Прости себя

      Тишина. Как-то чересчур спокойно для того места, в котором Кацуки был всего несколько минут назад. Несколько ли? Он уже и сам не знает, сколько конкретно. Вроде минуты, а длятся бесконечно долго. Ещё немного, и превратятся в вечность, растягиваясь как резинка.       Если так подумать, какое-то знакомое место. Нет, даже не место, а чувство. Словно он уже был тут прежде, и по ощущениям — не раз. Но ему сложно осознать, где он сейчас находится — выглядит так, словно Кацуки утонул в большом облаке или густом тумане. А если так подумать, то и на дым от кострища тоже похоже, или от его собственной причуды. И пахнет так же: гарью и подогретым, на грани с возгоранием нитроглицерином — сладко.       Кацуки взглянул на свои ладони. Ни любой мощности взрывы, ни вырабатываемый его телом нитроглицерин никогда прежде не вредили ему, но сейчас чертовски болела голова. Гудела, как рой пчёл, раскалывалась, словно по ней дрыном раз шесть ударили. Дурацкое чувство. Кацуки ненавидел, когда болит голова, даже думать становилось больно.       — Каччан! — вдруг окликнул знакомый голос.       Кацуки обернулся. И вот он вновь сидит в этой мелководной речке, весь мокрый, с саднящими коленками и ладошками… Нет, он не ребёнок. Он в полугеройском костюме, но чувствует себя маленьким мальчиком, упавшим со злополучного бревна. А в детстве казалось, что оно так высоко над водой. Но на деле до земли дай бог метр был.       — Каччан, ты как? Встать можешь? — к нему тянется маленькая щуплая ручка, а в зелёных глазах столько беспокойства, что аж тошно становится. Тошно от самого себя. — Было бы плохо, если бы ты головой ушибся!       Похоже, что так и случилось, ведь он в который раз видит этот дурацкий сон или видение, Кацуки уже не знает, что это. Он видел его столько раз, что знает наизусть каждый шажок, каждое движение, каждый лучик света и каждую капельку воды. Что это, если не издёвка откуда-то свыше?       Кацуки молчит, не отвечает, даже не двигается. Просто в сотый раз рассматривает веснушчатое личико, лохматые зелёные кудри и большие взволнованные глаза. Как это глупо.       Он давно уже усвоил этот урок, давно попросил прощения у Изуку за всё, что натворил в детстве и юношестве. Но каждый раз, когда Кацуки хочет ответить мальчику и сжать маленькую ладошку в своей, видение обрывается. Что же ему ещё нужно сделать, чтобы это поменять? Пройтись по битому стеклу босиком? Или стерпеть порку розгами? А то вариться в котле на адском пламени звучит слишком романтично. Да даже всё это вкупе вряд ли избавит его от кошмаров, что продолжают сниться по сей день. Глупо.       Вот они, кажется, где-то во дворе, Кацуки со своими друзьями вот-вот побьёт какого-то мальчишку, а дрожащий Изуку преграждает ему путь. Маленький напуганный котёнок, а такой смелый. Тогда ему ещё не хватало сил противостоять Бакуго, поэтому из раза в раз он получал новые ссадины и шишки.       Кацуки сидит на земле, упираясь локтями в собственные колени, и скрещивает ладони вместе. А в его ногах лежит маленькое хрупкое тельце, дрожащее от боли и слёз. Беззащитный и слабый, он всегда таким был. Зато Кацуки всегда был сильным, чем и гордился, кичился. Дурак.       — Оставь уже его, — не сдержался и буркнул Кацуки, хмуря брови. Он смотрел на белобрысого мальчишку — самого себя — снизу вверх, словно его слова имели какой-то вес. Но в столь юном возрасте он ничего не боялся, никого не боялся, это чувство поселилось в его душе долгое время спустя.       — А ты что, его цепной пёс? — хохотнул мальчишка, ставя руки в боки. — Погавкай, может тебя услышит кто-то и прибежит на помощь!       Засранец. В другой ситуации Кацуки хорошенько надрал бы любому зад за такую дерзость в свой адрес, но не сейчас. Сейчас он видит в этом мальчишке себя прежнего — глупого и действительно слабого. Ущербного. Сказал бы ему кто об этом в детстве, так получил бы по лицу. А сейчас Кацуки готов и сам себя кувалдой огреть, да не выйдет.       Он склонился к маленькому Изуку и погладил лохматые кудри ладонью, зарываясь в них всей пятернёй. Но мальчонка только пуще разошёлся слезами, растирая кулачками глаза.       — Слышь, а ты ещё кто такой? Няньчишься с этим ничтожным Деку. Ты что, его мамочка? — прыснул пацан постарше. Кацуки узнает эту форму даже наощупь. Средняя школа сплошь пестрит его не самыми лучшими поступками. Только худшими. — Если ты такой же ничтожный, как и он, то мне нет до тебя дела. Ты мусор, ясно? Отброс!       — Заткнись, — огрызнулся Кацуки тихо, почти неслышно. Изуку так же бормотал себе под нос, когда пытался дать ему отпор.       — А? Что ты там бубнишь, не слышу! Если хочешь позвать помощь, то нужно громче плакать, иначе тебя не заметят!       — Я сказал завались, болван, — сцепив зубы прошипел он и сжал кулаки. Злоба на самого себя медленно копилась в груди, начиная прожигать насквозь. Хотелось наконец проснуться.       — Ты думаешь, что лучше меня? А, Деку?! Всегда смотрел на меня свысока. Да ты просто пыль у дороги. Пыль. У. Дороги, — раздалось со знакомой хрипотцой в голосе. Той самой, когда хотелось разорвать на мелкие кусочки, когда душа так и просила крови, когда кулаки так и чесались съездить по чьему-то лицу. Яростный рокот, почти переходящий на гортанное рычание. Да, он был таким подонком даже в ЮЭй. И правы были те, кто утверждал, что он не станет героем с таким дурным характером. Точно не станет.       Кацуки злился. Злился на самого себя за то, что почти всю жизнь был таким придурком. Он тонул в своей ярости, захлёбывался собственным гневом, гряз в этом гадком болоте и грыз сам себя изнутри. Ему уже нечем было дышать, он вот-вот задохнётся, у него даже не было шанса сделать последний глоток воздуха.       А дна даже не видно, ногами не на что опереться, нет от чего оттолкнуться, его словно тянут в преисподнюю. И нет ни единой спасительной соломинки, даже ухватиться не за что, чтобы приостановить погружение. Он уже ничего не может сделать, только руку бессильно тянуть к небу, но ведь знает, что всё равно никто не протянет руки в ответ. Последний выдох и тьма. Долгая, беспросветная, нещадная. В ней холодно, она обнимает, проникает внутрь, давит и убивает, а потом с удовольствием переваривает.       Куда делся тот дым? В нём не было прекрасно, но хотя бы не так больно, не так тоскливо, не так плохо. Он хочет вернуться в него ненадолго, чтобы вдохнуть ещё разок. Кацуки готов был трижды утонуть за свою дурость, но не в гневе. В чём угодно, но не в собственном гневе. У других людей гнев полыхает пламенем, а у него он вязкий и липкий, как смола. Ему хочется закричать, попросить помощи, но уже нечем. Воздуха не осталось, он только и мог, что биться в конвульсиях от жгучей боли в груди, пока последний лучик света медленно, но уверенно покидает его.       Плохой сон. Кацуки хочет проснуться, но не может. Разбудите его кто-нибудь. Плевать, если он проснётся в слезах и рыданиях, пускай это увидят все: родители, друзья, злодеи, да хоть весь мир. Только позвольте ему проснуться. И ещё раз взглянуть в эти большие зелёные глаза. В его глаза.       — Каччан.       И снова этот голос. Кажется, он его преследует.       — Каччан!       «Не кричи, Деку», — хочется попросить, но слова так и застревают в глотке. Верно, он же тонет. Да и вообще, после всего того, что он натворил, есть ли у него право просить у Изуку что-то? Чудится, что нет.       — Каччан!       Кто-то крепко сжал его ладонь. Кацуки только и хватило сил, чтобы легонько согнуть пальцы в ответ, словно подавая знак, что он всё же жив. Руку сжали сильнее, а потом резко потянули вверх, вырвали из объятий мрака и холода. Внутри сразу спадает напряжение, он делает первый болезненный вдох, будто младенец, но даже не кашляет. Ему вдруг стало тепло.       — Каччан, ты как? Встать можешь?       Кацуки открывает глаза и вновь видит веснушчатое лицо и яркие зелёные глаза, смешные кудряшки, дурацкую футболку с большой буквой «М» на груди и хрупкую ладошку, которая крепко держала его за руку.       — Было бы плохо, если бы ты головой ушибся, — обеспокоенно сказал Изуку, состроив бровки домиком. Он, как и всегда, чересчур сильно волновался за него.       И Кацуки замер. В груди больше не болело, дышалось легко и свободно, и голова перестала гудеть. Он не знал, позволено ли ему отвечать в этом сне, не знал, к чему это приведёт, поэтому так и застыл с открытым ртом, держа маленькую ладошку в собственной большой.       — Каччан? — переспросил Изуку, выглядя теперь ещё более взволнованным.       — А… Да, — произнёс Кацуки на пробу, сглатывая горький ком в горле. Было непривычно разговаривать с ним. — Со мной… всё в порядке.       Лицо мальчишки тут же переменилось на радостное, и губы растянулись в широкой улыбке.       — Как же хорошо! Ты так напугал меня.       — Прости…       Кацуки не понимал, что сейчас произошло, но знал наверняка, что Изуку снова спас его. Он и сам не до конца представлял, от чего конкретно, но всё-таки спас. Рядом с ним было тепло и уютно, спокойно, будто сам мальчишка излучал свет. Впрочем Изуку всегда был светом, а Кацуки — наоборот, тьмой. Так как так вышло, что он спасал его снова и снова?       — Вставай, ты так простудишься, — мальчик потянул его за руку, чтобы помочь встать, но, не заметив ответной реакции, вновь посмотрел на него обеспокоенно. — Каччан?       А тот снова молчал. Кацуки хотел ему что-то сказать, но слова так и не собирались в кучу.       — Ты точно в порядке? Ты странно себя ведёшь, — в уголках глаз Изуку скопились явно непрошеные слёзы, но он не мог ничего с ними поделать. Так было всегда — он плакал по любому поводу.       — Да в порядке я, глупый ты плакса, — прошептал тот и потянул мальчонку на себя, крепко обнимая. И как-то всё равно было, что сидел посреди речушки, в каком-то забытом богом месте, весь сырой насквозь. Ему было тепло, потому что находился рядом с Изуку. Остальное уже неважно.       Он не помнил, сколько провёл времени в таком состоянии, в тишине ли или под возгласы удивлённого мальчика, но открыть глаза вновь оказалось какой-то непосильной задачей, с которой Кацуки кое-как всё-таки справился. Он слегка опешил. Обстановка леса кардинально поменялась, теперь представляя из себя комнатку с белыми стенами. Под ухом противно пикал пульсометр, выдавая на экране постоянно прыгающую то вверх, то вниз линию; на лице висела прозрачная маска, а на руке мешалась трубка — очевидно, капельница. Видимо, он лежал в больнице.       — Каччан?       И снова эта кличка. Ему уже надоело её слышать, наслушался на всю жизнь вперёд, но похоже, отделаться от неё уже не получится. Кацуки перевёл взгляд в сторону и сразу пронаблюдал на себе взгляд пары зелёных обеспокоенных глаз. Его так и держали за руку.       — Ты очнулся, — почти что прошептал Изуку. Его подбородок дрогнул, губы искривились, а по щекам густо потекли слёзы; всего-то через мгновения из него вырвался всхлип, за которым последовали судорожные вздохи.       — Ты всё такой же плакса, — хрипло пробормотал тот, стараясь сжать его ладонь в ответ, но только и смог, что слегка согнуть пальцы, прямо как во сне.       — Кацуки, Господи боже, ты чуть не умер, — попытался возмутиться Мидория, но за ломающимся голосом отчётливо вышло разобрать только половину. О смысле остального Кацуки и сам догадывался. — Ты меня ужасно напугал, дурак. Я думал, что больше не увижу тебя!       — Прости меня…       — Что…? За что?       — За всё. Что было.       — Я же уже сто раз сказал тебе, что простил, прекрати извиняться за это! — булькая произнёс Изуку и стёр рукавом слёзы, которые снова полились ручьём из глаз.       — Когда-нибудь, — Кацуки хотел бы усмехнуться, но не мог, поэтому вышло лишь легонько улыбнуться, и то кривясь. Его взгляд упал на чёрный шнурок на шее Мидории, а потом и на висящее на нём кольцо на уровне груди. Через боль, но он всё же улыбнулся по-нормальному. — Всё-таки решился носить его?       — Да, — кивнул он, проследив за его взглядом. — И, когда тебя выпишут, заставлю тебя носить твоё, понял?       — Если потеряю на очередной миссии, то потом не жалуйся, чёртов задрот.       — Я подарю тебе новое! Бакуго Кацуки, я никогда не отпущу тебя и не позволю умереть. Так что… так что…!       — Да понял я, плакса, понял. Иди уже умойся, а то всю постель мне соплями зальёшь.       — Каччан!       — Тише, болван. Мы в больнице…