Interpretation

Джисон определенно был сумасшедшим. Или любить понедельники и стремглав мчаться в другой конец города в полседьмого утра, чтобы успеть к первой паре, стало уже чем-то нормальным? В любой другой день он бы сладко посапывал в своей мягкой постели, причмокивая губами и отключая трезвонящий под ухом будильник, сурово будивший его, сообщая, что пора грызть гранит науки, но… Не сегодня… Сегодня было особенным. Казалось бы, обычный день для того, чтобы кому-то вмазать и не оправдываться, потому что, кто любит понедельник в полвосьмого утра? Видимо он и ещё сверх пятидесяти студентов, толпящихся у аудитории в конце коридора, только и ждущих, когда им откроют дверь. — А самим взять ключ не судьба или руки отсохли? — бубнит Джисон, расталкивая в стороны гомонящих о предстоящей лекции студентов, тем самым прочищая себе путь. Черт, он определенно не мечтал расфигачить себе лоб, самозабвенно целуясь с полом, когда поток шумящих толпой ввалился в аудиторию, как только он приглашающе открыл для всех желающих учиться и познавать новые знания дверь. Он промолчит, что его едва ли не сбили с ног, заставляя вцепиться в раму двери. Чего-чего, а быть погребенным под ногами этих дикарей не хотелось. — Если хоть одна скотина ещё раз меня пнет, оправдываясь тем, что случайно или не доведи Боже, наступит на мои новые белые кроссы, чудом не отдавив ноги, я засуну вон ту указку этому мудлу в глаз или в жопу. На выбор. Чтоб приятно, но побольнее. Стадо, — а, нет, не промолчит. — Воздержитесь до перемены, студент Хан. Джисон подпрыгивает на месте, хватаясь за сердце, и разворачивается к источнику звука, почтительно кланяясь. Смотрит чуть виновато, кусая губы изнутри, на добрую минуту зависая на по истине ангельском лице, что даже в восемь утра выглядит как только что сошедшее с глянцевой обложки. Глаза блуждают по стоящему в метре от него парню, не зная за что зацепиться. Черные, обтягивающие всё нужное джинсы, белая атласная рубашка, что открывает прекрасный вид на ключицы, вынуждая шумно вздохнуть, приподнятая в легком удивлении бровь, лукавый взгляд, в котором так и играют смешинки, когда глаза Джисона наконец-то смотрят в его… Так, стоп. Он не влип. Совершенно точно не влип. Ну как, как можно выглядеть настолько бесподобно? Блять. Он определенно любит понедельники. Из-за него. — Джисон, может быть, уже присядете или Вам дать ещё минутку, чтобы получше меня разглядеть? — О, я бы присел… — на Ваш член. Но не при людях же, в самом деле! — Но как бы мне некуда примостить свою жопенцию, потому что все места заняты, мистер Хван. — Тогда Вам придется греть свою, как вы выразились, жопенцию в моём кресле. Свезло, не так ли? Джисон внутренне ликует и, бросая надменный взгляд на мигом нахмурившихся студентов, с высоко поднятой головой шагает к рабочему месту преподавателя. Его почти не задевают эти испепеляющие завистью взгляды, которые буквально прожигают в нём дыры, когда он садится в мягкое черное кресло, прикрывая от восторга глаза, тут же распахивая и подскакивая на месте от громкого всеобщего приветствия. Всё же педагог в аудитории, как никак. Вот только почему-то эти оболтусы только к Хенджину летят на пары, расправив крылья, а после удачно сваливают домой, потому что «остальные пары Господин Хван не ведет, так и что мы там тогда забыли?» Ну кто бы говорил? Сам такой, но, по крайней мере, не такой бездельник, как другие, и, между прочим, лучший в своей группе и первый по посещаемости. В груди тепло щемит, когда он вспоминает первый раз, когда к ним только пришел Хенджин. Весь такой красивый, сверкающий своей улыбкой направо и налево, отлично знающий предмет и умеющий найти подход к любому студенту. Даже самому отбитому, влезающему в драки и ищущему приключения на свой драгоценный зад, который таким тогда ещё не являлся. Он промолчит, что был этим самым. Манера общения, жестикуляция, ласковый, завораживающий голос, которым тот так умело владел и который, к слову, не единожды снился Джисону в самых мокрых снах. Его хотелось слушать. Он не признается, но именно Хенджин заставил его взяться за голову и за полгода перекочевать от неуспевающего на первые ряды. Джисон не был глупым, просто ленивым и любящим поспать на парах, да муркнуть, что присутствует, чтобы не насобирать пропусков. Он помнит, какими большими глазами на него смотрели преподаватели, когда он самолично желал отвечать. Он помнит, как начал прилежно посещать пары, пусть всё же порой не спеша срываться на лекции, досыпая сладкие минуты. Если это, конечно, не были пары Хенджина. Он помнит, как начал получать первые высокие баллы, помнит гордость в так полюбившихся ему глазах. Он помнит, как влюбился… До этого не гонящийся за обменом слюной и взаимным лапаньем, любовными взглядами украдкой и теплотой в сердце, избегающий чрезмерного внимания к своей персоне Джисон, просто взял и влюбился. Ну просто, нехуй делать. Сначала он подумал, что вот он, грядущий пиздец. Подумаешь, засмотрелся на целовательные губы дольше обычного. Подумаешь, вздрочнул между парами на светлый образ своего преподавателя. Подумаешь, грохнулся в обморок, когда этот самый светлый образ застукал его за таким нескромным занятием среди белого дня в университете, где люди, между прочим, стремятся получить знания. Подумаешь, он чувствовал себя уебком и забил на пары, стыдясь смотреть в эти всегда понимающие добрые глаза, ну подумаешь… В здравом рассудке и без грамма винца в горле Джисон не мог подумать только о том, что обмен слюной и взаимное лапанье — вообще, как оказалось, вовсе недурная вещь, если с любовью. После двух недель вынужденного для всеобщей безопасности заточения в четырех стенах, пяти больших пачек заплывших соплями салфеток и разбросанных по всей комнате коробок из-под пиццы, Хан соизволил явиться в универ. Презентабельным видом он в тот день похвастаться не мог, ну и похер, можно подумать, в любой другой он не утирал белой рубашкой хлещущую из носу кровь, вваливаясь на без двух минут заканчивающуюся пару. А тут всего-то глаза на выкат, с марианскими впадинами под ними, в помятой, блевотного цвета футболке и с разодранными коленями, так ярко контрастирующими на фоне белых джинсов, ведь наебнуться на ступеньках своей альма-матер — это ж к новым знаниям, это ж, мать его, к счастью, блять, каждый о таком мечтает! Вот тогда-то он подумал, что все испытания того дня на его несветлую голову закончились, как услышал невесть откуда дикий ржач. А, видимо, это внутренний колебатель очередного пиздеца, решающий, какую свинью подсунуть ему следующей. Прекрасно. Шагая на свою «любимую» кафедру, с которой его в последний раз гнали чуть ли не проклятьями после того, как он разлил кофе на подготовленные одним из профессоров контрольные тесты для своего «любимого» второго курса, «ну хорошее же дело сделал, когда там должна прилететь обратка?», чтобы похлавиться, что всё же не сдох, и снова вступить в ряды учащихся, как о белый свет перед глазами, огрели дверью по лицу. Он, конечно, знал, что карма та ещё стерва, но, видимо в этом дядечке стервозность хлестала через край, и первая капля вылилась, по стечению непредвиденных обстоятельств, именно на него. От легкого шока и резко нагрянувшей боли Хан только спустя минуту признал в нём того самого профессора. Уууу, сука, хорошо, что этот чудасей больше ничего в них не читал, а то Джисон и водичку мог бы случайно пролить на ноутбук этому зазнавшемуся мудиле. Такого пыхтящего от гнева и потирающего ушибленный лоб, матерящегося себе под нос и бросающего агрессивные факи вслед удаляющемуся профессору, его застал Хенджин. — Как красиво, это мне? Блять. Джисон был готов подставить своё лицо добровольно, чтобы по нему проехались ещё хоть десять раз тяжелой дверью, но только не заставляли снова переживать его тот постыдный случай, за которым его так вовремя застал Хенджин. Черт, он, конечно, знал, что ему придется столкнуться лицом к лицу со своей влажной мечтой, от которой утренний стояк прилежно посещал его каждое утро на протяжении двух последних недель, которые Хан удачно проебал дома, но чтоб так сразу, ещё и в таком виде? Апогей везения — предстать в своем худшем виде перед человеком, который очень нравится. Слишком сильно. Чтоб его удар побил, такого невозможного и всеми фибрами души любимого Джисоном. Желательно нежно, желательно со всей любовью, желательно ниже пояса, со стороны копчика. Это было лучшим пожеланием, на которое был способен Хан в состоянии легкого сотрясения тела и мыслей, когда теплые пальцы ласково убрали челку с его лба, чтобы оценить ущерб. Для него было потрясением, что его касаются, не кривясь, не брезгуя и вообще не орут на весь коридор, отправляя прямиком к ректору на воспитательную беседу о том, что дрочить на своего преподавателя как бы не совсем прилично. Джисон то краснел, то бледнел от тихого, совсем неосуждающего монолога Хенджина, пока тот всё раскладывал по полочкам в его голове, убирая всё накопившееся плохое, взращенное самим Ханом из-за установок, что он якобы всем не нравится. И пусть Джисон знал, что Хенджин вообще ни разу не психолог, но педагогов же вроде обучают всяким психологическим приемам по типу «как не придушить студента на паре» или «как не плюнуть в лицо подкатывающему к тебе первокурснику». Но Джисон тогда же был уже на втором. Точнее, заканчивал. Без высших сил тут не обошлось, так как он вместо взяток, в отличии от остальных, приносил на экзамены конверт с шоколадной монеткой с подписью: «это тоже деньги, жрите с удовольствием и улыбкой на лице, пока я буду писать ваш долбанный экзамен». И получал тройку вместо заслуженной четверки. Наверное, из-за того, что «долбанный» было всё же лишним. Хенджин в категорию напыщенных индюков, у которых пуговицы на брюках держались лишь на добром слове, не входил, не занижал оценки и не агрился на не посещаемость его лекций некоторых кадров. О новом шикардосном преподавателе прогульщики узнавали лишь на экзамене, принося подарочек в конверте, но разбивались с треском о красоту Хвана и с прилагаемыми усилиями всё равно сдавали на тройку. Были и такие, которые пытались склеить молодого преподавателя. Эти Джисона бесили особенно сильно, но Хенджину, казалось бы, всё было нипочём, и он умудрялся мягко отшивать желающих скрасить вечер красивому мужчине. Каков лис… Джисон считал Хвана профессионалом своего дела и тела, собственно, тоже, но пока что рано, и всё же на пары к Хенджину желали попасть все. Зачастую на потоковых лекциях ни одна парта не оставалась пустой. Даже в восемь утра в понедельник. — Всем меня узнающим доброе утро. Ну как оно — приходить к первой паре по новому расписанию? Кое-кто прознал, что ко мне ходят все, поэтому вас стремятся выловить сразу на вторую, как только вы выходите из аудитории, но как хорошо, что мы на первом этаже и окна не выходят на кабинет декана, да? — Хенджин бросает распечатанный материал для сегодняшней лекции перед Джисоном, опираясь бедрами на стол, не забывая взглянуть на притихшего и краснеющего кончиками ушей за своей спиной парня, который первым прознал эту схемку, сбегая с пар бесящего его преподавателя. — Для пока ещё не знающих: меня зовут Хенджин, и в этом семестре я у вас читаю дисциплину «Интерпретация текста». Я не буду лить воду в уши и говорить, что это обязательные часы, которые вы, безусловно, должны посещать, и каждый пропуск я буду припоминать вам позже на экзамене. Нет. У меня всего лишь два требования. Вы посещаете мои пары, поистине желая чему-то научиться и пополнить свой багаж уже имеющихся знаний, либо же вы дрыхните дома, пуская слюнки на подушку, но приходите подготовленными на экзамен, перед этим одним глазом пробегаясь по загруженным мною лекциям, которые я скинул старосте, и получаете, что получаете. Всё просто. Так как я у вас читаю по данной дисциплине лишь лекции, требования у меня к вам более мягкие, и я, конечно же, не стану проверять всё вами написанное и уже сданное, даже если это семинары по философии за прошлый год. Джисон вслушивается в мелодичный голос, подпирая подбородок рукой, и окидывает взглядом притихших студентов, что восторженно облизывают взглядом длинные ноги преподавателя, обтянутые тканью. Хенджин же, кажется, вовсе этого не замечает, что не на шутку ещё каких-то полгода назад дико нервировало Хана. Не придавать подобному значения он не умел, благо, поумнел немного, именно поэтому бóльшая часть сейчас присутствующих лиц всё ещё не со сломанными носами. — Вы делаете всё на свой страх и риск. К допуску на экзамен у вас должно быть выполнено семьдесят пять процентов работы. Автоматы я ставлю только на зачетах, если данные требования выполнены, на экзаменах вы сдаете всё сами, приходя лишь с ручкой, но с не исписанным мемуарами телом, — обычно этим помышляли девушки, исписывая тело, что удачно скрывалось под юбкой и, разумеется, что уважающий чужое личное пространство преподаватель не мог как бы случайно под неё заглянуть во время экзамена, поэтому в юбках к нему никто с тех пор не приходит. — И тем, и другим — велкам. Вопросы? Как же Джисону хотелось приложиться головой об стол в этот момент, но он сдерживался, понимая, что студентов тут дохуища и как бы сильно не хотелось, но каждому в глотку не вцепишься. А так хотелось, ведь утреннее настроение так и располагает накинуться на всех вскинувших руку, ведь как Хенджин не распинайся, а вопросы всегда в одни ворота. Универ — место для учебы, а не муток с преподавателями и раздвигания ног за зачеты. Поимели бы совесть хоть раз! «Ой, Мистер Хван, а сколько Вам лет?», «Ой, Мистер Хван, а Вы проводите консультации?», «Ой, Мистер Хван, а у Вас есть девушка?» Да парень у него, блять, отъебитесь уже! Джисона натурально потряхивало. Будь он более смелым, заявил бы об этом во всеуслышание, чтоб больше никакая коза или, тем более, козел, не смел облизываться при виде Его любимого преподавателя. Можно просто его любимого. Только он имеет право капать слюной на только что проверенные контрольные. Только он может так близко находиться возле этого богоподобного мужчины и смотреть невинными глазами в такие родные, наполненные добротой, что охота всплакнуть, не притворяясь, что бревно в глаз попало, а просто от любви к этому потрясающему человеку. Просто. От любви. Это же такое, блять, простое занятие, что он просто охуел, нырнув с головой в это чувство… Да что там высшая математика, тут и она кажется неимоверно легкой с её стихотворными формулами в десять строчек, хотя откуда ему знать, учась на филологическом? Угораздило же этих обормотов выбрать Интерпретацию среди ста других, предлагающихся на выбор… Зря там указывается фамилия препода, который ведет дисциплину, очень зря. Да так, что прям мордой об стену. Но он держится. Он обещал без выкрутасов и причинения тяжких телесных, поэтому ничего другого не остается, как представлять себя среди блеющих единорожков, притворяясь, что он не слышит перекрикивающих друг друга студентов, что суют свой нос едва ли не в задницу молодому преподавателю, то есть глубоко, но не в ту, что нужно. Но, чего скрывать, задница отменная, грех не заглядеться. Так близко, лишь руку протяни, ну а что там по уважению и собственному обещанию не тянуться ко всему тому, что аппетитно выглядит? Главное — не палиться и всё отрицать. Джисон подергивает головой, ерзая на стуле, и едва ли сдерживает хныканье, ведь уже добрые пятнадцать минут пары ушли в ебеня из-за припизднутых на всю голову одногруппников и вообще незнакомых лиц с других направлений, что так и норовят нарваться на кулак из-за довольно личных вопросов. Как же эти фигулины шалашовские любят залезть в трусы к почти незнакомым, красивым, а главное, уже занятым преподавателям… И как же хорошо, что Хенджин не умел и не умеет читать мысли, а то на одну проблемку у Хана бы стало больше, ведь Хван уже неоднократно поднимал тему о том, что, мол: «Джисон, прекрати буянить. Хотеть выколоть глаза всем, кто на меня якобы неправильно посмотрит, лучше не хотеть». Естественно, старший заботится о нем, но разве ж он сам виноват в том, что у него всё вскипает внутри, как только он слышит шепотки высшего ранга пошлости о его любимом? О, это Хенджин ещё тогда не знал, что Хан совсем не против отрезать им языки и заштопать рты, чтобы даже не смели трепетаться о том, как, что, сколько и в каких позах они бы сделали с Хенджином. И как же хорошо, что это уже пройденный этап, где ни одни глаза и рот не пострадали. Мысли о «связать, разделать, расчленить» канули в лету благодаря Хенджину и собственным стараниям, но всё же больше Хенджину. Да, агрессия к офигевшим студентам полностью не ушла, но, по крайней мере, теперь им не нужно бояться возвращаться домой с гулянок поздно ночью, всё время озираясь и боясь наткнуться взглядом на поджидающего их Джисона за углом. Но, в принципе, Хенджин его и так знает, как облупленного, поэтому тут даже ванговать не надо, чтобы знать, о чем думает сейчас эта светлая голова, пока рот терпеливо отвечает на не прекращающие расти вопросы и, как всегда, не по теме. Неоднократно застававший его зареванного, с избитыми костяшками и завывающего в подушку, после сдерживающий от очередного мордобоя и выяснения отношений, до сих пор не сбежавший от него Хенджин заслуживает награду за смелость и терпение. Потому что вытерпеть на то время такого Джисона не было под силу больше никому. Младший тихо шмыгает носом, что не укрывается от чуткого слуха Хвана, что тут же разворачивается якобы за распечаткой лекций, но это лишь предлог. Хенджин, всегда тонко чувствующий его настроение, тянется к сложенным на скрепленных бумагах ладошкам, заглядывая с беспокойством в глаза напротив, что тут же стыдливо опускаются. Джисон не хочет ставить блондина в неловкое положение своим нытьем ещё и во время пары, когда на них глазеют сверх шестидесяти студентов, но в самом деле, не говорить же ему о том, что его уже порядком заебали вопросы присутствующих, всё ещё пытающихся вынюхать, свободен ли его парень. Он протяжно выдыхает, несмело поднимая извиняющийся взгляд на склонившегося над столом преподавателя, шепча беззвучное «я в порядке» и подталкивая распечатанный на сегодня материал, тем самым прося начинать лекцию. Безмолвная просьба не продолжать вопрос-ответ со студентами, ведь Джисон, как никто другой, знает, что Хенджину эти листы с кучей текста вовсе не нужны. Хван на секунду позволяет себе прикрыть глаза, чтобы настроиться на нужный лад, но как же ему хочется обнять этого неусидчивого воробушка и успокоить бушующие в этой юной голове мысли, которые заполонили едва ли не весь простор. Да, он не может заставить не думать Джисона о распоясавшихся не в том направлении студентов, но он может заверить, что ему всё равно на чужие потуги. Хотя заставить-то Хенджин может, но тут многовато свидетелей, а устраивать горячее представление и заставлять капать слюной далеко не невинных студентов он не горит желанием. — На вопросы, касающиеся лекции, я отвечу в конце, а сейчас продолжаем тему, которую не закончили на предыдущей паре, — Хван оставляет проигнорированным всеобщий вздох, но облегченный выдох сидящего за спиной парня в разы важнее. — Знаю, что вы на предыдущей практике славно потрудились над созданием своих собственных художественных произведений, поэтому мой следующий вопрос звучит так: все из присутствующих здесь использовали в своих историях нечто одинаковое, при этом не получив за это нагоняй. Что это? Руки студентов взмывают вверх одна за другой и, пожалуй, за что Хенджин больше всего обожает свою работу, так это за смышленых и открытых к дискуссиям студентов. Правда сейчас те не пытаются выкрикивать ответы и перебивать друг друга, как это было на его первой паре, когда каждый хотел показать себя с лучшей стороны и понравиться новому преподавателю. Он рад, что они теперь не боятся ошибаться. — Интересные предположения, но ни сюжет, ни одинаковый жанр, ни развитие драмы не являются правильным ответом. Согласитесь, ведь даже если взять за жанр, к примеру, комедию, то происходящее в ней будет выстроено по-разному. Да, у вас есть цель — довести читателя до смеха, но кто-то использует стилистические приёмы в сторону высмеивания чего-то или кого-то, кто-то яростно скачет на создании абсурдной ситуации, а кто-то наливает несовершеннолетним героям вина и ждёт, пока они сами поведут своего автора туда, где все надрывают животы от смеха. По мере написания прибавляются и другие жанры. Ведь в комедию можно добавить элементы ужасов, минималистическую драму и даже фантастику, но при этом комедия останется комедией, потому что это то, что вы брали за основу. У вас нет цели написать историю по одному жанру, потому что во время прочтения вы понимаете, что там гораздо больше того, чего вы не планировали изначально. Почему так происходит? Вы стремитесь добавить больше пикантности, больше недоговоренности для подогрева интереса, вы не вытягиваете историю лишь за счёт создания смешных и неловких ситуаций. — А нам на первом курсе говорили, что если это истинная комедия, то там не должны присутствовать другие жанры. — А чего вы не спросили, может быть тот, кто это говорил, имел ввиду сборник анекдотов? — Хенджин складывает руки на груди, наклоняя голову в сторону. — Истинная комедия? Впервые слышу. Не просветите? — Это книга, которая состоит из одних «ха-ха-ха» и в конце обязательно на страниц десять минимум слова благодарности тем, кто вдохновил автора на создание этого шедевра. Аудиторию наполняет всеобщий смех вмиг повеселевших студентов. Пожалуй, только у Хвана на парах они могут смеяться в восемь утра. Ляпни кто-нибудь подобное на паре у кого-то другого, и все бы дружно ржали уже по дороге в кабинет декана. Пары они срывают, видите ли. Хенджин не сдерживает смешок, бросая быстрый взгляд на находящегося за его спиной Джисона, который хихикает, прикрывая ладошкой рот. Какая прелесть. — Это всё, конечно, весело, но давайте вернемся к сегодняшней теме. Какие ещё есть идеи? — блондин опирается бедрами о находящийся позади стол. — Без этого не может быть написано буквально ничего. — Это… образ? Все взгляды находившихся в аудитории устремляются к Джисону, что так легко завоевал место за рабочим столом всеми любимого преподавателя. А их так и давит жаба, что не кто-то из них, а именно он. У него свои привилегии, пусть выкусят. Это не делает его более надменным, ведь даже несмотря на отношения с Хенджином, тот остаётся справедливым ко всем и не ищет себе любимчиков. Здесь все на равных условиях. Хенджин не сдерживает едва заметной улыбки и уже в который раз чувствует гордость за Джисона, который ещё каких-то восемь месяцев назад хуи пинал и ссорился с каждой бешеной собакой, называющей себя преподавателем. В гробу он видал таких преподов. Хан понимает, правда, понимает, что деньги всем нужны, но говорить едва ли не прямым текстом: «мне не нужны твои знания, ведь даже самый тупой получит более высокий балл, чем ты, потому что ты единственный не заплатил» уже верх наглости. Но коррупция — это то, что было всегда, ведь более обеспеченный может позволить себе положить несколько купюр в конверт и не париться, а тот, кто усердно учил, не покладая рук и забивая на сон, всегда будет плестись сзади. И где тут справедливость? С тех пор, как Хван пришёл в их универ, всё стало гораздо прозрачнее, и многие показали свои истинные лица. Большая часть любивших легкие деньги отсеялась, так как внезапно нагрянула проверка. Прижимали всех без исключения. Единственный Хенджин не попал под раздачу на правах новенького, ну и, может быть, немного потому, что это он и нажаловался своему очень хорошему другу о том, как здесь прессуют довольно умных студентов и как лижут зад раздолбаям, но с денежкой в кармане. — Верно, Джисон, — Хенджин разворачивается боком к смотрящему на него студенту и задерживает взгляд на оголившемся плече. Соблазнительно и провокационно, если вспомнить, что это его футболка, в которой Джисон любит щеголять по дому и которую Хенджин вчера забросил в корзину для стирки, если ему не изменяет память. Не время залипать. Он вообще-то взрослый и умеющий держать себя в руках мужчина, умеющий не поддаваться на подобные выкрутасы. Ну, если это не выкрутасы Джисона, конечно. Он ему это ещё припомнит. — Образ — это всегда сходство. Он порождается двумя элементами. Нельзя что-то изобрести без предыдущего опыта, как и нельзя придумать что-то, не увидев или не услышав этого. Человек не может изобрести цвет, которого он не видел. Пусть он смешает несколько, но они будут теми, о которых он знает или какие он видел. — А это было как-то доказано? — А давайте проведём эксперимент, и вы на собственном примере убедитесь, что это невозможно. К следующей паре придумайте то, чего вы никогда не видели и о чём вы никогда не слышали, тогда вы меня, так и быть, убедите. Люди пишут о том, о чём знают, либо же они сначала изучают то, что знают другие люди, и уже тогда пишут. Я вот люблю пить по утрам чай с одним фруктом. Он желтый, его обычно разрезают или выдавливают, ну или посыпают сахаром, но это не делает его менее кислым. Видите сколько нам нужно предыдущего опыта, чтобы слюнки выделились? Ваш мозг четко формирует образ лимона и раздразнивает ваши рецепторы. Если бы вы его никогда не пробовали, вы бы не стали сейчас морщиться при воспоминании о нём, верно? Это всё можно объяснить проще. Если бы я обматерил вас сейчас на французском, для вас это был бы просто набор слов. Вы должны понять, что если у вас не было предыдущего опыта в изучении этого языка, то ругай или угрожай вам кто на незнакомом для вас языке, вы бы даже не поняли этого, потому что у вас нет этих знаний. Хенджина радует, что он видит понимающие и заинтересованные глаза студентов. К нему не раз обращались за тем, чтобы он пояснил простыми словами материал за других преподов, так как те просто отфыркивались от «тупых» учащихся. В чём проблема подавать материал так, чтобы его понимали с первого раза? — Когда вас дома зовут ужинать, побежите ли вы на стадион? Вы знаете, какое значение это имеет. Предыдущий опыт диктует вам дальнейшие действия. Если вас зовут кушать, вы не пойдете к соседу в шахматы играть. Исходя из этой схемы, сначала у нас включается интеллект, а потом эмоции. Эмоциональное и интеллектуальное существуют вместе. Какие-то события у нас связаны с разными цветами. К примеру, страсть, полыхающая между двумя возлюбленными… — Хенджин одобрительно хмыкает на расширенные глаза студентов, которые, похоже, не ожидали чего-то подобного посреди пары. — Не думаю, что вы представляли фингалетовый или зеленый. Так вот, я к тому, что образ проявляется в момент восприятия. Слово может возбудить любую сенсорику. Будь то обонятельный, вкусовой или же звуковой образы. Кстати, вы уже видели семинары? Первый уже на этой неделе. А, ну да. Где мы, а где среда? Всё будет искаться во вторник поздно ночью. В аудитории поднимается гул не совсем довольных студентов, просящих о том, чтобы именно Хван вёл и семинары тоже, на что он только разводит руками. Безусловно, ему приятно слышать то, что он прекрасный и очень умный преподаватель, но он не может вести у них все пары и потакать всем хотелкам. Что ж… Хенджин направляется к окну, чтобы якобы впустить в помещение воздух, и, убедившись, что за ним все пристально наблюдают, как бы случайно шлёпается на пол. Реакция студентов не заставляет себя ждать, и сидевшие на первых рядах подрываются к нему, чтобы помочь подняться, пока некоторые пребывают в ступоре, а другие перешептываются и переживают, не ушибся ли он. Хенджин скашивает взгляд к своему рабочему месту, сканируя опешившего и слегка взволнованного Джисона, что нервно грыз губу и наверняка дрыгал ногами. Хван поднимается с помощью подоспевших к нему студентов, оттряхивая брюки от несуществующей пыли, и как ни в чём не бывало, возвращается к своему столу, быстро подмигивая Джисону, тем самым заверяя в том, что он не пострадал. — Сначала всегда срабатывает интеллект, и только потом эмоции. Но порою этот промежуток между этими двумя настолько мал и короток, что мы не успеваем проследить и заметить интеллект. Вы понимаете в чём он проявлялся только когда эмоции утихли. Вы не сразу распереживались за меня, не так ли? Сначала вы подумали о том, почему я упал и что случилось, после этого поспешили мне помочь и лишь потом распереживались, не расфигачил ли я себе копчик. Пусть это была секунда, но она была. Облегченный вздох вынуждает Хвана улыбнуться, и он спешит заверить студентов, что он в полном порядке. Пожалуй, им ещё никто так наглядно не объяснял материал. Остаток пары они уделяют практической составляющей, так как Хенджин не смог отказать в такой просьбе стремящимся к знаниям студентам. Звонок буквально оглушает, что вынуждает Хвана прерваться и попрощаться с начавшими собираться на следующую пару учащимися. Так медленно и нехотя они ещё никогда не покидали аудиторию. Помещение пустеет. И когда Хенджин уже хочет развернуться к до этого тихо сидящему Джисону… на его плечо опускается рука, как бы заботливо стряхивая несуществующую пыль с рубашки, а лицо непонятно почему вернувшегося студента, находящееся довольно близко к его, рушит все личные границы. Хенджин делает шаг назад, тем самым избегая чересчур близкого контакта и опирается бедрами на стоящий позади стол. — Мистер Хван, Вы точно не ушиблись? Может быть, Вас отвезти домой? Хенджин не успевает ничего ответить, как слышит быстрые шаги и громко захлопнувшуюся входную дверь. Джисон… Тяжко выдыхая и переводя взгляд на, кажется, ещё ближе придвинувшегося студента, Хенджин выставляет ладонь перед собой, тем самым прося отодвинуться. — Спасибо за беспокойство, но не стоит волноваться. Я в порядке и могу добраться домой своими силами. До встречи, — хватая телефон и распечатки лекций, блондин спешит покинуть кабинет, чтобы найти Хана, пока у него не началась пара, но того и след простыл. Хенджин поднимается на третий этаж, направляясь в свой кабинет, чтобы немного передохнуть и набрать Джисона, но как только Хван проходит в кабинет, закрывая за собой дверь, видит, что его драгоценная пропажа восседает на стоящем в углу диване. Хенджин замирает, оглядывая младшего с головы до ног, слегка хмурясь. Джисон опять взялся за своё… — Не хочешь объясниться? — блондин поворачивает ключ, чтобы их никто не побеспокоил, и присаживается возле нахохлившегося младшего. — Не горю желанием, — фыркает Хан, складываясь складным ножиком и дуя губы. — А чем горишь? — улыбается Хенджин на такое детское поведение этого умного, но порой такого капризного ребёнка. — Злобой. Яростной, неистовой, испепеляющей до самых косточек, невообразимой злобой, потому что так вывести меня ещё уметь надо! — размахивает руками Джисон, но с осторожностью, не хотя зацепить Хвана. — Мы это уже обсуждали с тобой, чертёнок. Чужие слова — пустой трёп, пока их хотелки не переходят в действия. И ты это прекрасно знаешь. Почему же это продолжает тебя цеплять? Ты во мне не уверен? — Нет… хён, ты же знаешь, что это не так! Я в тебе уверен больше, чем в себе. — В том-то и беда. В себя кто будет верить? Кто, как не ты, должен верить в то, что ты самый лучший и самый достойный? — Я всё ещё с трудом верю в то, что… — Джисон замолкает, опуская глаза и покусывая нервно губы. — В то, что я настоящий и вообще, как я весь такой прекрасный на тебя взглянул. Тебе не надоело ещё? Я даже закрыл глаза на то, что ты помчался к психологу после моей очередной пары, чтобы он доказал тебе что? Что в тебя тоже может кто-то влюбиться? Кто-то настоящий? — Не просто кто-то, на секундочку, а самый добрый, красивый, сексуальный… — Ещё сотни комплиментов упускай, — Хенджин машет рукой на разогнавшегося младшего, который готов восхвалять его по сто раз на дню. — Не перебивай! — шикает на него Хан, вытирая слегка вспотевшие ладошки о джинсы. — А то что? — Хенджин наклоняет голову вбок, складывая в замок руки под подбородком. — А то… а то я как… — Ну? — Ну не издевайся? — Кто? Я? Так ты сам начал, — разводит руками Хван, смотря прямо в глаза Джисону, что не спешит разрывать контакт. — Каждый наш такой разговор заканчивается одинаково, потому что один очень вредный ревнующий мальчик после глотает слёзы, когда в очередной раз не может убедить меня в том, что он, на минутку, не самый лучший, что есть намного красивее и умнее его, и что как такой, как я, посмел вообще однажды хорошо к нему отнестись, и, о Боже, храни тот день в моих воспоминаниях, когда он сказал мне, что я его возненавижу за то, что он посмел осквернить моё хорошее к нему отношение поспешной дрочкой в уборной и… Джисон, краснея и подрываясь с дивана, прислоняет ладошку к говорливым губам, дрожа и отводя взгляд от пронизывающих глаз напротив. — Хенджин, почему ты такой… — на глаза наворачиваются слёзы от осознания, что ему так сильно повезло повстречать такого человека, как Хван. И пусть тот твердит, что это он счастливчик, что обрёл такого с первого взгляда непослушного со своими приколдосами студента. На ладонь обрушиваются невесомые поцелуи, пока слёзы продолжают течь по щекам, а и так уже дрожащая рука бессильно опускается вниз, открывая вид на манящие пухлые губы Хенджина. Заботливые руки старшего проходятся по подрагивающей спине, поднимаясь пальцами к влажным ресницам, утирая соль, льющуюся с глаз. — Какой я… я уже много раз слышал и о твоём: «я отхапал себе такого парня, выкусите, сучки» тоже, но о том, как мне повезло с тобой ни слова, — Хван берёт младшего за руки, до этого сцепленные на коленках и поочередно целует. — Это называется повезло? Свалилось же тебе несчастье… — всхлипывает Хан, но руки не вырывает. Наслаждается. — В слове счастье там «не» лишнее, ты, третий курс филологического, мало я тебя учил. Джисон шмыгает носом, смотря глазами-бусинками в такие родные и наполненные любовью глаза напротив, что тут же становится совестно за очередную мини-истерику, потому что он вроде как и не хотел качать права и тем более не хотел заставлять Хенджина чувствовать себя неловко. А по итогу неловко за себя. Да, он скалил зубы каждый раз на убого подкатывающих к Хвану студентов. Да, он косо смотрел на преподов, которые не против были пропустить несколько бокалов вина в дорогом ресторане с молодым красивым преподавателем и чудом оказаться у него в постели, дабы «посмотреть на цвет простыней». Да, он сбивал костяшки в кровь, едва ли заслышав перешептывания о его мужчине. Но он никогда не сомневался в нём. Он никогда не сомневался в Хенджине. Хан тянет руки, обнимая старшего за шею, не в силах оторвать взгляд от глаз напротив. Он прекрасно знает этот взгляд, но не то, что за ним скрывается. Есть в нём нечто потустороннее, демоническое, пока ещё неизведанное, оттого и завлекающее, манящее, заставляющее желать копнуть лапой поглубже. А там что-то, бьющее фонтаном. Сильно и наотмашь, что сбивает с ног. Там то, что за железным терпением Хенджина скрывается. Там что-то, что сильным потоком жаждет вырваться на волю, просящее хоть на секунду ослабить контроль. Джисон, повинуясь внутреннему порыву и слушая своё сердце, седлает Хенджина, удобно устраиваясь на коленях и обнимая руками за шею, облизывает губы. Он забивает на мозг, сигналящий о том, что сейчас не время и не место, но разве может быть время лучше, чем каждая проведенная вместе с Хенджином минута наедине? Хенджин, затаившись, выжидает, что же Джисон выкинет ещё, ведь он обычно смелый мальчик и не боится показывать себя даже не с самых лучших сторон. Хван томно выдыхает от резко возникшей близости не совсем там, где полагается, но его это сейчас мало волнует, особенно когда губы Джисона в нескольких сантиметрах от его. — Прокатимся с экстримом? — усмехается Хан и впивается в приоткрытые сладкие губы старшего, что довольно мычит, устраивая руки на талии. Так, блять. — Ты опять спиздил мой шоколад? — Что значит спиздил? Я вежливо одолжил! — протестует Хенджин и притягивает обратно взбрыкнувшего на ровном месте Джисона. — И всё? Я что, даже по губам не получу? — возмущается Хан, недоуменно моргая. — Всё ещё можешь получить по заднице, — хмыкает блондин, прижимая неусидчивого младшего к себе. — Ну так и чего ты ждёшь? У меня пара через пятнадцать минут! — А меня это не колышет. Ты сам сюда зашёл без спроса и накинулся на меня. — Я? Накинулся? Да я всю пару только и думал о том, как не залипать на твои губы, которые так и хочется искусать, а потом… так, ладно. Сил не было смотреть на тебя на паре, пока ты разжевывал им материал. Хорошо, что спиной хоть ко мне стоял, я хоть успел на твою задницу насмотреться. Ай! — взвизгивает Джисон, смотря большими глазами на вмиг посерьёзневшего Хенджина, что секунду назад огрел его ладонью по мягкому месту. — Ещё что-то желаешь сказать? Хочешь — вперёд, и твой прекрасный голосок услышат все. Это запросто устроить. А зная, как ты умеешь держать рот на замке… — Понял я, понял, молчу, — Хан прикусывает губу, смотря из-под ресниц на вмиг преобразившегося Хенджина. Это оно? Обычно мягкий, рассудительный и до одури нежный с ним старший, сейчас довольно грубо сжимает его половинки, толкаясь сквозь несколько слоев одежды, тем самым имитируя секс, заставляя Хана трепетать и сдерживать рвущиеся изнутри стоны. Главное — не спугнуть. И пусть Джисон не любитель грубого секса, но иногда ловить в любимых глазах тёмный огонёк дико его возбуждает. Когда-нибудь он наберётся храбрости и признается Хвану, что специально провоцировал эти вспышки. Тогда Хенджин и признается, что знал об этом, и будет ночи напролёт втрахивать в кровать охрипшего от стонов младшего. Хан довольно мурчит и ластится к отпустившему тормоза блондину, стараясь задобрить и убедиться, что в потемневших глазах нет никакой угрозы. Кажется, буря миновала, но не сказать, что Джисон сильно этому рад. Слишком быстро. Он, как никто другой, знает, как Хенджин умеет держать всё под контролем, порою игнорируя желание отпустить себя ненадолго и элементарно поставить Джисона на колени и грубо оттрахать в рот за его выходки. Но ещё он знает то, что Хенджин никогда не причинит ему вреда. Хенджин просто не может. Он просто не такой. Вот и сейчас Джисон чувствует, как хватка на ягодицах смягчается, а лицо любимого расслабляется, что тут же спешит поцеловать его в висок, безмолвно извиняясь. Но он и не думал злиться! А вот Хенджину стоит хоть иногда. — Ты прости меня, ладно? Я порою могу не замечать, как по-детски себя веду, ревнуя тебя. Но это не потому что я не доверяю тебе, а потому что в себе не уверен, — Джисон устраивает свои ладони на плечах Хвана, массируя те, тем самым прогоняя напряженность. — Мне жаль, что ты не можешь на меня разозлиться и накричать за это, но, правда, лучше бы ты иногда ставил меня на место. — Я привык решать всё словами и через рот, в спокойной обстановке, не повышая голоса. Мне достаточно того, что ты признаёшь, что был не так уж и прав в своих догадках, — Хенджин щелкает младшего по носу, на что тот смеётся. — Ведь на самом деле знаешь, что так, как я смотрю на тебя, больше никогда не смогу посмотреть на кого-то другого. — Знаю, — кивает Хан и потирается носом о щеку старшего и, не удержавшись, оставляет крохотный поцелуй на родинке под глазом. — Надеюсь и ты знаешь, что я тебя очень люблю и никогда бы не подверг твои слова сомнениям. Хенджин утвердительно кивает и, улыбаясь, целует Джисона. Влажно и глубоко, что заставляет младшего шумно выдохнуть в рот и проехаться задницей по вставшему члену Хвана. Горячо, возбуждающе и до одури приятно. Здесь у них ещё не было, не считая той поспешной дрочки в уборной, когда его и застал Хенджин. А какая истерика была! Каждый раз как вспоминает, так и ёжится. Ну, Джисон имел полное право, так как думал, что всё, хана хорошему отношению, а Хенджин просто очень понимающим оказался. И вот до сих пор понимает, каждый день и ночь любя такого его несносного. Джисон прикусывает юркий язык старшего, что порхает во рту, вылизывая нёбо, и до чего же тот сладко стонет, когда Хан его слегка тормозит, потому что слишком горячо и тесно становится в штанах. У него ведь нет сменной одежды, в отличие от Хенджина, у которого всегда припасено в шкафчике несколько рубашек и брюк на всякий случай. — Хён, подожди… — Хан нехотя разрывает поцелуй, на секунду зависая при виде покрасневших влажных губ, и тихонько стонет, ёрзая на уже порядком возбужденном блондине, в глазах которого полыхает приятный согревающий огонёк. — У меня ещё две пары, как я ходить с засохшей спермой буду? Дай раздеться! — Не дам, — ухмыляется Хван, лишь сильнее прижимая вечно ищущую приключения задницу к своему изнывающему члену, откровенно наслаждаясь тем, как Джисон кусает пальцы, чтобы не созвать своими стонами всех интересующихся Хваном студентов. — Будет тебе уроком. Не нужно меня было выводить на эмоции, если ты не готов их принять. Младший согласно мычит, мол, окей, справедливо. Нет, ну а что? Отказываться от секса с любимым мужчиной только потому что у него пара через десять минут у препода, которого он всеми фибрами души ненавидит? Засохшую и стягивающую кожу сперму он ненавидит меньше, а потому больше не рыпается и принимает свою участь мальчика, который всё же кончит в штаны. Если ему позволят. А зная душевную доброту Хвана… ему позволят. — Люблю тебя, — томно шепчет Джисон на ушко Хенджину, прихватывая зубами мочку, тут же ощущая усилившуюся хватку на ягодицах. — И я тебя люблю, — на губах старшего расцветает нежная улыбка, а руки плавно двигаются к тонкой талии, оглаживая и сжимая, вынуждая Джисона буквально вжаться в себя. — Но это не значит, что я позволю тебе визжать резанным поросёнком, когда за дверью ходят люди. — Когда это я визжал? — округляет глаза Хан, не переставая вырисовывать задницей круги на вставшем приличных размеров бугорке разгоряченного и очень сексуального преподавателя. — Каких-то четыре часа назад, когда завалился ко мне в душ, оправдываясь тем, что так быстрее, — довольно хмыкает Хенджин, вылизывая открытую, чуть взмокшую шею младшего. Хан зарывается пальцами в свои волосы, слегка оттягивая, и кусает губы, не позволяя громким стонам прорвать защиту. И ничего ведь не скажешь против, даже не возразишь и не попросишь побыстрее нагнуть его на этом диване, не попросишь не заморачиваться с подготовкой, не прикажешь вытрахать всю душу. Пусть и дико хочется именно сейчас. Резко и без пощады. Но он прекрасно знает, что Хенджин не станет, ведь за дверью снуют люди, а зная себя и свои силы сдерживаться, когда очень хорошо, точнее, их отсутствие, то он и заикаться об этом не смеет. Хотя признаёт, что заслужил хорошей такой порки, чтоб ещё день спокойно на задницу не сесть было. Хенджин с чувством внутреннего приятного волнения наблюдает за уже поплывшим Джисоном, что цепляется не слушающимися пальцами за его плечи и немо шевелит губами, беспрестанно двигая бёдрами. Растворяющегося в ощущениях младшего он видит довольно часто, но здесь он просто не может позволить ему отключиться от внешних факторов и делать всё, что захочется. Хотя кого он обманывает? Ему он может позволить всё. Хан отчетливо ощущает проходящие сквозь тело электрические заряды, заставляющие дрожать и доверительно жаться к горячему телу Хенджина, скрытого под одеждой. Сглатывая быстро скапливающуюся слюну, он проводит влажной ладошкой по груди блондина, так ярко ощущая стук сердца, что так и хочется прижаться губами как можно ближе и одарить поцелуями это большое и такое доброе сердце, всегда понимающее, но жаль, что порою замирающее в волнении от его выходок. Но Джисон обещает, что исправится. Поднимая взгляд, он видит, что глаза любимого смотрят прямо в душу и, словно зная, о чём он думает, ласково целует в уголок губ, успокаивая. Джисон не успевает опомниться, как оказывается подхвачен на руки, а через секунду уже лежит на диване с нависающим над ним старшим, который удобно устроился между его ног, вжимаясь пахом в его. Он готов скулить. Хенджин в любой момент прекрасен, но сейчас он кажется словно не из этого мира. С потемневшим от возбуждения взглядом, припухшими больше обычного влажными губами, с блестящей от выступившего пота шеей, в которую хочется вцепиться и исцеловать до красных отметин, чтобы все знали, что этот мужчина занят. И пусть все, кто разевают рты, лучше дрочат втихую в тёмной комнате, чем пускают слюни, не удосужившись прибрать за собой у всех на виду. Ощущать разливающееся тепло, заползающее даже в самый холодный уголок души, который не хочется никому показывать, очень приятно. Хенджин всегда знает, как доставить удовольствие, знает, когда нужно быстрее, а когда попридержать, чтобы потом было ещё приятнее. И Джисон это обожает. Он каждый день благодарит всех и вся за такого чувственного и потрясающего человека, что появился в его жизни. Ворвавшийся вихрем и без разрешения Хван засел в сердце, наполняя его любовью и нежностью. Джисон, до этого прятавший своё собственное сердце за семью замками с девятизначным кодом, любезно приоткрыл дверцу, позволяя заглянуть, а в итоге оставил там Хенджина навсегда. — И у кого это глаза на мокром месте? — Хенджин опирается на локти, подбираясь ближе к быстро моргающему младшему, старающемуся прогнать несвоевременные слёзы, и оставляет поцелуи на зарумянившихся щечках. — Я просто очень сильно люблю тебя… — шмыгает носом Хан, затягивая старшего в головокружительный поцелуй, от которого сносит крышу обоим, а возобновившиеся толчки стают более ощутимыми и несдержанными. Признаваться, что он не надел бельё, немного неловко, но Хенджин и сам скоро всё увидит, ведь к этому и идёт. — Больше всего на свете? — Хван приподнимается, очерчивая слегка выступающие ребра под задравшейся футболкой. — Больше всего на свете я люблю жаренную курочку, которую ты готовишь, — хихикает Джисон, избегая последовавшей за его словами щекотки. — Хватит, хватит! Хенджин, прекращая пытать смеющегося Хана, тянет футболку вверх, оголяя поджавшийся живот и открывая себе вид на покрасневшие вставшие соски. Тихий вздох тонет в закрывающей ладошке рот, когда Хван зажимает чувствительный комочек между губ, с удовольствием наблюдая за мечущимся и выгибающимся навстречу Джисоном, что зарывается пальцами в блондинистые волосы, слегка оттягивая, что так сильно нравится старшему. Он поочередно прикусывает чувствительные бусины, сразу же зализывая следы, будто извиняясь, чтобы потом едва ощутимо сжать их между пальцами и усмехнуться на несдержанный стон снизу. Младший просто не может молчать. Что и требовалось доказать. Глаза Джисона блестят от восторга и, может быть, слегка слезятся от того, что он так внезапно и не успев осознать, спустил в штаны, в которых ему ещё торчать целых четыре часа. И по чьей любви это случилось? — Хенджин, я это… — Хан замолкает, видя приподнятую в вопросе бровь, но так и не рискует сказать, что его так легко довести до пика, будто бы Хенджин и так этого не знает. Пусть лучше сам всё увидит. — Ты правда считаешь, что я не знаю, как ты выглядишь во время оргазма? — Хван спускается поцелуями по напрягшемуся прессу и оглаживает большими пальцами резинку спортивных штанов, замечая, что уши Джисона становятся ещё более красными. Младший, терзая зубами губу, решает промолчать, но в следующую секунду ахает, когда Хенджин, не церемонясь, стаскивает с него штаны до самых щиколоток, бросая вещь куда-то на пол. Взметнувшиеся вверх брови заставляют Хана стыдливо простонать и откинуться на диван, чтобы не видеть заинтересованного взгляда старшего, который, наклонив голову вбок, наблюдал за хнычущим от смущения Джисоном, что сжимал колени, не совсем понимая, что этим только прижимает Хенджина к себе. — Как интересно… — Хван размазывает сперму по прессу зажмурившегося от секундной неловкости Джисона, что скоро снова начнёт ныть о том, как ему будет неприятно ходить в таком виде. — Ты так спешил быстрее принять со мной душ, чтобы не опоздать ко мне на пару, что даже забыл надеть бельё? — Ну забыл, ну подумаешь, я что, специально что ли? — лучшая защита — это нападение. Правда, Хенджин хрен поверит в это, но ему и не впервые проглатывать его выкрутасы. — А если я так забуду надеть то, что полагается, и приду завтра в таком виде и буду блистать перед всеми? — Это другое. На тебя смотрят. Тебя хотят. — А я хочу тебя. Вопрос исчерпан? — Хенджин проводит несколько раз по готовому к второму заходу члену младшего, в другой руке сжимая свой сквозь ткань брюк. — На время заморожен, — Хан поддается навстречу, толкаясь в горячую ладошку, что так правильно и крепко обхватывает его. Всё как он любит. Джисон старается сдерживаться, правда, старается, но как же не хочется зажимать себе рот руками, когда хочется взять в этот самый рот до сих пор непонятно какого чёрта скрытый под одеждой член Хвана и довести его до сумасшедшего оргазма, которого тот ещё никогда не испытывал. И он обязательно воплотит эту идею в жизнь, даже если Хенджина долго придётся уговаривать. — Хён, мне тот придурок до самого экзамена не закроет пересдачу, если я хоть на минуту опоздаю, — канючит Джисон, побуждая Хенджина к действиям, и бросает быстрый взгляд на висящие на стене часы. — Так у вас же сейчас лекция. — Он на лекциях тоже ставит пропуски. Его не ебёт, что у кого-то была уважительная причина опоздать. — Скажешь, что я тебя задержал, он не станет придираться, — пожимает плечами Хван, но делает в голове пометку разобраться с придурком, который не принимает пересдачи до самого экзамена. Хенджин поднимается, не разрывая зрительного контакта с Джисоном, которому тот так важен, и возвращается уже со смазкой в руках. — Только давай без подготовки, ладно? — Хан строит умоляющие глаза и едва ли руки в просящем жесте не складывает, так как переживания о предстоящей паре всё ещё не отпускают. — Я растянут. У нас несколько часов назад был секс. И не ты ли хотел, чтобы я не был слишком шумным? Хенджин даёт себе секунду на размышления и, поддаваясь уговору, согласно кивает. Джисон не умеет быть тихим. Это факт, который был неоднократно доказан, и Хван, будучи старшим и более мудрым, осознаёт все риски, но Джисон так пыхтит над тем, чтобы доказать, что он будет тих, как мышка, видимо, не зная, как она может пищать, если наступить ей на хвост. Он, конечно же, этого не делал. Выдавливая немного смазки себе на ладонь, Хенджин чуть приспускает брюки с бельём, хорошенько смазывая член, после чего притягивает младшего к себе за бёдра, что пихает себе пальцы в рот, почти давясь. Он не знает, эта картина его больше возбуждает или смешит, но в любом случае, Джисон очень старается. Хван приставляет головку к расслабленному колечку мышц и аккуратно толкается, не сводя пристального взгляда с младшего, что довольно закатывает глаза и порывается вытащить пальцы, но лишь сильнее прикусывает. Слюна течёт по подбородку, которую Хенджин заботливо вытирает и, входя на всю длину, резко вытаскивает пальцы изо рта Джисона, сразу же целуя. Хан цепляется за плечи, обнимая Хенджина ногами и скрещивая их, подмахивает бедрами навстречу. Он уже кончил, а вот старший всё это время ждал, хотя и был возбуждён не меньше его самого. Когда-нибудь железная выдержка Хвана даст сбой, в чём Джисон ни капли не сомневается, и уж тогда… он выдерет его так, что… но это будет когда-нибудь потом. А сейчас размашистые и точные толчки бьют точно в цель, задевая ту самую сладкую точку, от которой Хан сходит с ума, мыча в рот Хенджина и случайно прикусывая язык. Глаза слезятся, ноги дрожат, а за дверью слышаться голоса проходящих мимо студентов, что только распаляет младшего. Хенджин любуется открывающейся ему картиной и с громким чмоком разрывает поцелуй. Замечает, как Джисон тянется снова, но бессильно падает обратно на диван, в отместку сжимаясь, что заставляет Хвана тихо прорычать и с силой сжать ягодицы младшего. В этот раз Хан от неожиданности не успевает закрыть рот, глаза сразу же округляются в испуге, а неразборчивый шёпот на ухо заставляет мурашек расползтись по всему телу. — Ты меня что, материшь на французском? — Нет, говорю о том, что дома тебя ждёт кляп и шумомер. Джисон угукает, принимая своё наказание и уже мысленно начиная к нему готовиться, ведь знает, что Хенджин не шутит. Губы опаляет горячее дыхание, и Хан спешит урвать ещё один поцелуй, так любезно предложенный ему Хенджином, который без слов даёт понять, что не злится. Темп растёт, Джисон впивается ногтями в спину, комкая рубашку, и всеми силами пытается не закрывать глаза, ведь видеть любимого на пике наслаждения — ещё то удовольствие. Да и он понимает, что собственное не за горами, когда старший ладонью обхватывает истекающий предэякулятом член, размашисто проводя по нему вверх-вниз, уделяя больше всего внимания головке. Младший немо кричит, захлёбываясь в эйфории, когда чувствует пульсирующий член и разливающуюся теплоту внутри, и кончает следом, прикусывая ключицу Хвана. Хенджин прижимает взбудораженного Джисона к себе, успокаивающе поглаживая по голове и целуя в висок, медленно выходя и используя салфетки, аккуратно всё вытирает, помогая Хану привести себя в порядок. Вот всегда он так. Внимательный и заботливый. Что может быть лучше? — Я уже говорил что люблю тебя? — Джисон укладывает голову на плечо Хенджина и смотрит довольными глазами в давно родные. — Где-то несколько тысяч раз после нашего знакомства, — улыбается Хван, предчувствуя очередной выкидон младшего, что хочет избежать очередную пару с ненавистным преподавателем. — То есть ты не считал? — То есть я не считал, а что, желаешь предъявить мне какие-то претензии? Я как-то вчера проходил мимо секс-шопа, и мне на глаза попалась одна интересная вещица… — А знаешь, это вовсе не грех, что ты не считал… — Джисон покусывает губы и тянется прикрыть руками заинтересованно вздернувшийся член, что не остаётся без внимания Хенджина, который кидает в него чистую одежду и пакостливо ухмыляется. — Одевайся и марш на пару, а я заботливо буду ждать тебя дома. И не думай о том, что тебе сегодня светит курочка, — Хван щёлкает ключом, убеждаясь, что младший оделся и стоял уже переминаясь с ноги на ногу. — Можно ещё один поцелуйчик, ведь похоже, что и он мне сегодня тоже больше не светит, да? — Джисон дарит свою самую обворожительную улыбку от которой слепит глаза и Хенджин, улыбаясь, мотает головой, но дарит быстрый, согревающий сердце поцелуй. — Я подумаю, — Хван шлепает младшего по бедру, открывая дверь и выглядывая наружу, понимая, что звонок давно прозвенел и коридоры опустели. — Я тут подумал… разрешаю сегодня прогулять пары. — Господин Хван, а Вы, оказывается, плохой мальчик, — хихикает Джисон, заталкивая Хенджина обратно в кабинет и благодарно целуя.