить ещё пару дней и слышит заботливое: — На холодном не сиди. Простудишься. — Если только пустишь в свою кровать. — Ты же единственная, кого я пускаю. Её яд не любит ни поэзию, ни вино. Она не знает, что её яд влюблён в Вилку безоговорочно и бесповоротно.