Придурок

      Там, где заканчивались бесконечные просеки и богатые на летний урожай мёда и фруктов, поля, маленькими, скачущими то вверх-то вниз, холмиками, поднималось в каменистую тропу подножие заснеженной горы. Дорога, которой не успели коснуться крупные хлопья снега, была испещрена повсюду разбросанными камнями, кремнем, да опавшей осенней листвой.              Завидно упорные и настойчивые к воле жизни, крохотные лески, растущие из камня, подобно пещерным грибам, мелькали то с одной, то с другой стороны, нависая то над глиняными наростами обрыва, то над головой, идущих по тропе, путников. Навряд ли где-то кроме Вирилума, здесь, в Ванахейме, можно было увидеть такие крохотные деревья, с настолько удивительной формой листьев.       Испещрённые витиеватыми узорами, но не избалованные роскошью жизни и видящие солнечный свет, листья оставались серо-зелёными весь год, вплоть до дня Мидгарского солнцестояния, когда даже самые чахлые яблони давали удивительного размера, плоды. Здесь в горах, солнечный свет можно было увидеть точно так же редко, как дварфа, бредущего куда-то в сторону Рандрайлема с бочонком крепкой медовухи и пьянющим эльфом под рукой, притом в отличном расположении духа. Без солнца природа здесь млела, затухала, оживая лишь на короткий миг, как цветы энотера, осень, чего уж говорить, зима, наполняла горы тоннами воды, стекающей по весне вниз по склону и превращая горную дорогу в эдакое глиняное, скользкое болото.              Тропа вилась вокруг горы, подобно винтовой лестнице, доходя почти до вершины, а потом переходила в такие же бескрайние, но уже заснеженные пустыни с пещерами, забитыми толпищами орков и прочей нечисти, то и дело вылезающей наружу по ночам. Под ногой хлюпнуло, — сапог наступил в лужу с оттаявшей грязью, теперь размазанной по прежде отполированной до блеска, поверхности обуви. Руи чертыхнулся, поскользнувшись на покрытых влагой камнях и с трудом удержав равновесие, неуклюже схватился за раненый бок. Холодные порывы ветра вонзали крохотные зубы-кинжалы под кожу, безжалостно трепали влажные волосы и тяжёлый от воды плащ.       Безустанно вытирая то и дело накатывающие на глаза слёзы рукавом, колдун продолжал клясть себя за проигнорированные предупреждения жителей широких полей, латалабиумцев, которые прожили здесь порядка шестисот лет. Как гром, то и дело разверзающийся бравадой, обо всех им побеждённых ограх, рыцарь-пока-что-но-это-только-пока, без ордена и колдун, которому за излишнее баловство с чернокнижной магией и ритуалами, пора бы отрубить руки. Оба, казалось бы, наслышаны о набегах орков-приспешников и их умении выжидать своих жертв, засев на деревьях, успешно пропустили факт опасности мимо ушей, завалившись спать после хорошей попойки эльфийским вином. Сейчас, подпалённые неудачным черным колдовством, весьма скудные остатки ими набранной провизии на неделю похода через горы, Цукаса тащил на себе, стараясь не оборачиваться на провинившегося попутчика, но то и дело, подгоняя его вперёд. Рана от тупого орочьего кинжала безустанно ныла от каждого неосторожного шага и вздоха. Боевой магией Руи пользовался неоднократно, но почему-то именно сегодня, просчитавшись, вместе со стайкой окруживших их орков, подпалил и два мешка и скромно забитых и без того скромных размеров, провизией.       Руи заметно отставал от рыцаря, тихо ругаясь себе под нос и скользя по глиняному полужидкому горному рельефу, пока разрываемое громовыми раскатами небо продолжало изливать на головы путников и хрупкие ветви деревьев водяные потоки. Цукаса, как и прежде, не терял самообладания, с гордо поднятой головой обходил особо скользкие лужи и острые камни, ступая по гористой тропе так, словно всю жизнь пробыл здесь, на границе западного парапета гор Ронтибуса, таскал поклажу, доверху забитую бочками с эльфийским вином и драгоценными камнями. Руи же, каждый раз сползая вниз и собирая грязь на подошву, по виду заметно подешевевших, туфель, чувствовал как с каждым шагом всё меньше и меньше, хочет идти вперёд.              А ведь правильно — не он этот поход затеял, а был ли у него выбор соглашаться или нет — вопрос спорный. Думая, что выбрал меньшую из зол, — тащиться куда-то к океану из детских сказок и легенд или оказаться за решёткой; сейчас, колдун плотно задумался, а не было бы проще умереть на костре, чем в холоде горной бури от голода, с раной в боку. Руи плотно выдохнул, в последний раз схватившись за живот, и осел в одну из тех самых луж, с которых раньше съезжал.              Рыцарь неосторожно обернулся, откинув налипшие на лицо мокрые пряди волос. Под пошитыми их крепкой кожи сапогами зашуршали куски щебня, крохотные камешки покатились вниз по влажной почве, пока не осели в грязи. Руи забренчал амулетами, начал говорить что-то про скользкий склон, но остановился, заметив, что Цукаса всё так же крепко стоял на ногах, вцепившись в эфес своего клинка.              — Ты же колдун, почему не можешь хотя бы погоду угомонить? — он с трудом различил голос Цукасы, через то и дело взрывающиеся в голове, потоки лихого ветра. Руи стиснул зубы: знал бы как, и дождя бы тут уже не было.              — Удел тех двух синих колдунов — не мой удел, — выдохнул он, с трудом сморгнув черные пятна, плывущие перед глазами. — Я чернокнижник, а не лесная фея.              — Это я уже понял, не видел, чтоб лесные феи с такой гордостью на лице поджигали остатки дармовой эльфийской жраки, — рыцарь замер в паре футов от утёса, несущегося вниз, к горной реке, острыми каменными выступами и серыми лужайками. Руи скрипнул зубами, сам уже не понимая, от чего: горечи или искреннего желания разбавить обстановку.       Это был один из тех самых одноразовых диалогов, которые, как правило, заучиваются, чтобы из раза в раз повторяться, чтобы заполнить неловкую тишину человеческим присутствием. Сейчас они оба пререкались лишь для того, чтобы забыть о вероятности того, что парапет они, скорее всего, живыми не перейдут.              Даже в уставших после битвы и продолжительного пути, руках, Цукаса сжимал рукоять меча всё так же крепко, как будто всё ещё чувствовал в воздухе типичный для мелких орочьих отродий, запах нечистот и спёртого пещерного воздуха. Герой. Он тащил на себе их жалкие пожитки уже несколько часов, то ли рыцарское благородство не позволяло заставить раненого попутчика тащить на себе эти два мешка, то ли опасения за остатки их еды. Неведомое для прежде полного сарказма и какого-то странного рода, высокомерия колдуна, раздражение брызнуло в голову, стоило ему заметить, как Цукаса вставил меч в ножны и повернулся в сторону попутчика. Нетрудно догадаться, о чём Цукаса хочет его спросить:              — Так и будешь сидеть здесь, пока не окоченеешь? — Какой-то непонятной субстанции тоска, осела под сердцем и уже хотевший кивнуть, Руи встал на дрожащие ноги, пытаясь отряхнуть колени, размазал глину по плотной ткани, так и уставившись на запачканную кожу.              Даже если пересечь парапет — впереди лежат порядка двадцати миль каменистых пустошей — спуск с горных троп, где только мелкие и редкие тушканчики сгодились бы в пищу. Дойти до пустоши уже было бы чудом с их-то запасами и разбоями местных гоблинов, а если нарваться на один такой отряд в ночи… Руи рвано и тяжело выдохнул, всё гадая, какая участь грозит ему, а какая — Цукасе.       Видимо, боясь участи их третьего (сгоревшего), мешка с пожитками, Тенма неспешно, но лихо, насколько то было возможно с постоянно чавкающей и хлюпающей под ногами, глиной, подошёл к чернокнижнику. Рыцарь поёжился от очередного порыва ветра, забравшегося за воротник и осевшего на коже табуном мурашек. Его блестящие волосы, пропитанные дождевой водой, прилипли к лицу, короткие пряди то и дело лезли в глаза, плащ колыхался на ветру так, будто не был таким же насквозь мокрым. Рыцарь сжал плечо колдуна и растерянно заморгал, когда пара капель, скатившись вниз по лицу к его ресницам. Похмелье сошло на нет ещё во время драки с орками, сейчас же им обоим казалось, что мир до подножия горы и первого шага на тропу Латалабиума, был где-то далеко, неделями, а то и месяцами ранее.              «Я могу умереть» — мысль отчаянно билась внутри черепной коробки, подобно птице в клетке, пока Руи отчаянно вспоминал, была ли эта птица такой же беспокойной, когда он, выливая в чан кровь чёрной куры, собирался призывать очередную потустороннюю сущность.              Дело было, скорее в осознанности происходящего. Не мог ли он на самом деле бояться мысли умереть, ощущая ответственность за то, что к этому привело? Помятый видок рыцаря сам по себе ответил на вопрос Руи. Мог, ещё как мог. Руи внезапно понял, что он начал умирать ещё пару минут назад, когда приземлился в эту грязевую лужу. Или когда подумал о том, что очень уж зря был привычно для самого себя, по-детски беззаботен, когда предложил рыцарю, которому было сподручно заключить его под стражу, эту аферу с путешествием.       Колдун поднял какой-то потерянный взгляд на Цукасу, увидя перед собой только прежнюю азартную улыбку человека, впервые покинувшего речную границу королевства Рандрайлема.              — Если погибать, то только в бою, колдун. А мы с тобой сейчас по колено в дерьме, — спокойно сообщил рыцарь и крепко хлопнув спутника по плечу, продолжил месить грязь под сапогами, отправившись вперёд. Что характерно, делал он это, не оборачиваясь, будто был уверен, что его спутник направится вслед за ним в таком же бодром расположении духа.              — Свободный человек и помрёт спокойно… — фыркнул Руи, саркастично улыбаясь и, почувствовав какую-то невесомую тяжесть в голове, рухнул спиной прямо в грязную лужу.       

***

      Колдун забился в угол пещеры, нависающей над их головами глубокой тенью. Цукаса заметил, что тот притих с того самого их незамысловатого диалога в луже. Самому Цукасе о паре фраз, брошенным им же напоминали, кажется, только висевшие на остром выступе внутри пещеры и насквозь промокшие, плащи. А Руи, всё ещё хватавшемуся за рану на боку, о них напоминало абсолютно всё. Он потерялся в пространстве, забыв каким боком и без того измученный тяжёлой ношей, рыцарь дотащил его до небольшого проёма в бесконечно тянувшейся скале, как он развёл здесь кострище и аккуратно, насколько позволяли закалённые битвами, грубые руки, перевязал саднящую рану. Колдун поднял измученный взгляд на Цукасу. Он вяло, но нельзя сказать, что уныло, перекатывал недавно заброшенные в пламя, влажные веточки и шуршащие камешки.              Что-то в груди ухнуло в бездонную яму, и бездонной её Руи считал, пока это же «оно» не прилетело осколком скалы прямо по желудку. Он чертыхнулся, поджимая губы и замер, когда рыцарь уставился на него всё тем же незатейливым, уставшим взглядом. Колдун почувствовал, как его спутник проследил на его упавшей на колени, головой, всем телом почувствовал этот вздох, состоящий из непонятной, окрашенной, как показалось, в красный, субстанцией.              — Затянул слишком туго что-ли… — буркнул рыцарь и забренчал ножнами, когда поднялся на ноги, а потом Руи почувствовал, как из глаз брызнули нежданные слёзы.              — Хоть убей тебя, всё равно будешь сидеть с довольной рожей, как будто не было ни-че-го, — выдавил колдун и подскочил на ноги, сжимая зубы от нахлынувшей боли. Сейчас не до этого. В пару дёрганых и каких-то несуразно резких шагов, Руи оказался вплотную к рыцарю, ослабшими пальцами вцепившись в обитую позолотами, броню на плече Цукасы.       Губы Руи задрожали, когда он наткнулся на слабые отблески костра на светлых волосах рыцаря, в глазах, забитых тем же искренним беспокойством. Вновь размывающие зрение слёзы, накатили на глаза и Руи, с тем же убитым видом, опустил голову. Теперь он, кажется, сдавленно рыдал, зажимая собственный рот рукой, будто боясь проронить лишний звук.              — Я ублюдок, понял? Полный кретин, а ещё… — он тыкнул Цукасе в грудь.              Колдун как-то отчаянно пытаясь вспомнить что же это такое, это «ещё», когда отчаянно всхлипнул. Не смог сказать, будто боялся открыть Цукасе глаза на свои собственные ошибки, будто он не понимал. Руи выдавил из себя какой-то задыхающийся звук, пытаясь договорить, но был беспощадно прерван рыцарем, умело перехвативший весь вес измотанного спутника на себя.       В тот момент, как Руи неосторожно вжался лицом куда-то в шею Тенмы и проронив ещё пару отчаянных слезинок, окончательно и бесповоротно разрыдался, цепляясь скользкими пальцами за влажную ткань на спине рыцаря.              — Если ты полный ублюдок, то знай, что я выбирал тебя сознательно. Знаю, что ты лучший в своём деле, да и в горы совался неоднократно, — Цукаса тихо охнул, когда колдун сполз куда-то вниз. Рыцарь перехватил его руки, пытаясь поставить на ноги, и продолжил. — Чёрт с тобой, колдун, но знаешь, если ты подпалил тот несчастный мешок, то подумай о том, что я позволил этому случиться.       Цукаса встретил вылупленный на него взгляд из разряда «серьёзно?», закатив глаза.              — Не смей спорить, сам знаешь, что я перепил тебя на пинту больше, — рыцарь выглядел потрёпанным и удивлённым внезапным, но, видимо, ожидаемым выплеском эмоций Руи.       — Сядь и не дёргайся.              Молча, всё ещё вздрагивая и всхлипывая, колдун смотрел, как Цукаса потрошил содержимое одной из сумок в углу пещеры. Остатки истерики уходили вместе с холодом, пока кончики пальцев наливались колющим теплом, а Цукаса то и дело ронял в песок алхимические схемы и чертежи, колбы с лягушачьими глазами и прочие побрякушки.              — Я посмотрю ты хорошо подготовился, колдун, — рыцарь присел напротив. В ладони лёг невесомый свёрток, обёрнутый ломким эльфийским листом.       Разрываясь между желанием разрыдаться с новой силой или назвать Тенму «придурком, коего ещё поискать нужно», колдун рвано и хрипло рассмеялся, сгибаясь пополам и игнорирую боль в боку.       Цукаса вылупился на него, всё еще держа влажную ладонь на чужом колене.              — Голодным не помрешь, — он фыркнул, когда переместил руку с колена на узкую и длинную ладонь Руи, обрамлённую наперсниками из гномьей стали. Что-то внутри Камиширо перевернулось, а потом снова и снова, пока не рухнуло вниз, когда рыцарь сжал его ладонь, упершись взглядом куда-то между заплаканными глазами и растрёпанными фиалковыми волосами.              — Несчастным, вроде, тоже.