В душе Сид Вишес

— Ты хотела байку, вот я и рассказал, — Андрей выдумывал ответы на ходу и даже не стыдился этого. Девчонка смотрела на него с одобрением, или даже с восхищением, и в солнечном сплетение растекалось приятное тепло. Андрей разглядывал ее фактурное красивое лицо и лениво думал, что ещё немного: пара затяжек на двоих, несколько сантиметров минус между ними, и можно попробовать на вкус ее губы, мягко обнять, притянуть к себе. А потом можно спросить ее номер, чтобы в конечном итоге так и не позвонить. Потому что на самом деле не хочется ее ни целовать, ни обнимать, ни слушать. Потому что даже эта тупая армейская байка, и то была не для неё. Конечно же, не для нее. Андрей непроизвольно поморщился, во рту скопилась горечь, то ли от дыма, то ли от досады. Себя-то не обманешь. Сам-то знаешь, что давно все сочиняешь лишь для одного человека. И этот раз — не исключение. Андрей устало прикрыл глаза, мысленно возвращаясь к недавним событиям. А ведь Миха не подвёл. Обломал весь ладный рассказ одной фразой. Зыркнул исподлобья, и тяжело так припечатал: «Только я к тебе никогда не приезжал», — и Андрея окатило жаром с головы до пят. Будто Миха не сказал, а со всей дури ему оплеуху зарядил. Осадил так осадил. Может, ему не понравилось, что в кои-то веке все внимание слушателей в тесном купе было обращено к Андрею, а не к нему. Может, эта девчонка из Кузни — как там её: Агата, вроде — слишком заинтересованно слушала его фантазии. А может — ну это уж совсем фигня — Миха наконец услышал то, что Андрей столько лет пытался ему сказать. Услышать-то услышал, только вот не понял ничего. — Да знаю я, Мих. — ответил Андрей скорее себе, а вовсе не на его колкое «я к тебе не приезжал». Неуверенно поднялся со своей полки, протиснулся к выходу, с силой отодвинул дверцу и выпал наконец в пустой тускло освещенный коридор. Притихшее после их короткой пикировки купе снова ожило. Кто-то из пацанов вкинул новую тему, ему ответил высокий женский голос, а потом все перекрыл знакомый раскатистый Михин гогот. Он как будто ударил Андрея в спину. Пихнул вперёд. И Андрей пошёл, нетвердо ступая прямо по качавшемуся под ногами полу, потому не мог больше тут находиться. От чужого демонстративного веселья аж тошнило. А девочка-Агата неожиданно пошла за ним. И вот сейчас она стояла напротив, красиво прислонившись к стене вагона, и явно чего-то от него ждала. По законам жанра Андрей просто обязан был ее поцеловать, момент подходил идеально: гулкий перестук колес, интимный мягкий свет одинокой лампы, крошечный прокуренный пенал тамбура, сквозняк, гуляющий в волосах — романтика поездов в чистом виде. Но она зачем-то спросила откровенную чушь про того самого человека, ещё так мудрено все оформила про остальных, которые как будто меркнут вокруг, и волшебство разрушилось. Если бы Андрей не был настолько пьян, он бы ответил иначе. Но все же знают поговорку про пьяного и язык, поэтому Андрей выбил просто сто из ста, честно задвинув ей про Миху и про то, что это их тема. Агата из Кузни, разумеется, его признание не оценила. Походу, даже обиделась. Но Андрею было уже безразлично. Он снова думал о Михе. О том, что совсем недавно наконец признался, как мало ему было писем, и как хотелось, чтобы Миха все-таки приехал навестить его в жопу мира. Только это признание Михе ни во что не уперлось. Он его, скорее всего, даже не понял. От этих размышлений было муторно и больно. И поверху ещё крыло отчаянной, обреченной злостью. В запыленном, исчерченном косыми штрихами дождей окне мелькали сигнальные огни, темные, почти зловещие очертания деревьев и редких, низких домиков. Андрей вглядывался в холодную ночь, и порой ему чудилось, что из смазанного отражения на него смотрит то лесник с хитрым прищуром, то зубастый вурдалак, то ведьма с волосами белыми, как первый снег. Они улыбались Андрею, как старому знакомому, а он улыбался им в ответ. Только они его и понимали, страшные герои придуманного мира. Они понимали, а Миха — нет. Миха бы, наверное, и не заметил, если бы Андрей решил из группы уйти. В памяти некстати всплыл последний концерт, где толпа в едином порыве скандировала «Горшок! Горшок!», и стало совсем погано. От бесполезной рефлексии Андрея спас внезапный фанат, шаман из Сибири. Который узнал его и назвал аж целым лидером группы. И в голове словно боеголовка рванула. Прямо как в их песне, Андрей вдруг решил, что все ему по плечу. Что он все сможет, все преодолеет, что он вообще — неуязвим. Что ему какое-то там стекло? Он расправился с окном, как панк-рок с попсой. Расколотил вдребезги, только водопад иголок-осколков осыпался к ногами. В первые пару секунд даже боли не почувствовал, все затмил кураж, огнем растекшийся по венам. Андрей рассмеялся, довольный собой, но поймал перепуганный взгляд сибирского шамана и ощутил, как что-то теплое стекает по руке, щекочет пальцы. Шаман ломанулся в вагон, а Андрей наконец посмотрел на свою руку. Из предплечья торчал довольно крупный осколок. Вся рука от локтя до кончиков пальцев была залита кровью, и она продолжала хлестать из глубокой раны, пачкая все вокруг. Ноздри забил отвратительный сладкий запах. В представлении Андрея так должны были вонять ожившие мертвецы. К горлу мигом подкатила тошнота, рот наполнился вязкой слюной. Андрей закашлялся. Голову повело, перед глазами все поплыло, и он медленно сполз на пол. Шваркнула о стену дверь, ведущая в вагон, и тамбур заполнило людьми. — Князь! Ты охренел, что ли? Ты что делаешь-то, блядь?! — рявкнул Миха, зло сверкая глазами. Его тут же оттеснила в сторону побледневшая проводница. — Это панк-рок, тетя! — на остатках адреналина прокричал ей Андрей. Она что-то буркнула ему в ответ, но Андрей уже не разобрал, голову будто куполом накрыло. Вокруг толкались люди. Проводница продолжала что-то возмущенно говорить. Бобёр зажимал ему рану и требовал скорую с реанимацией к вокзалу. И только Миха возвышался над всеми ними, курил с демонстративной неспешностью и никак не комментировал происходящее. Но Андрей — до чего же верно подметила эта Агата — видел чётко лишь его одного, остальные и вправду меркли перед ним, становились совсем неважными. Миха смотрел на Андрея то ли с насмешкой, то ли со злым раздражением, то ли с разочарованием, то ли со всем вместе сразу. От этого становилось совсем паршиво. Рядом суетился Бобёр: зажимал вафельным поездным полотенцем руку Андрея, периодически звал его по имени, требовал не засыпать и с тревогой вглядывался в его лицо. «Сгинь, не мельтеши, — хотелось отмахнуться от его перепуганной рожи. — Не закрывай мне обзор». Но язык был как разбухшая губка, и губы словно онемели. Получалось только дебильно лыбиться и мотать башкой из стороны в сторону. Выглядело это, должно быть, довольно жалко и убого. Будь иначе, Миха бы так презрительно не кривился. Ну хоть не уходил, и на том спасибо. Зато Бобёр вдруг решил куда-то смыться. — Держи ему руку! Прижми, чтоб не капало! — отрывисто скомандовал он. Заставил Миху опуститься на корты перед Андреем и зажать насквозь мокрым полотенцем рану. — Я щас. Ещё принесу, — он показал на полотенце. — надо замотать его по-туже, а то кровью истечет. — Давай, — отозвался Миха и придвинулся ближе, рукав его куртки тут же пропитался кровью. От внезапной острой боли, пронзившей руку, Андрей аж захлебнулся воздухом. Миха хмыкнул, но давление не ослабил. — Андрюх, ты чо удумал-то? — наконец сказал он, когда они остались в тамбуре одни. — Так и подохнуть не долго, е-мае. Прозвучало это так буднично и равнодушно, будто Михе на самом деле было пофиг подохнет Андрей от потери крови или станет инвалидом с парализованной рукой. В груди снова все затянуло знакомой тоской. Андрей закрыл глаза и на изнанке век, как в быстрой перемотке на видео, пронеслись все Михины исполнения от крыши Юбиля до похищения, от кумаров, ломок и передозов до наркологичек и ПИТов. Ну да, счет всегда был не в пользу Андрея. И ничего тут не попишешь. Зачем все так ебануто? Андрей не знал ответа. Как не знал, почему даже сейчас на грани сознания продолжал рассматривать Миху. Отросшие не слишком чистые волосы, нервно раздутые ноздри, тяжёлый взгляд с прищуром, глубокие складки у рта и неизменная упрямая морщина между бровей — он знал каждую черту Михиного лица наизусть. А поди ж ты. Рука так и тянулась отвести занавесившие лицо пряди. Чтобы просто в очередной стомиллионый раз утонуть в его темных бездонных глазах. Постепенно веки стали совсем тяжёлыми, будто к ним гири привязали, шум в ушах усилился. Андрей удобнее откинулся на стену и вытянул ноги, занимая почти половину тамбура. — Андрюх! Андрюх, не спи! — позвал Миха. — Не спи, слышь! Андрей послушно разлепил веки и даже сфокусировал на нем взгляд. Наверное, он вправду хреново выглядел, раз у Михи в голосе прорезались тревожные нотки. — Со смертью шутки плохи, Андрюх, — внезапно решил просветить его Миха. — Да и вообще не твоя это роль. — Он резко поджал губы, а потом безапелляционно подытожил: — Бунтарство — не твоё, понимаешь, да? — Только тебе, что ли, все можно? — с трудом отозвался Андрей. Пожалуй, только досада и злость на Миху не позволяли ему отключиться сию же секунду. — Думаешь, ты один тут в душе Сид Вишес? — А ты чо, только ради того, чтобы мне доказать, какой ты невъебенный, это затеял? Ради меня все? Вот ты и попался, подумал Андрей. Миха ждал его ответа и вроде бы не собирался соскакивать с темы. Он даже вперёд подался, чтобы, походу, ничего интересного не пропустить. А Андрей не хотел говорить. Просто не мог. Потому что лгать было в тысячу раз труднее, чем говорить правду. Но и до правды он ещё не дорос. Смелости столько не набрался, чтобы выложить все как на духу. Слова уже толпились в горле, готовые превратиться в озвученное признание в любую секунду. Но хорошо все-таки, что сознание покидало его так же быстро, как кровушка вены. И тьма сомкнулась над головой прежде, чем с языка слетело убийственное «все ради тебя». Но почему тогда на последнем кадре плёнки памяти остались Миха и его понимающее «я знаю»?