Внимая душе

Вечером.

Не смотря на всю лучистость, и безкрайность той радости, излучающейся словно от солнца, в яркий не сумрачный день. Сегодня Он был ею обделён. Толи от большой обиды, толи от бессилия, толи от давящей на его плечи одиночества. Нельзя было сказать, что это чувство у него впервые, или наоборот, что оно настигало его часто. То чувство, которое он испытывал, с каждым разом становилось всё более необузданным, да и он сам не хотел его примирить с собой. Старая идея, которую он носил словно бирку на рукаве, его больше не впечатляла, а те домыслы, которые он слышал от своих знакомых, сегодня перестали ими быть. Нельзя сказать, что он раньше не пытался понять их, но каждый раз списывал их на безцеремонную яркость, излучающуюся от тех людей, на которых были направлены эти домыслы. Их яркость для него пропала, толи он сам не заметил как их свет начал озарять его, толи его глаза открылись, не смотря на его просьбы не делать этого. Свет, испускавшийся от лика прохожего, перестал быть для него нечтом удивительным, словно теперь каждый человек идущий мимо него является источником этого света, и лишь великая тьма одиночества способна загромоздить, затмить, это ясное белое пламя. Этот свет бы может его и не беспокоил, если бы он не выползал, сочился бы из глаз этих людей. Выбровшись из своей свечки, пламя не угасает, оно разгорается ещё сильнее, пытаясь затянуть за собой всё больше людей, превращая их, в такие же унылые, однотипные, одноразовые огни, которые не видя ничего не обычного, не видя всей той пучины, в которой они поуши закопаны, идут дальше разносить этот свет. Безжалостность в этот день, к его сожелению, сменилось радушием, необычайно плохим качеством для любого человека. Пороки окружающих больше не забавляли его, он хотел от них отстраниться, но было поздно, чересчур близко они подобрались к его сердцу, не давая и возможности сделать и шага в сторону. Те образы, которые он культивировал в себе многие годы, и те принципы, которые оттачивал, одномоментно, предстали перед ним пылью. Грусть всё-таки смогла заполучить его душу, и карлик уселся на его плечи. — "Погасло ли то вечное и великое внутри меня?" — От безнадёжнности спрашивал он себя, но в ответ раздавалось эхо, и тишина... Сердце начало биться вроде бы сильнее, воля как будто снова рождалась в нём. Но не было бы слишком поздно? Его руки, готовые обогреть любого, окозались не настолько горячими как он ожидал. И то, что впало в его душу, не могло быть ими согрето. Он печалился от этого, он смог привязаться к той, из чьих уст, и ушей, питавших её уста, смердил поток безысходности. Он не мог одолеть её холодность, а главное не мог понять, толи он больше не имеет того смысла, которого имел раньше, толи она притворяется опустошённой и обездоленной, на деле не являясь ею. В любом случае он не мог ей во-истину помочь.

В тот же вечер.

Побыв в раздумья, и отторгнув от себя всё. Его разум взял над ним верх. Все душевные порывы, казавшиеся ему благородными, не лишёнными смысла, ушли в сторону. Спокойствие как мать всего наилучшего, снова предстала перед ним. Она вновь приняла его, не как равного себе, но как сына, о котором она должна, и главное хотела заботиться. Одного её касания было для него достаточным, чтобы за одно мгновение она снова ускользнула от него, забрав все его сантименты. Он снова почувствовал радость, а главное злость. Не бессильную злобу — подругу грусти, а настоящую, всю поглощающую. И жизнь снова забилась в его жилах. Он принял свою не правоту, он сделал это не с жалостью, и не с радушием, а с чувством возвышения полной чести. На секунду, разум снова решил дать о себе знать, и его воля вновь утихла. "Чем же я лучше, тех, что кроме удовольствия и невнятной жестокости из себя ничего не представляют?", но разум как охолодил.его, так и вновь взбудоражил, дав ответ на свой же вопрос. "Тем, что я не мешаю другим, и даю каждому быть тем кем он является, не опасаясь быть обманутым чувствами". Вечер имел для него огромное значение, как и ночь соответственно. Это было то время, когда все его ощущения замолкали, засыпая вместе с его силами. Чувство бессилия, настигающее его днём, не смотря на усталость его тела, переставало его волновать. Он возвышался над ним. Сейчас же его сердце всё ещё не могло умолкнуть, больно бившись у него в груди, не смотря, на вновь приподнятый дух. Оно не успокаивалось от того, что он чувствовал себя впервые во-истину виноватым. Он дал возможность, человеку не ценившему честность, увидеть её. Впервые за долгое время, чувства, вызываемые болью близкого человека, для него имели значения, и эти переживания сломили его. Она не была для него музой, или учителем, напротив, как ему казалось он мог её многому научить. Он всячески старался зажечь пламя, которое бушевало в нём, но свет порока противился высшим порывам, желая лишь удовлетворения низших желаний, которые во-истину делают человека существом низким, неотличимым от животного. Вечер начал уже сменятся ночью. Очи его начали тяжелеть, а мысли же наоборот, становится всё легче, да настолько, что можно было видеть по его лицу, что они уже принадлежат не ему, а волнам ночного ветра, тихо шумящим за окном его не большого города.