теплые и большие чуть туповатые ладони вновь бесцеремонно и со всей его нежностью гладят оголенные плечи. антитеза, как поэтично. он облюбовал их, как и ключицы, почти полностью (так кажется санни). он зацеловал каждую лунно-желто-сиреневую отметину и сделал новых, довольно смотря, как кружка́ми бледноватая кожа вновь болезненно наливается алым. "алый – цвет любви" – воспаленным сознанием на обратной стороне (за самыми глазницами) выскребает он, а младший слышит даже мысли несформулированные, даже мысли расплывчатые, написанные детскими мелками и смытые дождем. он понял бы даже бензиновые разводы, ошибочно в детстве принятые за остатки чьих-то каракуль, если бы в такие образы в голове у второго обращались буквы.
ох, нет. у него бы не хватило смелости собрать их в слова. да, чтобы прочесть и понять
в какой уже раз.
тот все еще скользит самыми кончиками потных пальцев по шее, почти без эмоций смотря, как она безвольно обмякает в его руках. изучил ли он нужные места за время вместе проведенное или так уж вышло, что оба имеют те же точки?
неважно, не вспомнится.
жажда называть по горячо любимому имени, слышать заливистый девичий смех и ответный флирт, заставивший бы смущенно отпрянуть, пряча разгоряченные от ее пылкого нрава щеки в безразмерных (собственных) дланях.
а она молчит. заглянуть в ее печальные глаз(а) будет равно покончить с собой.
убирает ее совсем немного отросшие темные локоны за ухо. какая жалость, какое глупое решение было когда-то их обстричь, сейчас не прическа – обрубки, но ничего. они пройдут через это вместе.
клонится ближе, еле тепло шепчет о своей тоске по ее голосу, и веки опускает чуть-чуть, не хочет вновь видеть дрожь, отвращение еле-еле скрываемое. она слишком тиха и болезненна после инцедента. занимает так мало пространства в просторной комнате, что хиро кажется гигантом, большим и мерзким. она никогда прежде не оставляла его проживать такое, что-то.. изменилось в ней.
он изменил ее.
взгляд девушки потускнел с того дня точно-точно, и так отвратно вернуться ментально в тот день, когда он, нет, она.. объявили.. нет. не надо. у помянувших старое всегда отнимают глаз.
да, санни мари?
это было как-будто шепотом тоже произнесено вслух, вновь руша идиллию из тонких и тихих звуков ее встревоженных вдохов. "милая моя, – в сердцах, в осязаемом в мокреющем воздухе виде. – ты такая красивая". "когда несчастна" размывает намеренно и осознанно для обоих. их новообретенный симбиоз обоим ясен, и он не даст даже мысли скользнуть, что...
неправда. все это. все такое. вообще все неправда! да?! – спрашивает у санни бесшумно, вопрос повис играющей в черном рукой, а локоны все жестче, точно колкая синтетика – что на рукавах старого задрипанного свитера, что на погруженной (теперь почти полностью) в пряди ланите.
едва-едва мольбы о былом тепле не срываются с губ обезнадеженного парня. мари дома, с ним, но она совсем-совсем другая, она находится где-то еще, бродит по собственной голове и почти
не слышит,
не замечает,
не чувствует. проницательность утеряна даже в запахе (как бы несочитабельно не звучало), ее тело словно взаправду неживо́.
волна холодного пота пронизывает еле-еле острыми, но тонкими и сладко-горькими, точно отравленными иглами. такими тонюсенькими, что верно при касании одном с тобой сливаются и вы становитесь одним. может, даже щприцы.
из ее рта не ползут пауки, ее глаз не разлагается, все все еще в норме. ты не в дешевом ужастике. тебе просто не следует смотреть, а ей просто не следует поворачивать тонкую и хрупкую шею. с треском, как грубой пощечиной, и не так ведь хотелось, чтоб она вернула нежный румянец на твое лицо.
держи себя в руках, это она не специально.
не специально сейчас втыкает в твои зрачки свое что-то блестящее и вредящее, не специально механически, верно ногтями иль ватной палочкой, вертит в твоем зрачке туда-сюда, силясь расширить, изрезать, взять мазок, изучить.
эхо из скомканных и стыдливо скрадываемых от них обоих мыслей, нет, не отскакивает от стенок черепа, оно тухлым яйцом разбивается со второго раза, впиваясь в нежное нутро скорлупой, пробивая ноздри гнилью незародившейся жизни. кое-как можно разобрать ошметки, распластавшиеся и слившиеся с пульсирующим красным. еле-еле прорисовывется писк такой нежный, что, будь он тканью, сквозь него прошло бы кольцо али перстень. звук даже нежнее, чем всамомделишный
ее. и там же, в том самом воспаленном мозге сверкает, формируется слишком четкая, мерзейшая задумка. у матери-курицы не вышло.
за подбородок к себе притягивает, не волнуясь боле ни о нежности и ласке, ни о мертвецком расфокусированном взоре.
"а у нас получится." – слишком громко для нечта, не произнесенного вслух. и так разборчиво слышится собственный внутренний голос, что эта фраза с абсолютной точностью застрянет меж его ребер. и ее тоже.
и все произойдет под розой, как и их блядские недо-отношения.
хиро тоже своего рода цветок.
все потеет, все, что может сжаться, сжимается, а она дрожит под его не милостливыми боле дланями, неприветливо чуть ли не выдирающими некрепкие волоски в своей хватке. горит чуть в стороне от сердца хриплый голод, так приглушенно, как помехи, а помехи-то у нее в голове – такая уж у них связь.
рассыпается по подушке, а выбить из нее выходится лишь обрывчатый вскрик, и совсем-совсем мальчишеский.
тц.
маленькая, фарфоровая, выкрашенная желтой и сиреневой пастелью, с багровеющими от почти любого нажатия плечами, руками, личиком, и. тонкими-тонкими ногами, послужливо расступившимися с легких движений пальцев.
так не хочется, ну почему же, ну почему не хочется произносить имя мари. желается, чтобы и она выкрикивала "хиро", цепляясь за спину его, нежно-нежно или пылко, вовсе не страдальчески, любовно вела краснеющие линии ногтей по смуглой коже.
и все же, даже со всеми этими нечистыми помыслами, мирок хиро санни видится пастельным, теми самыми мелками, нукрывисто закрашивающими неровный асфальт, а вся пошлость – скатившаяся по инерции тыльная сторона руки, оставляющая красноватый, новый для наземных рисунков цвет. голова идет кругом от нестерильного царапающего и сдирающего безбожно (но еле-еле) твердого покрытия.
молния юбки нащупывается даже неглядя, с легкостью проводит потом пальцами вверх, пока не сыскивает собачку, и тянет, с такой легкостью, вниз, оголяя молочное бедро. словно он делал это с кем-то раньше, но на деле лишь в своем воображении. в своем глупом пыльном пастельно-мелковом воображении, где ей это
тоже нравится. реальность вгоняет в прострацию, злит до чертиков и скрипящих, стиснутых в досаде зубов, когда оголяет весь низ и грезы разбиваются о нее, точно скорлупа тухлого яйца.
мари стискивает зубы тоже, прикладывает к горлу костлявую конечность, подавляя чертовый рвотный позыв, другой прикрывает изо всех сил рот, сжимает, давит до ногтевых отметин, что не ей (по задумке старшего) должны предназначаться, и в едва подконтрольном гневе он это все от нее убирает, сжимает крепко-накрепко, почти кидает их на матрас, нащупывая даже учащенный пульс на бледных запястьях, ныне вовсе без нежности елозя шершавыми подушечками больших пальцев по голубым венкам, проступающим на млечной оболочке. внемлет ее спертым вдохам-выдохам, как прихожанин в церкви, главное различие – в хиро больше нет ничего святого. в санни больше нет ничего святого тоже, потому что он разбил все их с мари мечты и внушил вину на годы.
молчание нависает и иссушает их лица теперь сильнее обычного.
и хиро стыдливо разбавляет эту тишь, целуя, зная, но отвлекая себя от того, как она жалостливо ерзает под его губами, хоть и не противится. в ее уши затекают собственные слезы и щекочат, но это липко и грязно. не грязнее, чем все остальное вокруг.
старший после отодвигается, разумеется, смотрит на лицо, не желая разглядывать в нормальном фокусе, потому что, очевидно, так неинтерестно, а не потому, что так образ растрескается окончательно. ментально поглаживает по головке, треплет волосы, воображая их длиннее и мягче.
– ..моя хорошая. – губы, голос дрожат. он тихий претихий. выдавливает из себя последнюю нежность, какую может, потому что она изумительна (или он просто не может сравнить).
представляет, что щупает выпуклые и почти просвечивающие сквозь кожу костяшки (подсвети фонариком – и будет видно, как они сверкают под расписанным фарфором!). такой неживой белый лист, один надрез, и все же пух полезет из нутра,
не кишки,
не вены,
не сердце.
все, что произойдет сейчас, произойдет под розой.
***
таковы ведь были слова бэзила в твоих мечтах, грезящий?
.
.
.
.
