Просто будь рядом

Арсений не знает, когда первый раз его сердце отозвалось на смех Шаста. Если бы знал, то, пожалуй, вернулся бы к тому моменту и хотя бы постарался его успокоить. Заткнуть. Задушить на корню. Но Арсений не знает. Возможно, это произошло еще при первой встрече, когда к ним ввалилась воронежская компания во главе со Стасом, или же на одном из первых, пилотных моторов, когда Антон в порыве смеха или поиске поддержки уткнулся головой ему в грудь. А может много позже — в красной комнате. Боже, что же они творили, конечно. Воспоминания вызывают улыбку, но вместе с тем и едкую, словно кислоты налили, боль в сердце. Теперь Питер не приносит облегчения. Арсению безумно одиноко от каждого дня без съемок, от каждого дня разлуки, и он даже сначала — вот глупый — не понимает, что это. Почему без привычного: «Арс», — так плохо. Почему без рук, хватающих за запястья, хотя даже в рамках игры это совсем не обязательно, так тоскливо. Почему без Шаста всё кажется абсолютно неправильным и тусклым, каким-то серым. А когда понимает, что это влюбленность — его ломает. Перемалывает, будто в мясорубке вместе с костями и всеми нервными окончаниями наживую, ведь, что делать — не понимает. Как быть, как работать, как не разрушить все то, что они только создали. Но Арсений — хороший актер. И он играет. Играет безразличие, играет в дружбу, играет в радость за Антона, когда тот приводит свою девушку или кто она там, правда, очевидно, актер из него все-таки так себе и играет он слишком паршиво, ведь все вокруг замечают очевидное. Все, кроме Антона, и Арсений считает, что этого достаточно, что он справляется. Справляется день, месяц, два, полгода, а там и год уже не за горами. С каждым днем однако, все больше Арсений уверяется, что глупая сердечная мышца бьется только ради этого смеха, ради искрящихся глаз, ради низкого, но уже такого привычного голоса. Ради Антона. И это даже входит в привычку. Антон же точно знает, когда ебонькнуло в первый раз. С самой первой встречи, с самого первого рукопожатия, с первого взгляда глаза в глаза. Голубые радужки смотрели с легким недоверием, но с искренней дружелюбностью. А потом пошло поехало: репетиции, первые пилоты, первые моторы — закружилось, завертелось, думать стало особо некогда, но Арсений его головы точно не покидал с первой встречи. Антон — не Арсений. Он и так долго терпит, долго ждет, занимается проектами и в целом не до того, но и вечно так продолжаться же не может. Последней каплей становится, когда он попытавшись в отношения с девушкой, понимает окончательно — не то. Лучше никак, чем без Арсения. Но с какой стороны к нему подойти, Антон не знает. Да и не уверен, что это нужно самому Арсению, ведь по нему хрен разберешь: играет или нет, смотрит восхищенно, или Антону это только кажется. Он долго бегает за Арсением с разговором, но то их прерывают, то сам Арс, будто поняв, к чему Антон может свернуть разговор, убегает. Антон жалуется Димке, и Дима уверяет: да ты только посмотри, как он на тебя смотрит. Антон — не Арсений. Он играть умеет только на сцене, но не в реальной жизни. И терпением не отличается, если что-то все же решил. Поэтому подлавливает Арсения в пустом коридоре и затаскивает в какую-то коморку. — Антон, ну что за игры? — Арсений старается звучать грозно, но Антон, за столько лет уже полностью изучивший поведение коллеги, слышит, как голос грозится сорваться на высокие, нервные нотки. — Арс, давай без всяких увиливаний, — Антон подходит совсем близко, прижимая Арсения к стене и упираясь руками по обе стороны от него, отрезая пути к отступлению. — Я тебе кое-что скажу, а ты после можешь мне врезать, и мы забудем об это разговоре или… В общем, по ходу разберемся. Арсений прячет взгляд, но свое быстро бьющееся сердце спрятать не может. Антон настолько близко, что кажется, будто он его тоже слышит, но это бред конечно. На всякий случай, Арсений еще больше вжимается в наверняка пыльную стену, пытаясь чуть увеличить расстояние между ними, но это не особо помогает. — В общем, знаешь, — начинает Антон, — я даже репетировал речь, но потом понял, что это тупо, импровизатор я или кто? — коротко усмехается. — Ты мне нравишься, Арсений Попов, пиздец как нравишься с самой первой встречи. Да, я влюблен в тебя, как мальчишка… — Антон… — Арсений хочет его перебить, но Антон просто качает головой, давая понять, что не закончил. — В твой смех, в твои глаза, твои шутки и мысли, в твое тело и душу, и да, я знаю, что стоило сказать все это раньше, но думаю ты со мной согласишься — нам всем было не до того, а время летело так быстро, но сейчас я больше не могу держать это в себе. Я влюблен в тебя, возможно даже люблю. Вот… Можешь меня ударить, и больше мы никогда об этом не заговорим, обещаю, что буду держать себя в руках и все такое, но… Что именно «но» Антон договорить не успевает, потому что его затыкают самым настоящим поцелуем. Он настолько опешивает, что даже не сразу соображает, кто его целует, хотя в каморке, очевидно, никого кроме них с Арсением нет. От поцелуя в груди расползается мягкое приятное тепло, и когда Антон, очнувшись, наконец, выдыхает в губы Арсению и прижимает его к стене, вызывая тихий стон, толкается внутрь жаркого рта языком, все становится неважно. Мир сужается до этой пыльной каморки, где они целуются до нехватки кислорода, оба так долго ждавшие, изголодавшиеся друг по другу, они еще долго будут это наверстывать.