Алтарь Лита

Это началось почти с самого начала пребывания Эстебана в Лаик. Вернее - с того самого дня, как он впервые при всех назвал сыном предателя явившегося в Лаик Ричарда Окделла. На что тот, к удивлению Эстебана, не залился гневным румянцем и не бросился на него с кулаками или со шпагой, лишь окинул его внимательным взглядом, чуть прищурившись, и серые глаза его странно блеснули. Именно с тех пор каждую четвертую ночь Эстебану снился совершенно невозможный сон. Вот и сегодня он лежал в постели и ждал. Даже с нетерпением. Точно зная, что уже заснул - ведь только во сне накрепко запертая дверь кельи могла распахнуться без поворота ключа, да еще и абсолютно бесшумно, не скрипнув ни одно из своих несмазанных петель. - Идем, - тихо говорит Окделл, стоящий на пороге. Голос звучит спокойно и тихо, но его звук будто отдается в стенах кельи и в теле самого Эстебана странным гулом. Похоже, камни в стенах согласным хором приветствуют вошедшего Повелителя скал, с кривой усмешкой думает Эстебан, поднимаясь с постели. - Одеться снова не дашь? - А зачем? - Окделл жмет плечами, глаза блестят, будто отражая свет свечей, которых на самом деле нет ни в кельях, ни в темных коридорах, по которым Окделл скользит бесшумно, как тень, но при этом явно не боится попасться хоть кому-то на глаза. И не попадается - ни слугам, ни таинственному Сузе-Музе, наверняка сейчас готовящему очередную проказу, ни тем более, давно спящему пьяным сном Арамоне. Коридоры ведут куда-то вниз, и Эстебан в который раз злится на себя, что не успевает понять, когда они сменяются просторным подземным залом, стены которого едва ли подвергались обработке человеческой рукой. Первозданный камень, легко держащий на себе здание старого монастыря, который обратится в развалины раньше, чем на этих стенах появится хоть трещинка. Но взгляд Эстебана притягивают не стены, а возвышающийся посреди зала камень с плоской верхушкой. Вроде стола или... На самом деле, Эстебан давно знает, что это такое. В первую ночь это вызвало ледяную дрожь. Теперь - жар, прокатившийся волной по телу так явно, что мимолетно тронувший его руку Окделл улыбается: - Я же говорил, не замерзнешь. Сам Окделл тоже горит румянцем - Эстебан видит это, пусть даже единственный источник света здесь - глаза того же Окделла, полные странного сияния. Эстебану почему-то кажется, что именно так блестят серебряные жилы и россыпи драгоценных камней в недрах надорских гор. А тело Окделла будто бы выточено не из благородного мрамора, из какого-то другого камня, не столь ценного, но хранящего особый оттенок, свойственный живой плоти. Хочется протянуть руку, убедиться, настоящее ли тепло ощутишь или холод камня. И Ричард всегда ждет от него именно этого. Чтобы Эстебан коснулся первым, жадно погрузил пальцы в мягкие русые волосы, заскользил горячими ладонями по телу, повторяя каждую линию, вминаясь жадными пальцами до красных пятен - и, отвлекшись, позволил бы впиться поцелуем в усмехающиеся губы. Почему-то это всегда неожиданно. Эстебан глухо охает, позволяя языку надорца хозяйничать в его рту и поражаясь про себя, где, с кем этот невинный скромник мог научиться так целоваться? Язык гибко снует, не пропуская ни одного чувствительного местечка, и заставляя окончательно забыть о каменном холоде - если он вообще есть в этом странном месте. Кажется, всё тело становится мягким, как нагретый воск, невольно извиваясь в такт движениям обманчиво невинного языка, и чтобы не растаять окончательно, только и остается, что касаться Окделла, сжимая плечи, дразня алеющие ягодки сосков, оглаживая широкую спину, спускаясь ниже, к тому, что, собственно, Эстебан и увидел самым первым при встрече с герцогом Окделлом. - Тебе понравилось, верно? - шепчет Ричард ему в губы. - Еще тогда. В первый раз, когда ты подглядывал за мной в купальне. - О да, - Эстебан легонько шлепает ладонью по упругой ягодице, - я сразу обратил внимание на лучшее, что в тебе есть! - Я знаю, - огненно горячий и каменно твердый член шлепает Эстебана по животу. - Поэтому я тебя и выбрал. Вернее - выбрал он. Кто - Эстебану спрашивать не надо. Уже не надо. Не теперь, когда он уже привычно опускается спиной на поверхность камня, не прикрытую ничем, но жаловаться на это ему и в голову не приходит. - О, Повелитель Скал, пощади, пощади, умоляю... - притворно-испуганно тянет он. Наверное, испуг должен быть непритворным, но Эстебан уже знает - здесь, на этом алтаре, сегодня не будет другого клинка, кроме одного. Того, что входит мерно и неумолимо, чуть ли не пришпиливая извивающееся тело Эстебана к древнему камню. И камень этот не кажется ни грубым, ни шероховатым. Он не оставит ни одной отметины на коже. Он кажется покрытым бархатом, так он гладок. И Эстебан откуда-то знает, что гладким этот камень сделался от излитого на него любовного пота и семени, от мерных движений слитых страстью тел, самой древней пляски в честь Лита. Может быть, когда-то на этот камень проливалась и кровь. Древние боги суровы. Но сейчас Эстебан не хочет этого знать. Как и того, приводит ли сюда Ричард еще кого-то, выстанывал ли кто-то здесь, глубоко под Лаик, в древнем святилище Лита, имя его сероглазого потомка. - Дикон... Дикон... Дик, - стоны звучат ритмично, в такт движениям каменно-твердой плоти внутри его, и причудливо вплетаются в шепот самого Ричарда. - Лайэ Литтэ... - он призывает божество, он славит его, но сейчас, глядя в такие близкие серые глаза, Эстебан вдруг понимает - Лит здесь, перед ним. Его серые глаза, его губы, его страсть, его сила. Совершенство его тела, перед которым он, простой смертный, изнемогает, едва его выдерживая. И всё же хочет еще и еще - принять в себя до капли и растаять, обессилев, впитаться в священный камень, принадлежа лишь ему, первому и единственному Повелителю Скал. Эстебан выгибается дугой, подаваясь навстречу Ричарду, насаживаясь на него до предела - и изливается с громким криком, кропя алтарь своим семенем. Он не видит, но знает - каждая капля впитается в камень без остатка, принимая и его жертву, и переполняющее, истекающее из него жаркое Литово семя. Странно, но на этом сон не обрывается никогда. Эстебану еще снится, как они с Окделлом лежат, прильнув друг к другу, горячо дыша, целуясь, и как руки Ричарда с невероятной легкостью поднимают его. Ричард Окделл выносит его из тайны подземелий, несёт по пустым, как прежде, лаикским коридорам и вносит в келью. На руках. Нет, правда, совершенно безумный сон... Но просыпаясь, Эстебан чувствует странную вялость, истому - и тоску, что нового сна придется ждать еще четыре ночи. Это отчего-то раздражает. Настолько, что, еще не успев встать с кровати, он уже придумывает целую порцию новых насмешек и подколок для проклятого Окделла. Но прежде, чем он успевает произнести хоть одну из них, в столовой он смотрит на Ричарда, который, конечно, и не думает смотреть на него, и куда больше скудного завтрака занят беседой с Катершванцами - и как всегда, после таких снов, его посещает странная мысль. Он почему-то уверен, что знает, какой сон снился в эту ночь Ричарду Окделлу.