Война внутри меня

Вот стоит мужчина

На дне пропасти, сотворенной им же.

Все еще обливающееся пóтом от спешки,

Его тело напряжено,

Его руки, они дрожат.

О, это, это мужчина, мальчик мой.

Никогда не оставляй меня.

Моя война окончена,

Стань моим укрытием от бури.

Моя война окончена.

Я печальный мальчишка.

SYML - the war

— Война внутри меня, Микаса. Она никуда не делась. Она ушла только внешне, а внутри до сих пор пожирает и уничтожает остатки здравого смысла. Это всё мысли, воспоминания и... cожаления. Да, неожиданно, правда? Слышать, что капитан Леви вообще о чем-то жалеет. Жалеет. Раньше это чувство притуплялось рутиной - видеть смерти регулярно, убивать самому. Беспощадно. Потому что так надо. Потому что раздавят тебя, если не будешь давить сам. Да и юнцам вроде вас нужно было слово. Нужно было слышать от сильнейшего воина человечества то, что заставит идти вперед. Поэтому я всегда говорил, что на войне нет места сожалениям, и сам старался в это уверовать. Получалось. Некогда было думать иначе. А сейчас мыслей хоть жопой жуй. Днём удаётся их сдерживать, работой, как раньше. А ночью они хватают за горло. И я бьюсь в агонии. Перед глазами проносятся все, как назло, самые паршивые воспоминания. Кровь фонтаном. Кишки, которые в конвульсии пытается подобрать один из моих подчинённых и запихать обратно. Трос, перерезавший глотку ещё совсем молодой девушки, которой надо было выйти замуж, выбирать цвет занавесок и носить красивые платья, вместо того чтобы резать плоть и натирать себе всё, что только можно, военной амуницией. Взрывная волна, разрывающая на куски тех, кто оказался в эпицентре. И горящая надежда, угасающая на смертном одре. А ты остаешься в живых. Ты вынужден пересказывать всё, что видел, приукрашивая, чтобы не свести с ума, их родителям и любимым. Чертовой военной верхушке, которая будто с извращённым удовольствием выслушивает про неудачи разведкорпуса. Со смаком. Ублюдки. Оньянкопон предлагал выписать таблетки. Подсесть на эту дрянь дабы облегчить страдания. Вот только, кажется, это моё наказание - за все жизни, которые я отнял. И черта с два я спущу это себе. Леви стряхивает с догорающей сигареты пепел , который так и норовит упасть на штаны, что вызывает на лице мужчины такое привычное брезгливое выражение. А затем смотрит. Смотрит, смотрит, смотрит. И молчит. Ждёт ли чего, хотя, зная его, ничего он не ждёт. Просто буравит взглядом, будто это решит проблему. А Микаса не отводит взгляд. Тоже своеобразное наказание и невысказанное любопытство - видеть в его глазах что-то кроме пробирающего до костей холода, безразличия и беспристрастности. Никто из них не знает, сколько времени они играли в переглядки, но Микаса выдаёт: — Мне снится лишь одно - окровавленная голова Эрена в моих руках. Эта кровь, она… тоже не исчезает, не отмывается. Смердит до сих пор, напоминая о том, что я чувствовала в те минуты. Безнадёжность. Отчаяние. Неотвратимость. Это хуже боли. Это затягивающая пустота, я падаю, несусь в пропасть. Медленно так, томно. Будто сама судьба берет меня за подбородок и с извращенным удовольствием шепчет: “Ты виновата в его смерти, и ты несешь ответственность за свой поступок - гори”. И я сгораю, холодным огнем, пробирающим до костей, плавящим внутренности. Я хочу это прекратить, Леви. Что за таблетки? — Не смей об этом думать, отродье. Узнаю - убью сам. Одной смертью больше, одной меньше - хуже не станет. Убью сам, но не позволю глотать эту дрянь. Лучше вкушать естественную боль, Микаса. Ту, что диктует сердце. Мы грешники и гореть нам в аду, который мы не выбирали. Нас просто закинули в эту дыру, мы барахтались в ней, потом нас выплюнули в “новый мир”, пережеванных. Если мы и восстановимся, если вылечимся, то за счет друг друга, а не под действием транквилизаторов. Поняла меня? — Так точно, сэр. — Вот и замечательно. Молчат. Глядят. Думают. Три повседневных действия, для обоих. И тут до нее доходит. — Леви… А что вы имели ввиду, когда говорили “вылечимся за счет друг друга”? Может, ослышалась. Нет, не ослышалась, сказал. Может, вырвалось. Нет, не вырвалось, осознал. — Я не обладаю даром красноречия, Аккерман. И ты это знаешь. Но я прекрасно понимаю это чувство - будто падаешь в пропасть. И последняя капля здравого смысла вопит, что это еще не все. Будто мы все таки, вопреки всем увещеваниям, еще можем спастись. Что мы достойны… счастья. Я не смогу тебе этого объяснить, потому что сам не понимаю исток. Рассуждать я не привык - я действую. И я готов тебе помочь. Пока не знаю как, но готов. Готова ты? Молчит. А чего он ожидал? Что мигом забудет о Йегере и бросится к нему в распростертые объятья? Он даже не сдерживается, фыркает. Дурак старый. И мысли у него дурацкие. И все же лучше, чем те самые мысли. Наконец слышится тихое, но уверенное: — Готова. Помогите мне… Леви. Он сейчас не ослышался? — Чего ревешь, дуреха? — Ничего. Я просто…просто…не привыкла. — К чему не привыкла? — К тому, что… кому-то нужна. — Всю жизнь за Эреном носилась. — Это да, но… но я понимаю, что это ему не нужно было. Я же старалась сделать все, чтобы защитить его, чтобы счастлив он был. А он в это время думал о войне. Не было ему до меня дела, а в конце…в конце… “всхлип” — Черт, терпеть это ненавижу, - досадно шепчет Леви, - иди сюда, бедовая. Микаса пододвигается к нему и роняет голову на мужскую грудь. Нужно успокоиться, он ждет. — Так что в конце? — Я видела его. Он позвал меня к себе. Сказал, чтобы я была счастлива. Чтобы не умерла, чтобы оставила его. Сказал, что соврал тогда что ненавидел. Я это знала. А потом… он обнял меня. Крепко так, дышать стало трудно. Не из за эмоций, он правда показался очень сильным. Мы стояли так… не знаю, сколько. Он никогда так не делал. Я не могла ничего сказать, я не могла даже слезу проронить. Из меня будто выкачали весь воздух, все чувства. Я стала безвольной куклой в его руках. Даром, не свалилась наземь. Потом он ушел. Навсегда. Почему я не ответила? — Жалеешь? — Немного, хотя жалеть не о чем. Я не понимаю, что он хотел этим сказать. Этот вопрос измучил меня, капитан, и я… — Прекрати называть меня капитаном. Ты прекрасно знаешь мое имя. — Хорошо, Л-леви… и я устала, потеряла его смысл. Больше не хочу об этом думать. Я доверяю вам, тоже не могу объяснить, почему. Просто вы первый человек, кто заставил чувствовать себя в безопасности настолько, насколько это было возможно. С вами всегда было спокойно. Будто знаешь, что ничего плохого не случится, пока вы рядом. Я гнала эти мысли прочь, потому что считала их неправильными… неуместными. А потом…Потом все покатилось к чертям. И я больше не хочу стоять на месте. Я хочу дом, хочу хозяйство, сад. Хочу ходить на рынок и покупать продукты. Хочу читать книги. Хочу съездить на Хизуру, они стремительно восстанавливают город. Хочу купить новое платье, ходить к морю. Я хочу жить. Он этого хотел. Я этого хочу. И… не хочу больше быть одной. Хочу не только отдавать, но и получать. Хочу вспомнить детство, когда обо мне заботились. Я не жду вашей милости. Но если вы будете рядом, я буду стараться жить так, как живут люди. — Хорошо. Хорошо, обязательно вспомнишь. Горы конфет и сопливые улюлюканья не обещаю, но… Смейся, смейся, тебе полезно. А сам улыбается в ответ. Не мелкая уже, а сколько же от ребенка внутри осталось. Мало ей от детства удалось ухватить. Рано повзрослела, девочка. Не хватало ему еще батей заделаться… Ладно, пора уходить. — Успокоилась? Идем, я договорюсь насчет осмотра дома. В Гетто закончили пару новостроек. Выглядят надежно.