Ничего мне не говори

Стены рушатся, стекают вверх, к мутному потолку, вдруг — падают. Саймон падает тоже: огромные зрачки неподвижно вязнут в Его полупрозрачном образе, сотканном из газа; холодные руки цепляются за бесполезно-тонкое покрывало. Минута застывает, как смола, — падение не прекращается. Волной на первом этаже раздается хлопок двери, шуршание и тяжелые шаги — не здесь, не рядом. Тень сгорает дотла в малиновой крови солнца, скользит отражением в зеркале по разбросанным таблеткам. Кроет. Дверь на первом этаже открывается по-настоящему; Саймон не слышит. Дэвид идет, уворачиваясь от гнущихся змеей лестниц. Их три — какая, к черту, разница, почему? — Ничего мне не объясняй, не говори, где был, — шепчет одно тело на кровати, поймав разреженным, как воздух, взглядом настоящего, сумевшего не сломать ног при подъеме Дэвида. Саймон едва узнает, что Лезерхофф настоящий — все потому, что у наркотического двойника нет глаз, а у этого — есть. В раскинутый перекресток неуклюжих рук второе тело ползет по кровати, давя острыми, как углы, коленями рассыпанные капсулы. — Я обещал, — надломленный голос трещит, стекает, подобно стенам, прямо в черепную коробку Хенрикссона. Дэвид сдвигает его ноги, освобождая себе место. Саймон, конечно, не чувствует. Он не чувствует сейчас и прикосновений к рукам. Главное, что Лезерхофф теперь рядом. Не важно, где и с кем он был, плевать на звонко тянущийся под носом запах неизвестно мужского парфюма (откуда у самого Дэвида мог быть парфюм, если все его деньги летят на новую дозу?). Больше не эфемерное тепло чужого тела постепенно доходит до Саймона, а Дэвид, кажется, хохочет над чем-то ему прямо в шею. Мокро. — Я не буду слушать, — рычит шепотом — собственный голос треском в ушах — Саймон. Сердце — вниз, в желудок, к стенам, к мыслям. Дэвид — в огромные зрачки точно такими же. Потолок — на них сверху. Провал. Забытье. Пустота. Сигаретный дым мчится в вернувшее высоту пространство. Лезерхофф почти раздет, в одних штанах, лежит на руке Саймона. Зрачки уже меньше, но в их случае это ненадолго. Комната до сих пор одета розово-красным, и такой же цвет новых полос на руке Хенрикссона, мотающейся с сигаретой между пальцами ото рта к кровати. Повсюду — пепел листками. Табачными ли? Дэвид отрывается от постели, идет к окну чрезвычайно долго — пол тянется и липнет жвачкой к ступням. Хочет открыть, а оно уже само податливо распахивается навстречу. Как горький — всегда горький от сигарет — рот Саймона перед очередным поцелуем. Ветер гладит щеки всего мгновение, потом мерещится, что он замахнулся, сейчас ударит. Лезерхофф отшатывается на подкосившихся ногах. Ощущения времени еще нет. Саймон ворчит задумчиво что-то о том, что с него хватит. Протягивает дотлевающую сигарету Дэвиду, не выпуская ее из худощавых пальцев. Тот затягивается, выдыхает через нос, прикрыв глаза. Хенрикссон морщится, бросает окурок в пепельницу-таблетницу. Не попадает, да и плевать. Дэвид считывает взгляд, опять падает на постель, ближе, вплотную. У Саймона вдруг на лице — ужас, и он судорожно пытается отпихнуть Лезерхоффа до тех пор, пока черные глаза не-Дэвида не исчезают… Опять провал. Опять забытье. Саймон приходит в себя: Дэвида нет. Нерушимым монолитом стоят стены. В горле сухая горечь. Не приходил.