Грязный тонкий лёд

Он слишком привык видеть в отражении лишь половину своего лица. Привык, что плотные слои бинтов прикрывают правый глаз. Привык смотреть на мир не в полную силу. Поэтому сейчас он немного удивлён и недоволен, видя в зеркале то, что пытался забыть. На голове нет привычной повязки, и на него смотрят два глаза — карий и голубой. Некоторые могли подумать, увидев бинты на его лице, что глаз — или область вокруг него — у него ранен. Или вообще выколот. Сейчас можно подумать, что он слеп, поэтому и бинты. Зачем показывать, если он всё равно бесполезен. Но это всё неправда. Его правый глаз видит ничуть не хуже левого. Почему же тогда именно он скрыт от незнакомцев, от всего мира? Честно, он сам не может ответить. Потому что цвет карего глаза — смесь крепкого кофе около зрачка и каёмка тёплой карамели по краям, когда как правый глаз — неприятно холодное замёрзшее озеро с грязным тонким льдом? Потому что он вовсе не голубой, а совсем непонятно какой: будто грязная талая вода со слабой примесью тухлой зелени? Потому что он такой бледный, что кажется безжизненным? Потому что светлый глаз смотрится как пришитый к типичному лицу японца с тёмными волосами? Потому что такие же безжизненные, бледные, грязные глаза были у его несчастной покойной матери? Он не знает. Не знает ответа. Не может найти ответ. И не хочет его находить. Ни к чему. Всё, что он знает, - этот глаз уродлив, не стоит показывать его другим. И этого знания ему достаточно.

***

— Бинты и гипс могут натирать кожу, — как бы между делом сообщает Мори, но при этом неодобрительно смотрит на своего воспитанника, отрывая взгляд от принесённых документов. Конечно же, Дазаю плевать на чужой взгляд, впивающийся в его лоб, прикрытый рваной пушистой чёлкой. Он его чувствует, но не хочет отвечать на него, не отрывая взгляда от шершавых подушечек пальцев и длинных кистей рук. — Правда? — Дазай то ли зевает, то ли вздыхает. — Никогда не сталкивался с этим. — Тебе повезло, — отмечает Мори, складывая бумаги в папку в твёрдой обложке и вставая из-за стола. — Но вот, например, кожа на веках тонкая и быстро натирается. Мори, поставив папку в шкаф без дверец, бросает ещё один неодобрительный взгляд на подростка и в этот раз натыкается на ответный: Дазай смотрит на него исподлобья потемневшим практически до черноты глазом. На лице тонкая ухмылка. — К чему это, Мори-сан? — он уже всё понял, и Огай это знает. Знает и тихо вздыхает. Нет смысла больше ходить вокруг да около. Впрочем, его не было с самого начала: с таким-то собеседником, как Дазай. — Мне не очень нравится, что ты постоянно ходишь с бинтами на глазу, — нахмурившись, прямо говорит Мори. — Я уже задавал этот вопрос в нашу первую встречу и повторю сейчас: с этим глазом вообще всё нормально? — Зачем спрашивать, если вы понимаете: мой ответ не изменился, — несколько холодно отвечает Дазай. — Это меня не касается? — приподнимая бровь, повторяет Мори сказанные ему когда-то слова. Дазай даже не удосуживается кивнуть. Мори ещё какое-то время смотрит на него, но потом вдруг резко оказывается рядом и тянет руку к повязки: он привык брать что-то и добиваться нужного силой. Но Дазай так же резко отскакивает ближе к окну. Вздёрнув подбородок, он почти шипит: — Мой правый глаз не ранен, не выколот, там нет болячек, он здоров и видит так же прекрасно, как и левый. Остальное вам знать необязательно. Мори внимательно смотрит на Дазая. Тот почти реально ощетинился, как животное, готовое к атаке. Запретная территория. Даже он не особо хочет сюда лезть. Дазай обычно спокоен и холоден, это должно быть что-то по-настоящему сильное, чтобы выбить из него настоящие эмоции. — Ладно, — спокойно соглашается Огай. — Но если я вдруг замечу… — Обрадую: не заметите, — резко перебивает его Дазай и, не спросив разрешения, быстро покидает кабинет босса.

***

Чуя зло закусывает нижнюю губу, косясь на Дазая. У них совместное задание — выследить и незаметно устранить цель, — и есть неопределённое количество времени, пока они ждут появление этого человека. И сейчас Чуя рассматривает чужое лицо. Точнее, бинты на нём. В самую первую их встречу, когда он сшиб этого болезненного вида подростка, он обратил внимание на его бинты. Это было странно. Бинты на теле, которые, казалось, покрывали каждый его кусок, смотрелись странно, но вполне терпимо. Может, ему не повезло упасть в какую-нибудь навозную канаву (сейчас, понаблюдав за чужими попытками умереть, он, конечно, понимает, что это не так, и приблизительно догадывается, что под ними, но в первую встречу он думал приблизительно так). Компресс на лице? Вполне привычно, учитывая, что совсем скоро пуля рассекла ему щёку. Но повязка на лице, прикрывающая глаз? Он носит её уже долго, слишком долго, для заживления какого-нибудь пореза - даже глубокого - на лбу. Поэтому в голову Чуи приходит лишь одно: глаза там попросту нет или он настолько обезображен, что показывать его не стоит ради психики окружающих. Это страшно до табунов мурашек вдоль позвоночника. Для Чуи зрение — что-то привычное, но это не отменяет его значимости. И его потеря — даже частичная, — это страшно. И он искренне сочувствует Дазаю, если дело обстоит именно так. — В чём дело, чиби? — заметив чужой взгляд, с широкой ухмылкой тянет Дазай. — Я такой красивый, что не можешь налюбоваться? Чуя громко цыкает. Ну что за придурок. Он искренне сочувствует Дазаю? Чёрта с два, пусть страдает, этот надоедливый гавнюк. Но в голову снова лезут мысли о… том, что под подвязкой у Дазая, и от этого Чуя тихо сглатывает. Напряжно. — Просто задумался, что у тебя под бинтами на лице, — честно отвечает Чуя, посерьёзнев. Взгляд, да и всё лицо Дазая становятся какими-то странными. Эмоции пропадают, и он как-то странно смотрит на него открытым глазом. Чуя уже жалеет, что спросил. Вдруг из-за этого он погрузил Дазая не в самые радостные воспоминания? Но тут, одновременно и быстро, происходит сразу несколько вещей, и Чуя позже поражается самому себе, что умудрился всё это заметить. Взгляд Дазая светлеет, проясняется, будто он что-то решил для себя. Он поджимает губы, и они становятся бледными и тонкими. Но ненадолго, всего на пару мгновений: на лице снова привычная ухмылка и задорный взгляд. — О! Это очень жуткая история! — смакуя каждое слово, весело сообщает Дазай, полностью повернувшись к Чуе и для пущего эффекта делая замысловатый взмах руками. — Но раз уж она тебя так заинтересовала, так и быть, расскажу. Чуя слушает его внимательно и серьёзно, хотя ещё в какой-то степени не верит Дазаю. Уж слишком его смутило то странное молчание до этого. Да и радостный тон Дазая уверенности не добавляет. — Раньше я был подопытным в одной лаборатории, — слишком весело для такой истории начинает рассказывать Дазай. — Они хотели сделать из меня сверхчеловека: меня невозможно было бы ранить, и я жил бы вечно. Но учёный, делающий состав вещества, которое должно было изменить моё тело, хотел лишь получить деньги за работу. Поэтому он, отдав шприц с простым антибиотиком и получив за это деньги, просто исчез. А они поверили ему и решили испытать результат. Чуя почувствовал, как в горле растёт неприятный комок. Он хочет попросить Дазая прекратить, но тот уже вошёл во вкус и не собирается останавливаться. — Конечно, средство не действовало, но они этого не знали, поэтому сразу зашли с козырей: решили проверить моё тело на изменение в температуре. Они нагрели металлическую палку докрасна и поднесли к моему глазу. Боль была адская. Я чувствовал, как раскалённый металл плавит склеру моего глаза. Думаю, мой истошный крик до сих пор снится им в кошмарах, — насмешливая фантазия подталкивает в голове картинки этого, от чего Чуя чувствует, как горлу подкатывает тошнота. Но Дазай, не замечая это, и не думает останавливаться: — Из-за этого у меня вместо правого глаза пустая глазница, от которой, будто лучи солнца на старых гобеленах, расходятся следы от ожога… О, я тебе сейчас покажу! Чуя лишь успевает крикнуть «не надо!», когда Дазай уже резко стягивает повязку. Чуе остаётся лишь крепко зажмуриться: он чувствует, что если увидит это, его стошнит. Но смех Дазая обрывает все мысли. Чуя осторожно приоткрывает глаза и видит, что Дазай заливисто хохочет. Его глаза тоже смеются — два абсолютно здоровых глаза. Только правый глаз серо-голубой. — Чуя, ты что, серьёзно поверил? — Дазай всё ещё посмеивается, привычными движениями возвращая повязку на место. — Не думал, что ты так наивен. Неужели ты… — Не знал, что у тебя гетерохромия, — всё ещё немного шокированно бормочет Чуя, не обращая внимания ни на оскорбления, ни на то, что Дазай его надурил. — Конечно не знал, ты же не ясновидящий, — фыркает Дазай, причёсывая рукой сбившуюся чёлку и уже не смотря на Чую. — Но почему? — удивление сменилось недоумением. — Почему ты прячешь правый глаз? Гетерохромия, конечно, довольно редко встречается, но каждый человек знает, что это такое. Да и никто в мафии не станет что-то говорить про воспитанника босса… — Мой правый глаз ужасен, — странным голосом перебивает его Дазай. Чуя поджимает губы. Он совсем не понимает, что именно Дазай имел в виду под словом «ужасен», но спросить не хочет: видно, что Дазай не хочет продолжать этот разговор и вряд ли ответит.

***

— Йех! Отменное вино! — пьяно восклицает Чуя, взмахивая рукой с бокалом и чуть ли не выплёскивая его содержимое. Дазай, немного более трезвый, согласно кивает. Сегодня утром они были на собрании по поводу итогов месяца и вышли оттуда с очень хорошим настроением: Мори не прекращал их хвалить за то, что принесли в этом месяце больше всего прибыли организации и все задания и документацию выполняли вовремя. Воодушевившись и искренне порадовавшись за свои достижения, Чуя предложил Дазаю сходить к нему и открыть одну из бутылок дорого вина. Дазай легко согласился. И теперь они пьяные, как подростки, попробовавшие своё первое дешёвое пиво. А начиналось всё вполне нормально. Чуя щедро плеснул бордового напитка в каждый бокал, и они тут же оценили приятную тёрпкость на языке. Болтали о чём-то, то вспоминая о каких-то глупостях, то рассуждая на возвышенные, философские темы. Но в бокалы стало как-то быстро доливаться вино, и пошло… Возможно, потом Чуя будет сердит на себя за такое варварское отношение, но сейчас ему просто весело проводить время с напарником и болтать ни о чём. Чуя лениво мажет взглядом по виду за окном. Он живёт на достаточно высоком этаже, поэтому видно только небо. Вечереет. Солнце уже село, но небо пока ещё не почернело, а лишь немного потемнело, став сине-серым с грязно-белыми облаками с резкими перепадами света и тени. Чуя немного хмурит рыжеватые брови и переводит взгляд на бокал в руках, слабо его покачивая, от чего в стекле пляшут блики от люстры. — Красивое небо. Дазай невольно смотрит в окно, ожидая увидеть что-то невероятное, учитывая чужие слова. Но ничего такого, небо как небо. Дазай, приложившись к вину, лишь неопределённо пожимает плечами. — Цвет красивый, — немного невнятно продолжает Чуя. — Как у твоего правого глаза. Дазай, почти поперхнувшись вином, удивлённо смотрит на Чую. Что?.. Но тот не обращает на это внимания, продолжая, говоря скорее самому себе, чем сидящему рядом на диване Дазаю: — У твоего правого глаза тоже такой красивый цвет. Не понимаю, почему ты его прячешь… Дазай молча смотрит на Чую, надеясь, что всё, что он сейчас сказал, — лишь пьяный бред, и он не вспомнит о нём на следующий день.

***

Рука, небольно сжимающая его волосы, ослабевает и падает, потянув за собой повязку. Во взгляде Оды что-то мелькает, когда вместо какой-нибудь раны, пустой глазницы, да даже такого же привычного карего глаза он видит мутновато-голубой. Но в следующее мгновение веки уже мягко закрываются, а из рта выпадает сигарета. Дазай, более-менее успокоившись, осторожно складывает тело умершего друга на пол. Он уже не чувствует себя настолько разбитым, как когда он вбежал в эту комнату, о чём напоминает неприятное саднящее чувство в глубине горла. Возможно, он немного сорвал голос, когда на всю комнату кричал его имя. Рука бездумно легко касается самыми кончиками пальцев кожи щеки чуть ниже правого глаза, где ещё минуту назад были привычные бинты. Вместе с последним желанием, высказанным вслух, Одасаку без слов пожелал, чтобы он смотрел на этот скучный, бессмысленный мир обоими глазами. Будто так в них сможет отразиться больше света. Возможно, он прав. Возможно, так и правда будет лучше. Он не знает до конца, но не может не выполнить его последнее желание.

***

Дазай вертит головой перед небольшим зеркалом над умывальником в маленькой ванной комнате. Повернётся то одной стороной, то другой, то на три четверти, то в профиль, то приблизится ближе так, что дыхание оставляется на зеркальной поверхности мутное пятно, то наоборот отходит. Но через какое-то время облегчённо выдыхает. Вроде не видно. Конечно, возможно, можно что-то разобрать, если приблизиться совсем впритык, но он вроде как не собирается целоваться с новыми коллегами. Заказать линзы абсолютно такого же цвета, как его левый глаз, было совсем не дёшево, но его это ни капельки не волнует. Хэй, он был одним из пяти главарей мафии, так что он зарабатывал в год гораздо больше, чем среднестатистический японец. Он мог бы даже купить себе личный самолёт, если бы ему это нужно было. Но деньги и дорогие вещи никогда его не интересовали. Если Чуя получал удовольствие, пользуясь качественными, но из-за этого дорогими вещами, то он так и продолжил жить чуть лучше бомжа. На деньги ему плевать, хотя лучше сохранить для непредвиденных обстоятельств. Единственно, что заставило его зло заскрежетать зубами, — эти люди отказались продавать ему лишь одну линзу. И робкий голос где-то внутри, предлагающий считать вторую линзу в качестве запасной, его не убедил. Он и первую-то не потеряет: такие важные вещи он не теряет. Просто он не любит переплачивать, будь то сумма в пару сотен тысяч йен или в пару сотен. Ходить с линзой вместо бинтов явно удобнее, и внимание меньше привлекает. Никто и не догадается, если не знает. Отлично. Просто супер. Очередным незнакомцам в его жизни, которые будут выдавать себя за его коллег или даже друзей, ни к чему знать о его «особенности».

***

В комнате темно, но глаза уже привыкли к темноте, и они могут различить очертания тел друг друга. Под одеялом тепло, даже жарко. Но вылезать не хочется. Дазай не прекращает смотреть в чужие блестящие глаза напротив, хотя его собственные уже слипаются. Он до безумия устал. Приятно устал. Этот день был очень насыщенным. Очень много событий, радостных, очень радостных, и до сих пор какая-то часть его думает, что это слишком сладкий сон. Неожиданное признание. Надо же, его чувства оказались взаимными… Никогда бы не подумал, учитывая, какую злость и ненависть он иногда видел в чужих глазах. Они впервые поговорили по душам, о том, что их тяготело. А потом был раскалённый воздух в квартире Чуи, подрагивающий от шумного дыхания, и стоны. Они и сейчас в квартире Чуи, в его большой кровати, и простыни пропитались его запахом. Приятно… Неожиданно Чуя тянет к нему руку, но Дазай не пытается уйти от неё. Даже не дёргается, позволяя запустить пальцы в свои волосы, и чуть ли не мурлычет котом, когда они начинают нежно массировать кожу головы. — Ты прекрасен, — мягко шепчет Чуя. Дазай усмехается, слабо краснея, благо, в темноте не видно. Мало кто мог бы сказать сейчас ему такие слова. Он без бинтов, и сегодня Чуя видел каждый изъян его тела. Но он верит Чуе, верит его словам, и от этого на душе очень-очень тепло. — Я знаю, что ты почему-то не любишь свой правый глаз, — неожиданно продолжает Чуя, — но, поверь мне, он тоже очень красивый. — Это не так, — а в это Дазай, увы, верить не может. — Он ужасен. Даже цвет… Грязная талая вода. — Что? Нет-нет! — возражает Чуя. — Совсем нет. Это цвет спокойного вечернего неба, как только заходит солнце. О! Или старинный графин из хрусталя. — Графин из хрусталя? — слабо хихикает Дазай, пока Чуя притягивает его ближе к себе и практически невесомо целует в лоб. — Как поэтично, Чуя. — А что? Так же оно и есть, — он громко заразительно зевает. — Давай спать, ладно? — Ладно, — легко соглашается Дазай, утыкаясь носом в чужую шею. Кожа Чуи слабо пахнет потом и жаром. Он сам по себе как будто состоит из жара. Его волосы — языки пламени, струящиеся по плечам. Тёплые объятия. Любые его прикосновения очень тёплые и согревающие. Слабая улыбка, с которой Чуя смотрит на него и на которую невозможно не ответить и не улыбнуться самому, тоже очень тёплая. И тёплый взгляд голубых глаз, наполненный любовью. Старинный хрусталь? Пусть так. Так ему нравится намного больше.