И я заставлю тебя изменить свое мнение

«я приехал, открой пожалуйста»

3:57

исходящий звонок

исходящий звонок

исходящий звонок

«???» 4:01       Пугод недовольный, растрепаный после сна, когда открывает дверь. Челка у него еще более мятая, чем обычно, закрывает большую часть лица, что Модди едва ли может увидеть светло-карие глаза сквозь пряди русых волос. Сам Пугод такой же помятый, в серой свободной футболке и широких шортах, явно недовольный присутствием Модди.       На часах четыре утра, и Модди здесь не самый желанный гость.       У самого Модди зрачки расширены, а разум затуманен, что изо рта неконтролируемо вырывается:       — Какой же ты красивый.       Он говорит это прежде, чем мозг успевает обработать эту информацию. Он не обрабатывает сказанное, даже когда на лице у Пугода написано очевидное недовольство, смятение и непринятие.       Пугод пропускает его на кухню однокомнатной квартирки. В личную не пускал, ценил границы. Кухня небольшая, но окна выходят на восток, что сейчас она залита солнечным светом.       — Ты очень красивый, — повторяет Модди.       У него пьяные мысли и ноль рублей тридцать копеек на счету. Он потратил последние деньги на такси до Пугода, и последнее, что его волнует, это дорога домой.       У Пугода на лице смущение и узорчатые тени от солнца. Его глаза прикрыты длинной челкой.       — Прекрати так говорить, — цедит Пугод, складывает руки на груди, не отрывая взгляда от Модди.       Модди мягко смеется, отрицательно водит головой, разглядывая солнечные полосы на одежде Пугода. Они яркие, что слепит глаза.       Я звонил тебе несколько раз       И Модди этому рад, потому что сейчас четыре часа утра, за окном рассветное солнце, и как никогда хочется любить. Может быть так действовал алкоголь в его организме, может быть на него так действовала весна и долгожданная солнечная погода, а может быть собственные чувства, которым он не может сопротивляться теперь, когда мозг не обрабатывает информацию достаточно быстро и легко.       Модди слышит шелест молодых листьев за окном, и пение птиц среди утренней тишины. Модди слышит собственное дыхание и дыхание Пугода, смотрящего нечитаемым взглядом куда-то мимо него — в этом весь Пугод, он не посмотрит в глаза. На его лице все еще солнечные зайчики и узорчатые тени. Модди хочет расцеловать его, и подходит ближе, но Пугод тушуется, прижимаясь ближе к кухонной столешнице, чтобы суметь избежать непрошеного прикосновения или взгляда.       — Что ты делаешь? — спрашивает Пугод, и его голос все еще сквозит недовольством, а взгляд направлен куда угодно, но не в лицо.       Модди смеется. В его груди растекается тепло.       — Я очень хочу целовать тебя.       Он честен, как никогда.       Пугод втягивает носом воздух, выдыхает, его губы кривятся, а пальцы лишь сильнее сжимают столешницу.       — Почему, Модди... — его голос дрожит, и сам он напряжен.       Модди не знает.       — Почему ты говоришь такое только, когда ты пьян? — сглатывает Пугод и его глаза блестят.       Модди не знает, ему нечего сказать в свое оправдание, и сейчас он чувствует, что между ними пробежала черная кошка. Пугод недоволен, закрыт от него, как никогда, несмотря на бесконечное доверие между ними, и Модди теперь боится, что что-то было не сказано.       — Ты напился и думаешь, что можешь играть на моих чувствах?       Не сказанного было много.       Приехать сюда было наверное ошибкой. Порыв в пьяном бреду. Но он почувствовал, что скучает, настолько, что в груди закололо, и он не смог отказать себе в том, чтобы не приехать.       На часах 4 часа утра.       — Ты действительно очень красив, и я хочу целовать тебя, — выдает наконец Модди. Через силу, но с пониманием, что лучшее, что он может сказать, это самая искренняя правда, как бы глупо и пьяно она не звучала.       Пугод смеется, но им обоим совсем не весело, несмотря на то, что по лицам прыгают солнечные зайчики.       — Я некрасив, — произносит Пугод.       — Ты замечателен, — возражает Модди.       — Ты просто лжец, МоддиЧат, — и его глаза блестят от слез.       Модди действительно лжец, но не сейчас. Не сейчас, когда его сердце распирает от чувств. Единственное, что он может сделать, это глупо пялиться в пол.       — Как ты можешь говорить такие слова, такому как я, — Модди почти физически больно.       — Почему?       — Потому что я ошибка, Модди.       У Модди неистово сжимается сердце, когда Пугод говорит ему это. Голос у Пугода сквозит усталостью, а глаза, смотрящие на Модди с выражением полной серьезности, впервые не спрятаны.       Модди чувствует себя виноватым. За каждую безобидную шутку. Он чувствует себя бесконечно виноватым за то, что не увидел раньше, за то, что не сказал Пугоду прямо о том, что все не в порядке, и он это понимает. Но он предпочитал тактично молчать о том, что на самом деле видит, ведь это дело только Пугода. Пугода, которому нужна была чертова помощь, и чертов честный разговор.       И речь даже не о том, что Модди должен был раньше заметить просьбы о помощи, а о том, что Модди должен был быть честен до конца в своих словах о чувствах. Он не умел быть честен, и это играет с ним злую шутку. Он закрыт точно так же, как и Пугод, но если Пугод готов был открываться, то Модди прятался за тонной недоговоренностей.       Отсутствие честного разговора не казалось проблемой.       Но сейчас, смотря в глаза Пугода, Модди понимает сколько разговоров не состоялось. Сколько важных слов было не сказано, и сколько всего можно было спасти в их душах, если бы хотя бы один разговор состоялся. Честный и открытый разговор.       Пугод смотрит прямо, и его глаза блестят от непрошеных слез обиды и злости. И Модди понимает, что это та честность, которой так не хватало. Она в светло-карих глазах напротив, напоминающих расстопленный молочный шоколад.       «Я просто ошибка, Модди» — отзывается эхом в голове, и он не может отвести от него взгляд, ища в чужом лице ответы на свои вопросы.       — Мое существование ошибка, — его голос дрожит, и Модди вцепляется рукой в руку Пугода, испытывая неосознанную тревогу.       Это страшно, ему страшно. Не за себя, за Пугода, потому что он не может найти ничего в чужих глазах кроме боли и ненависти к себе.       Ему страшно думать о шрамах на запястьях Пугода. Он видел их сотни, если не тысячи раз, но ни одного слова не было сказано о них. Ему страшно думать о том, что было в голове Пугода, когда он их оставлял. И что хуже, он чувствует себя виноватым.       Самообладание Пугода трещит по швам. Его руки на руках Модди, он ждет прикосновений.       — Почему ты все еще со мной, Модди?       «Потому что ты лучший человек на земле, которого я встречал, потому что я люблю твой ум, твой вкус и твое мнение, я люблю каждый сантиметр твоего тела, я готов положить мир к твоим ногам, лишь бы ты был счастлив, я готов уничтожить весь мир, лишь бы тебе не было больно, я хочу видеть твою улыбку каждый день, и понимать, что у тебя все хорошо»       — Просто я люблю тебя, — и он берет руки Пугода в свои.       Пугод смеётся, по щекам текут слезы. Он весь трещит по швам.       — Я ошибка, Модди. Я не люблю себя каждую секунду своего жалкого существования, я не верю, что кто-то может любить меня... но, пожалуйста...       Модди хочет обнять его, чтобы спасти, но ему самому страшно. Хочется перевести все в шутку, убежать, это очередной серьезный разговор, но он лишь крепче сжимает чужие руки, перебарывая в себе желание зацеловать каждый шрам на его запястьях.       «Я не люблю себя» повторяет голос в голове и Модди хочет закричать «я люблю тебя», но это так глупо, так глупо, что он ничего не может сказать.       Модди больно, и ему искреннее жаль, что он не заметил раньше, а Пугод слишком закрыт, чтобы попросить помощи.       — Заставь меня поменять свое мнение, — шепчет Пугод. Душа изголодалась по искренности.       Модди сгребает его в объятия, Пугод легко поддаётся навстречу, утыкается носом куда-то в шею и хватается пальцами за чужую одежду, ища спасение.       — Я люблю тебя, и я заставлю тебя изменить свое мнение, — Модди теплый, успокаивает, гладит по спине. Пугоду хочется верить, — обещаю.       И на душе становится легче.