Я никогда там не был

      Жан отвез Нориаки к себе на родину. Французская деревушка, людей ну разве что тысячи полторы. Жан говорит, что меньше, конечно, полторы было лет пятнадцать-двадцать назад, а сейчас все разъехались. Одна школа на всю деревню – в его классе было человек десять. Еще парочка хулиганов, которые редко ходили, и один год он даже не ходил в школу вместе с ними, коротая время на берегу реки, попивая ворованный у дедка на окраине самогон и кидая камни в уток. Жан говорит, что ему было жалко тех уток, но тогда он был зол на весь мир и видел в этих утках себя. Однажды его покусала мама-утка, и Жан расплакался, эти парни назвали его соплей и девчонкой и ушли, а сам он остался на берегу и просил у утят прощения.       – Мне казалось, что в глазах мамы-утки я увидел глаза своей мамы, – продолжает Жан. – Она была разочарована. Я знал, что будь она жива, она бы во мне разочаровалась тогда.       Жан удрученно вздыхает, и Нориаки берет его за руку.       – Я думаю, что ей было бы больно от того, что больно тебе, – говорит он. – И ты не знал, чем себе помочь.       – Ну, у меня была сестра, – Жан жмет плечами. – Я должен был о ней заботиться. Она часто веселила меня. Но мне до сих пор стыдно за то, каким я был придурком тогда.       – Жан, – тихо говорит Нориаки и мягко сжимает его руку.       – Да знаю я, – мотает головой Жан, затем смотрит на Нориаки и грустно улыбается. – Все нормально. Давно дело было.       Летнее французское солнце к вечеру палит уже не так сильно, как днем, и идти по проселочной дороге приятно. Их окружают поля, вдалеке виднеется лес, и в лицо дует теплый ветерок. Они иногда останавливаются, чтобы Нориаки смог передохнуть, и в целом дорога до родной деревни Жана идет нормально. В ближайшем городке они поймали попутку, Жан мило поговорил с водителем, мужчины лет пятидесяти пяти, у которого седина уже проступилась в бороде. В его салоне кисло пахло бензином, сигаретами и старым ароматизатором. Он удивлялся необычной внешности Нориаки и все расспрашивал Жана о его спутнике, думая, что Нориаки их не понимает. Нориаки это немного льстило, хотя и успело надоесть за поездку.       Жан громко засмеялся, когда Нориаки по-французски с ним попрощался, и лицо мужчины в недоумении вытянулось.       – О-о, мсье, простите меня, я должен был догадаться! – начал лепетать он, но Нориаки сдержанно покачал головой и вежливо улыбнулся.       – Ничего страшного, мсье. Доброй вам дороги, – сказал он, а Жан продолжал посмеиваться еще десять минут и возбужденно горланить: ну ты видел, видел! Я видел, Жан. Ты специально молчал всю дорогу! Но на это Нориаки хитро отводил глаза и старался не улыбаться. Жан это тоже видел и только громче смеялся.       Нориаки нравилось так проводить время. Они оба взяли отпуск, и Жан неловко предложил поехать к нему домой, где он провел свое детство и отрочество.       – А в юности я поехал покорять мир. Мне все равно уже нечего было терять, – сказал тогда Жан, и Нориаки заметил в его словах оттенок горечи. Он не мог не согласиться. Он и так бы согласился, его слова не были последней каплей, но они засели внутри Нориаки, и он испытывал какое-то странное чувство нежности и жалости, когда иногда думал о них перед сном. Жан всегда лежал под боком, сопел и крепко обнимал его, чуть хмурясь, и Нориаки думал о том, какой на самом деле человек рядом с ним. Сильный, многое переживший и все же оставшийся добрым, несмотря ни на что. Нориаки уважал Жана-Пьера Польнареффа и любил его, потому что его нельзя не любить. Нориаки им восхищался и был бесконечно благодарен. Он хотел отдать это чувство благодарности ему и быть рядом, когда... да всегда, в общем. Всегда было бы славно.       С такими мыслями Нориаки засыпал, подергивая ногами, а наутро они сели на поезд и ехали три часа, а потом автобусы, маршрутки, попутки, поля, поля, поля. И Польнарефф, держащий за руку всю дорогу. Он был взволнован.       – Когда ты был там последний раз? – спросил Нориаки, когда Жан опять засмотрелся в окно.       – Наверное, больше и не был, как уехал, – пробормотал Жан. – Не помню. Не помню, чтобы туда возвращался.       Нориаки тоже посмотрел в окно и увидел растерянное лицо Жана и проносящиеся мимо деревья.       А солнце светит. Нориаки снова останавливается, выдыхает и снимает с плеч рюкзак на пыльную дорогу. Жан оборачивается и, щурясь, смотрит на Нориаки.       – Еще немного осталось, – говорит он. Нориаки берет из кармана рюкзака воду и пьет. – Давай понесу твой рюкзак.       – Не стоит. Сам справлюсь.       – Мне не трудно, – говорит Жан и все же поднимает рюкзак Нориаки с земли. Нориаки уже давно перестал себя чувствовать дамой в беде, когда Жан ему помогает. Они оба знают, что Нориаки нельзя много напрягаться, и Жан беспокоится, а Нориаки смирился с тем, что он чуть более покалеченный человек, чем все остальные. Он заметно стал худее и слабее за эти годы, и вряд ли он уже сможет победить в неожиданной драке с вражеским стендом. Из-за этого Жан тоже беспокоится, потому что боится, что кто-то, с кем он сталкивается в командировках, прознает его место жительства и главную причину, почему Жан возвращается домой. Иногда Жану попадаются поистине устрашающие стенды. Жан их убивает, но осадок остается. Он всегда остается.       Они идут дальше. Скоро виднеется первый домик.       – Это дом старушки Монзалетты. Не знаю, жива ли она сейчас. Она и при мне-то была старухой столетней, – усмехается Жан. – Она гоняла нас веником, когда мы слишком заигрывались на площади.       – У вас есть площадь? – почти удивляется Нориаки.       – Обижаешь, Нори! У нас и церковь есть! И магазин, – гордо говорит Жан. Нориаки смеется.       – Теперь калеки у вас тоже есть, – улыбается он.       – У нас тьма калек. Отлично впишешься, – кивает Жан.       Слышится лай собак. Нориаки чувствует, как будто он попал в детство. Не то чтобы это далеко от правды. Может быть, у многих действительно детство схоже хотя бы в некоторых аспектах.       – Слушай, мне кажется, мадам Монзалетта все еще жива, иначе я не понимаю, почему у нее во дворе все еще куча собак. Или она завербовала новых хозяев, и теперь они тоже Монзалетты, – заговорщически говорит Жан, недоверчиво всматриваясь вдаль. Нориаки пожимает плечами. Они постепенно подходят ближе и ближе, и навстречу им выходит старушка, низенькая, но по виду слишком бойкая для своего возраста.       – Добрый день, мадам Монзалетта! – кричит Жан и, подпрыгивая, машет обеими руками. Он ускоряется, оставляя Нориаки позади, и скорее идет к старой женщине. Старушка ждет их посередине дороги, сложив руки на груди. – Годы идут, а вы все молодеете!       Кажется, старушка фырчит. Нориаки не совсем понимает, что она имеет в виду.       – Польнарефф, черт тебя дери, долго же тебя не было! А я думала помру и так и не увижу этого обормота, – бурчит мадам Монзалетта. В ее словах слышится радость. – Ты кого это притащил?       – Это мой хороший друг, мадам Монзалетта, Нориаки Какёин, – широко улыбается Жан и указывает на Нориаки пальцем. – Он не раз спасал мне жизнь!       Нориаки наконец останавливается рядом с ними и вежливо кланяется. Мадам Монзалетта оценивает его взглядом и махает рукой.       – Хорош! По-французски-то балакает твой друг, а? – слишком прямо спрашивает она.       – Да, я разговариваю по-французски, – отвечает Нориаки. Старушка одобрительно кивает.       – Славный малый!       – А то ж! Говна не берем! – смеется Жан, и мадам Монзалетта гордо улыбается. Нориаки немного неловко, и он, честно говоря, хочет пойти дальше, чтобы уже прийти, сесть и больше никуда сегодня не идти.       – Ладно, ладно! Дом твой, конечно, потрепался за эти годы, но жить можно, – говорит Монзалетта, и Жан благодарно улыбается. – Вдвоем-то точно управитесь.       – Ах, покорнейше благодарю вас, мадам, – Жан делает реверанс. Они прощаются, на удивление легко, гораздо легче, чем представлял себе Нориаки. Гораздо быстрее для людей, которые долго жили рядом друг с другом и которые не виделись порядка пятнадцати лет. Пока они идут дальше, за ними полаивая бежит трусцой собака. Она отстает только когда они доходят до поворота. Жан задумчиво смотрит на ее спину.       – Это другая собака, но она ведет себя очень похоже как та, которая тут жила раньше, – говорит Жан и берет Нориаки за руку. – Я думаю, они с ней родственники.       Нориаки тоже смотрит вслед собаке. Жан рассказывает, как та, другая собака, из его детства, провожала его до этого угла, а потом возвращалась, откуда пришла, она кормилась у Монзалетты, у Монзалетты вообще всегда было много собак, как минимум три или четыре, плюс мелкие щенки по всей деревне, удивительно, что она еще жива, старая хитрая карга, ну, ей же лучше, хотя я рад ее видеть, это правда, но, может, это все природа и свежий воздух, может, она друид и питается детскими воспоминаниями, тут же много кто вырос, а потом уехал, а воспоминания тут и живут, вот она и сама живет, как думаешь, Нориаки, фигня это все или правда, я так и думал, а вон та дорога ведет к площади, мы завтра на нее сходим, там на день взятия Бастилии всегда устраивалась ярмарка, кстати, день взятия Бастилии через неделю, мы можем остаться, если хочешь, ну, я бы очень хотел, но если тебе не понравится, мы можем уехать, правда, ты хочешь посмотреть? я очень рад, спасибо, Нори, я очень люблю тебя, слушай, тут вообще ничего не поменялось как будто, это так странно, я как будто прошел через портал в прошлое, а потом мы вернемся назад в будущее, ха, смешно, Нори? улыбаешься, вижу, тут, правда, нихрена нет, и люди малообразованные, но мне кажется, что им это и не нужно, это совсем необязательно, чтобы быть хорошими людьми, не нужно образование, я это понял потом, спустя много лет, когда уехал, здесь много хороших людей, здесь много добрых людей, на самом деле, мне много кто помогал после смерти мамы, и все понимали, почему я уезжаю, когда умерла моя сестра, хотя я сам до конца не понимал, почему я уезжал, но я чувствовал, что нужно уехать, потому что иначе я возненавидел бы это место, я его и возненавидел, хотя потом понял, что я того человека возненавидел, а не это место, в общем, странно это все, подростковые загоны, да, хах, а вон, кстати, мы поднялись на холм, и отсюда лучше видна церковь, видишь, она на площади, кстати, видишь, да, да не знаю, почему я так часто говорю о ней, я перестал верить в Бога, просто так много воспоминаний, я в детстве и не думал, что можно как-то иначе, смотри, вон там красное пятно, это начинают подготавливаться к ярмарке, это здорово, так круто, что до сих пор устраивают ярмарку на день взятия Бастилии, я всегда любил на них ходить, и Шерри любила, я помню, как мы с мамой ходили на нее, у меня наверняка остались платки с того года, вот мы и пришли.       Нориаки опомнился, когда Жан остановился. Они стоят на холме, поодаль от основного костяка домов, и на заднем дворе домика, не огороженном забором, расстилалось поле. В метрах двадцати стоял толстый дуб. Сам домик побелен снаружи и вокруг весь порос травой. Польнарефф призывает Сильвер Шариота и быстро кромсает ее, и она опадает, и мелкие травинки опускаются на землю и даже немного на них самих. Нориаки молчит. Он рассматривает дом, в котором вырос Жан, и не может передать свои чувства. Это было нечто между уважением, трепетом, восхищением, благоговением и немного опаской. Так приходят к чему-то великому.       Жан проходит к двери, достает из кармана старый ключ и вставляет в замок. Прокручивает и со скрипом заходит в дом. Нориаки следует за ним.       В доме оказывается пыльно, очень душно, темно и терпко пахнет деревом. Жан подходит к окну, сдвигает занавески, тем самым поднимая еще больше пыли, и распахивает ставни. Так они открывают каждое окно в доме, потом Жан взбивает диван и кровать от пыли, заправляет новое белье, а Нориаки он выгоняет на улицу, чтобы он “не дышал этой пылью своими многострадальческими легкими”. Нориаки хочет возразить, но Жан не позволяет. Он все равно помогает с помощью Хиерофанта. Шариот за это его время от времени щекочет, и Нориаки светло морщится от щекотки под окнами снаружи.       Жан ходит по дому, точно зная, где и что лежит, потому что он сам оставлял этот дом. Он хозяин этого дома, и он вернулся спустя столько лет. Нориаки только отдаленно может представить, что чувствует Жан.       Под окном кухни стоит деревянная обветшалая скамейка с отваливающейся краской и кусками древесины. Окна кухни выходят на задний двор. Нориаки сидит и смотрит вдаль, на пейзаж, смотрит на острые концы деревьев далекого леса, представляя, как Жан ребенком бегает по полю до леса, чтобы найти в нем ручей и поймать несколько лягушек, много маленьких и одну большую. В лесу спрятаны сокровища, они лежат в корнях и незаметно выглядывают из травы, но Жан их все равно находит – ветки, большие листья, цветы, иногда странные железки и проволоку, а однажды он даже нашел браслет и подарил его Шерри. Каждое особо прекрасное дерево он помечает острой рапирой Шариота, чтобы не забыть его и чтобы дерево не забыло его. Нориаки думает, что если пойти в лес, можно найти эти следы.       Жан запыхавшеся вздыхает и садится рядом, разваливаясь на скамейке и закидывая руку за голову Нориаки. Нориаки целует его в щеку и сплетает их пальцы, и Жан мягко улыбается, поглаживая большим пальцем кожу на кисти Нориаки.       – Я люблю тебя, – тихо говорит Нориаки, и Жан нежно его целует в губы и отвечает шепотом:       – Я тебя тоже люблю, – затем он целует в лоб и кладет подбородок ему на макушку. Он задумчив. Солнце постепенно садится за горизонт, и пространство заполняет оранжево-фиолетовый цвет. Мимо них с громким для насекомого жужжанием пролетает жук. – Надо сходить за едой. Пойдем, прогуляемся заодно. Я бы сводил тебя в забегаловку какую, но тут такого нет.       – Есть только суровые колодцы и гуляющие собаки, – усмехается Нориаки, и Жан смеется.       – Да, именно так. Будем романтично ходить по воду и также романтично драться за последний кусок мяса с собакой, – деловито кивает Жан и обнимает Нориаки. – Сейчас еще немного так посидим, и пойдем, ладно?       – Как пожелаешь, – соглашается Нориаки. Он перебирает выбившиеся из укладки Жана белые пряди и только больше растрепывает прическу. Жан не против. Они сидят так несколько минут, Жан снова целует Нориаки и встает. Он идет к открытой бочке с дождевой водой, она вся проржавела, но Жану все равно на это, он опускает голову в нее и, морщась от водяного холода, который на коже головы ощущается особенно промозгло, тормошит свои волосы, смывая лак. Вода выплескивается на землю и одежду Жана, и Нориаки морщится – вот же смелый. Жан отжимает волосы над бочкой, зачесывает их назад и, абсолютно счастливый, поворачивается к Нориаки.       – С легким паром, – хмыкает Нориаки и тоже встает.       – Не хочешь тоже? – Жан заправляет выпавшую мокрую прядь за ухо.       – Пожалуй, воздержусь, – говорит Нориаки.       – Многое теряешь, – смеется Жан.       – Еще успею.       – Ловлю на слове!       – Да, да, пойдем.       – Пойдем.       Жан берет его за руку, и пальцы у него теперь жутко холодные, и Нориаки сжимает их крепче, чтобы согреть. Жану от этого приятно, и он насвистывает непринужденную мелодию, пока они спускаются с холма. Жан без своей укладки выглядит как будто даже привлекательнее, то ли с непривычки, то ли правда так, и Нориаки всегда нравится это. Он привык уже – дома Жан ходит с укладкой только если не успел помыться после работы, так что Нориаки часто наблюдает эту картину, но когда они только познакомились, Нориаки всегда было странно видеть его с опущенными волосами. Когда они в Египте в первый раз попали в комнату на двоих, Нориаки сильно удивился. Без прически Жан кажется ниже, чем с ней, и более домашним и уютным. Это нравится Нориаки. Это добавляяет тайны в их отношения – только Нориаки видит его таким, а другим людям этого не позволяется. Не то чтобы Жан стесняется, скорее просто имеет имидж.       Они идут до магазинчика, которым, по словам Жана, заведует семья Бенаров, которые уже много поколений живут в этой деревне, и Жан с мамой и сестрой всегда ходили сюда за свежим мясом и свежими овощами вроде картошки. У его мамы был огород, но небольшой, там росли скорее приправы, а в основном его мама разводила куриц, потому что на скот побольше нужно было больше рук, а с двумя малолетними детьми у нее такой возможности не было. Но зато она была у Бенаров. После смерти мамы, сказал Жан по дороге, Бенары давали ему еду за помощь по хозяйству, и так они с сестрой кормились. И еще они часто ели у Монзалетты. Да вообще чуть ли не вся деревня помогала нам, с неловким смешком говорит Жан.       Колокольчик над дверью звякает, когда Жан и Нориаки заходят, и Жан осматривается.       – Здесь мало что изменилось, – усмехается он. Паренек за прилавком поднимает глаза от нелепого с виду комикса, и Нориаки даже почти интересно, что он читает. Чем могут интересоваться подростки в таком месте?       – Добрый вечер, – говорит парень и добавляет сходу, – я вас никогда не видел. Вы приезжие?       Жан громко смеется, а Нориаки невпечатленно моргает.       – Нет, вообще-то, я тут жил когда-то, – отвечает Жан. – А ты приезжий? Я тебя тоже никогда не видел.       – Вообще-то я здесь живу, – недовольно хмурится парень.       – И все же это никак не противоречит тому, что ты можешь быть приезжим, – парирует Жан и опирается локтем на стойку. – Ты сын Бенуара?       – Да, – недоверчиво отвечает парень. – А вы?..       Жан снова смеется.       – Нет, я не его сын, – широко улыбается он, и паренек закатывает глаза. – Сколько тебе лет?       – Семнадцать, – говорит парень.       – А-а! Я так и думал. Ты Лука, верно? – кивает Жан, и Лука удивленно таращится на него. – Я тебя помню. Я уехал, когда тебе был год или два, неудивительно, что ты меня не помнишь.       – Так а все же вы...       Жан приосанивается, приглаживает волосы и почти невыносимо торжественно говорит, от чего Нориаки едва заметно усмехается и чуть-чуть закатывает глаза:       – Меня зовут Жан-Пьер Польнарефф. А мой спутник – Нориаки Какёин. Запомни эти имена, мы тут побудем какое-то время, – Жан подмигивает и снова опирается на стойку. – Будь добр, дай нам полкило говядины, один килограмм картошки, овощей по двести грамм, немного зелени, молоко, сливки, сыр, масло, хлеб. И пачку кофе. И сигарет, лучше ментоловых, но если нет, то, пожалуйста, не самые дешевые. Нори, есть какие-то особые пожелания?       Нориаки качает головой.       – В следующий раз, – говорит он, и Лука удивляется его акценту. Он старается этого не показывать, но Нориаки его не винит – вряд ли он когда-нибудь видел в своей жизни иностранца, как, впрочем, и многие здесь люди.       Лука начинает ходить по магазину, заглядывает в подсобку, вынимает продукты, поочередно взвешивает их. Нориаки за ним наблюдает и также рассматривает магазин. В магазине прохладнее, чем на улице, около стойки прилавка витрины с мясом и молочкой, чуть дальше – овощи. В магазина, у окна, углу даже стоит полка с книгами. Нориаки подходит к ней и видит стопку бульварных романов, несколько томов классики, собрания сочинений известных французских писателей, женские журналы моды разных лет. Выглядит это все скорее забавно.       Колокольчик снова звякает, и в магазин заходит мужчина лет пятидесяти, он одет в рубашку с коротким рукавом и шорты с пятном от земли, а на лице у него густые усы       – Лука, примешь товар, как освободишься, – говорит он и поворачивается к Жану. – Подождите-ка, это ты?       – Бенуар Бенар! – восклицает Жан и кидается в объятия. Они обнимаются, похлопывают друг друга по плечу и жмут руки. – Давно не виделись, старый друг!       – Да уж, прилично, – кивает Бенуар и весело фыркает. – А это кто там стоит?       – Мой горячо любимый друг Нориаки, – улыбается Жан и вскидывает руку, указывая на Нориаки. Нориаки вежливо кланяется.       – Нориаки Какёин, – говорит он. – Приятно познакомиться, Жан рассказывал мне о вас.       – Интересны дела, – посмеивается Бенуар в усы. – Во дела. Где ж ты его такого нашел, Пьерчик?       – Бегал по Гонконгу, да и нашел, – отвечает Жан и приобнимает Нориаки за плечи. Нориаки же отмечает смешное прозвище и про себя хихикает.       – Гонконг! Да, интересны дела... – кивает Бенуар. – И где ж ты был все это время? Вырос-то как! И не узнать сразу.       Жан неловко потирает затылок.       – Где я только не был, всего не рассказать, – говорит он.       – Заходи в гости, все расскажешь, – серьезно говорит Бенуар. – Абсолютно все расскажешь. От тебя ни ответа ни привета все эти года, я уж даже думал, а не случилось ли с тобой что. Ты бы хоть заглядывал...       – Ну вот заглянул же, – пожимает плечами Жан. – Завтра зайдем. Мы только с дороги.       – Да, да, конечно, конечно. На ужин приходите, я скажу девочкам, чтоб приготовили что-нибудь для заморских гостей. Ты только представь, приехал! Не ожидали, не ожидали...       – Договорились, – кивает Жан и отходит к прилавку, чтобы заплатить и забрать пакеты с продуктами. Пакет полегче он отдает Нориаки, и они уходят. По пути они встречают еще нескольких знакомых Жана, поэтому путь домой занимает гораздо больше времени. Нориаки устает от такого количества новых знакомств и от ожидания, пока Жан наболтается, но он его не торопит. На пути к холму Жан рассказывает про каждого, и Нориаки не все запоминает, хоть и старается. Когда они приходят домой, Нориаки вымученно ложится на диван и прикрывает глаза.       Жан присаживается рядом, тесня Нориаки, и берет его руку, гладит пальцы и аккуратно целует. Нориаки открывает один глаз и изгибает бровь.       – Что? – спрашивает Жан.       – Ничего, – отвечает Нориаки. – Это ты что.       – Я просто... Я просто рад, что ты здесь со мной, – говорит Жан. – Спасибо тебе.       – Ты чего? – нахмурился Нориаки.       – Просто думаю. Много думаю, – говорит Жан. – Так странно сюда возвращаться. С тобой тем более. Я же уехал, думая, что меня здесь больше ничего не держит. Шерри умерла, мама тоже давно еще. А отца у меня никогда и не было. Я уехал, думая, что я больше не вернусь сюда никогда. И вот я здесь, с тобой. Думал ли я, когда только тебя встретил, что у нас получится вот так?       – Мы оба об этом не думали, – пожимает плечами Нориаки. – Никогда не узнаешь, что будет потом.       – Но сейчас я знаю, что будет потом, – улыбнулся Жан.       – Что же?       – Мы приготовим ужин и что-нибудь еще поделаем. А потом ляжем спать и, возможно, я к тебе попристаю чуть-чуть, – в его улыбке мелькает хитринка.       – Что же, посмотрим, – усмехается Нориаки. – Что на ужин?       – Я планировал потушить мясо с овощами. Ты пробовал когда-нибудь тушеные овощи и мясо на печке?       – Никогда, – говорит Нориаки. Жан важно кивает, как будто принимая самую важную миссию в его жизни.       – Незабываемый вкус свежих овощей на печке... Ты будешь в восторге, мой милый Нори, – серьезно говорит Жан. – Давай. Надо нарезать овощи, а я пока раздобуду дров и натоплю все. В доме будет жарковато, но можно поесть на улице.       – Комары ведь, – морщится Нориаки.       – Ну, тут уж на твое усмотрение, – Жан хлопает по коленям и встает. – Давай, поднимайся.       Он протягивает руку, Нориаки берется за нее и поднимается. Они оба выходят на улицу, Жан исчезает за домом в поисках старых дров, нарубленных еще много лет назад, а Нориаки наливает воду в ведро и моет овощи на пару с Хиерофантом. Со стендом они справляются быстро, Нориаки слышит, как Шариот тоже где-то недалеко рубит дрова и про себя усмехается такой забавной несостыковки образов.       Жан заходит в дом с охапкой дров, когда Нориаки уже заканчивает нарезать овощи. Нориаки оборачивается и смеется – Шариот, как и Жан, кладет дрова возле печи.       – Что? – немного обиженно спрашивает Жан.       – Ничего, ничего. Не затупилась ли твоя рапира, о, рыцарь Пьерчик? – улыбается Нориаки и вытирает руки о полотенце.       – Моя рапира всегда остра и готова к бою, – фыркает Жан и подходит к Нориаки. Он склоняется над ним, опираясь на стойку, и слегка трется своими бедрами о его. – Хочешь проверить? – мурчаще произносит Жан.       – О, – охает Нориаки, и Жан ловит момент, чтобы глубоко поцеловать его, прижимая за талию к себе. – Я уже проверял. Прошу прощения за сказанную мною глупость.       – То-то же, – шепчет Жан ему в шею и оставляет на светлой коже наливающееся красным пятно.       – Вот же деревенская романтика, я же только что овощи чистил, – хмыкает Нориаки, пока Жан облизывает его шею. – И мы грязные после дороги, Жан.       – Мне все равно, – отвечают ему, и Нориаки притягивает его к себе обратно для поцелуя. Они стоят так несколько минут, Жан залезает ему под рубашку и оглаживает ребра, и Нориаки понимает, что еще чуть-чуть – и вряд ли они закончат готовить ужин сегодня.       – Жан, – отстраняется Нориаки. – Жан, давай потом. Еще успеем. Правда, ты же сам говорил, что будешь приставать позже.       Жан расстроенно скулит, но отходит. В его штанах заметен стояк, как, впрочем, и у Нориаки, и Нориаки от этого краснеет еще больше.       – Ты просто такой привлекательный, я не могу удержаться, – говорит Жан и обиженно складывает руки на груди.       – Я не могу удержаться, чтобы опробовать твою стряпню на печке, – отводит от темы Нориаки в надежде, что сможет переключить Жана. Тот сразу же ободряется, широко улыбается и снова уходит к печке. Нориаки наблюдает, как он отрывает из старой книжки несколько страниц, складывает их в печи, кладет на них дрова, шебуршит, поджигает зажигалкой, дует, дует, перекладывает, чуть хмурится от усердия, и Нориаки снова задумывается о том, какой человек перед ним.       Жан закрывает дверцу и поднимается.       – Ну, все. Осталось только все подготовить, – кивает он и подходит к столу, на котором Нориаки нарезал овощи. – Спасибо, Нори.       Нориаки зачарованно смотрит на то, как орудует на кухне Жан – как переливаются его мышцы под кожей, когда он двигает руками, как двигаются его ноги, уверенно и точно и одновременно мягко, как лежат его волосы и подрагивают от мелкого поворота головы. Нориаки сидит на стуле и пьет чай из листьев смородины, которая во дворе разрослась из аккуратных кустов в густые заросли, он в чайнике заодно помял ягоды, и этот чай – самый вкусный во всей его жизни. А может быть, ему просто так кажется. А может быть, ему стоит прекратить сомневаться во всем подряд. Да, однозначно стоит прекратить.       Ужин тоже оказывается потрясающим. Нориаки действительно никогда раньше не ел ничего приготовленного на печи, и он сейчас под искренним впечатлением. Жан чуть ли не трепещет от счастья при виде изумленного лица Нориаки и сразу горделиво выпячивает грудь, потому что в этом весь он, и Нориаки любит его таким. Жан счастлив, что Нориаки нравится то, что он делает. Они вместе моют посуду и затем сидят на крыльце, смотря, как за горизонтом окончательно скрывается солнце, и мир погружается в темноту. Жан достает откуда-то масляную лампу и зажигает ее, и крыльцо освещается мягким светом.       – Керосин был дороже масла, а масло у нас само собой всегда было, – пожимает плечами Жан. – Я хотел все-таки провести освещение и сюда, но так и не провел. Поэтому всегда ставил эту лампу, когда Шерри поздно возвращалась домой после прогулки с друзьями или зимой, когда темнеет рано. Шерри приходила, заносила ее в дом и гасила. Непонятно это, конечно, учитывая, что фонарики давно придумали. Но это была такая традиция. Всегда мы так делали. Мама так делала. Я тоже так делал. Иногда так делала Шерри, когда ждала с подработки меня.       Жан достает сигарету и одну протягивает Нориаки. Нориаки берет, они подкуривают от одной зажигалки по очереди, и сизый дым обволакивает их. Жан машет рукой, чтоб его прогнать.       – Шерри похоронена на местном кладбище. Туда идти минут двадцать. Я схожу туда завтра, – говорит Жан.       – Можно с тобой? – спрашивает Нориаки.       – А ты хочешь?       – Я хотел бы поблагодарить Шерри, – серьезно говорит Нориаки и смотрит на задумавшего Жана. Он усмехается и жмет плечами.       – Японцы... Как хочешь. Пойдем вместе, – наконец произносит он, а самому приятно, что Нориаки это предложил. Нориаки кивает и снова смотрит на лес. – Спасибо.       Нориаки дружелюбно его пихает, показывая, что ему не за что извиняться, что он вообще глупости думает, если считает, что Нориаки это было бы неинтересно, и что Жан самый потрясающий человек, которого он знает. Жан хватает его руку и крепко сжимает. Нориаки тянется и целует его в щеку, уже немного щетинистую. Жан улыбается и, затягиваясь сигаретой, смотрит на небо. На небе постепенно появляются звезды. Нориаки заворожен этим зрелищем. Ему так хочется сказать Жану все, что он о нем думает. Какой он прекрасный. Как Нориаки ему благодарен. Ему хочется обнять Жана и никогда его не отпускать. Ему хочется, что он всегда был в безопасности и всегда был счастлив. Хочется, чтобы ни Шерри, ни его мама никогда не умирали, чтобы у Жана не было такого груза горечи. И хочется, чтобы Жан знал, как Нориаки им восхищается.       Но ему кажется, что Жан и так все знает. Именно поэтому он так долго терпел дурацкий характер Нориаки и именно поэтому он позволил ему прикоснуться к самому сокровенному Жана – его прошлому.       Нориаки благодарен ему за это доверие. И благодарен за то, что Жан научил его доверять в ответ.       Они чистят зубы и ложатся в кровать. Белье пахнет пылью, но не критично. Жан говорит, что они всего одну ночь поспят так, а потом перестирают все, чтобы ближайшие две недели жить здесь без проблем. Или больше двух недель. Они пока не решили точно, когда уедут, но теперь точно знают – они сюда еще будут приезжать.       Нориаки хочет почитать на ночь, но Жан ему мешает – лезет и обнимает, целует в шею, оглаживает бедра и пристраивает к себе ближе. Нориаки хватает ненадолго – он все же откладывает книгу и наваливается на Жана, горячо целуя. Жан восторженно выдыхает и ластится, Нориаки трется бедрами о его и прижимается пахом к его ноге.       – Пристал все-таки, – шепчет Нориаки и опять целует. – Как пиявка или банный лист.       – У Бенуара, кстати, отличная баня, можем напроситься, – также тихо говорит Жан. Нориаки закатывает глаза и снимает с себя ночную футболку, потому что становится жарче, гораздо жарче, и Жан тоже очень горячий, и это почти невыносимо. Нориаки отбрасывает одеяло и залезает руками под майку Жана, гладит бока и усаживается ему на бедра, прижимаясь членом к члену. – Блять, Нори.       – Что? – Нориаки задирает его майку и прижимается губами к соску, втягивая, и Жан сдавленно стонет. Он рывком садится и стаскивает с себя вообще все, и майку и трусы, и с Нориаки тоже, и все это он бросает в сторону футболки.       – Ты меня с ума сводишь, – хрипит Жан и обхватывает оба члена своей большой ладонью. Нориаки тихо стонет и толкается в руку, горячий член Жана как будто обжигает собственный, и они снова целуются, цепляясь языками.       – Ты меня тоже, – шепчет Нориаки и целует, целует, целует. Он Хиерофантом достает из рюкзака в углу смазку и презерватив, подносит к себе. Он открывает бутылек и ловко надавливает на пальцы, заводит руку назад и смазывает себя, подготавливая. Жан, тяжело дыша, открывает квадратик презерватива, достает его и накатывает на свой член, и все это происходит второпях, они путаются в руках, и когда готовы – Нориаки направляет член Жана в себя и медленно насаживается на него, вызывая у Жана стон. Жан всегда шумный в постели, всегда шумнее Нориаки, и он не стесняется открыто показывать свои чувства, особенно здесь, и Нориаки раньше это мешало, а сейчас он старается наоборот заставить Жана чуть ли не кричать. Потому что Нориаки сам всегда тоже – еще чуть-чуть, и он сорвется на оглушающий крик, потому что столько всего невозможно чувствовать одновременно.       Нориаки двигает бедрами, Жан толкается и одновременно терзает шею Нориаки – завтра он проснется с красными пятнами от челюсти до ключиц, и ему будет почти неловко смотреть в глаза людям, которые вырастили Жана. А они, наверное, оценят то, в кого вырос Жан – в страстного и нежного мужчину, который не боится показывать свою любовь. Нориаки почти не думает об этом, эти мысли проносятся и мигом исчезают, когда Жан особенно сильно прижимается к нему, и Нориаки дрожит от бесконечности ощущений.       Нориаки хочет вернуть ему это все, и он тоже прижимается губами к его шее. У него не сразу начало получатся ярко и красиво, но у Жана очень чувствительная кожа, поэтому малейший засос все равно виден. Нориаки оставляет ему несколько и остается довольным, и Жан смеется, потому что Нориаки всегда так делает – не дает только ему помечать себя. Дает обратную связь. Нориаки тоже усмехается и вновь целует в губы. Руки Жана везде, они обрамляют его бока, гладят спину, пальцы проходятся по шраму. Нориаки так похудел, а руки у Жана такие большие, что он может пальцами касаться шрама и на спине, и на животе. Уродливая кожа на шраме гораздо менее чувствительная, и Нориаки даже не всегда понятно, касается ли Жан его сейчас или нет. Но Жан держит крепко, уверенно, и Нориаки знает, что не отпустит, пока Нориаки не попросит. А он не попросит.       Жан кончает первым и потом еще дрочит Нориаки, не выходя из него, и когда белесая сперма оказывается у него на груди, а Нориаки обессиленно на него наваливается, он падает вместе с ним на спину, крепко-крепко его обнимая и целуя взмокший висок.       – Ты потрясающий, – шепчет Жан, и Нориаки протестующе сопит, аккуратно кусая его за челюсть. – Ну что ты.       Нориаки уставше целует его в скулу и в щеку, куда может дотянуться, потому что двигаться сил у него теперь особо нет. Жан вытирает их полотенцем для рук, которое до этого лежало на стуле, видимо, как раз под такой случай. Нориаки удовлетворенно улыбается и опускает голову Жана себе на грудь, зарываясь пальцами в его волосы. Жан засыпает быстро, а Нориаки еще какое-то время лежит и смотрит в окно, поглаживая Жана по голове.       – Доброй ночи, Жан-Пьер Польнарефф, – говорит Нориаки и наконец-то закрывает глаза. Это только первый день, и он был очень насыщенным, и Нориаки сильно устал, а еще понял, что правда счастлив здесь оказаться.              С самого утра они затевают большую стирку: замачивают постельное белье, старые свитера, которые могут пригодиться в особенно прохладный вечер, парочку курток, чтобы они не висели одиноко нестиранные, даже скатерть. Использовают мыло, которое нашли в шкафчиках, потому что новое купить вчера забыли. Оставляют все это в ведрах на улице, чтобы вода успела прогреться и не отмораживала руки почем зря. Обедают вчерашним ужином, развешивают белье на веревки, которые, по словам Жана, висят тут еще со времен жизни его матушки. Нориаки кажется, что он прикасается к прошлому, а Жан не обращает на эти веревки никакого внимания.       А после этого они идут на речку, где и жили те утки, про которые Жан рассказывал, пока они сюда ехали. На пляжике, поросшем травой, ожидаемо никого нет, и они раскладывают плед в тени деревьев, потому что они оба легко обгорают на солнце. В Египте они постоянно ходили с красными щеками с резким переходом на белизну в том месте, которое закрывали солнцезащитные очки.       – Во-от, здесь я и проводил время, – говорит Жан, растягиваясь во весь рост на пледе. Пледа не хватает, и его босые ноги лежат на траве. – Часто один, иногда с пацанами. Иногда с Шерри.       Солнце светит ярко, и Нориаки даже удивляется, как французское солнце вообще способно на такое. Ему жарко и хочется окунуться в чистую воду реки.       – Вечером тут комаров тьма, но в остальное время редко кто бывает. Помню, подростки тут гуляли. Ну, те, которые всегда казались тебе старше и круче, – продолжает Жан. – Спустя года понимаешь, что мало чем они от тебя отличались. Просто у них была компания, а у тебя нет.       – Я думал, у тебя всегда были люди пообщаться, – замечает Нориаки.       – Да были, – соглашается Жан. – Но близких особо не было. Вон, я же рассказывал про то, как я ревел над утками...       – Рассказывал.       – Ну вот. С такими не поделишься... Ну, я общался с Бенуаром. Он больше всех понимал меня. А я как-то сам собой тянулся к нему, – рассказывает Жан. – Я даже с его детьми не тусил так часто, как с ним самим. Помогал ему постоянно что-то пилить в сарае, по магазину что-то делал. Он вообще предложил это делать почти сразу, как мама умерла. Сначала по мелочи, потом доверял мне больше и больше. Я тоже часто сам оставался у него, мы иногда с ним сидели допоздна, пили его сидр и разговаривали о всяком. О звездах, о жизни. Как мы с тобой иногда говорим, – Жан зевает и прикрывает глаза рукой. – О, слушай, надо на уток посмотреть. Они тут живут еще, интересно?       И Жан резво поднимается. Нориаки тоже приходится подняться, и он даже рад этому, потому что еще бы чуть-чуть – и он расплавится от жары, хотя одновременно хочется и продолжать сидеть под деревом, никуда не идти и в конце концов схватить солнечный удар.       – Я не прощу себе, если ты на второй день схватишь солнечный удар! – громко говорит Жан, будто читая мысли. – Пойдем, искупаемся для начала.       И они купаются. Нориаки надеется, что он не потеряет свои солнцезащитные очки в воде, и он снимает их, когда ныряет, а Жан, как рыба, полностью уходит под воду, хватает склизкие водоросли и кидает их в Нориаки. Водоросль падает на голову, повторяя давно отстриженную челку, и Жан смеется от этого. За такое Нориаки с помощью Хиерофанта нагоняет на него волну.       Вода приятно прохладная, и тяжелой голове в разы лучше, Нориаки ложится на спину и закрывает глаза. Жан тоже ложится на воду рядом, и так они лежат пару минут, пока не уплывают с течением реки слишком далеко.       – Смотри, в тех зарослях утки, – говорит Жан, снова полностью опускаясь в воду. Нориаки смотрит в указанную сторону и щурится от солнца. В зарослях рогоза сидят утки и, как только они видят незнакомцев, сразу предостерегающе крякают. Из-за большой утки виднеются маленькие утята, и Жан чуть не захлебывается от умиления.       – Они тут все еще живут! – громко шепчет он Нориаки с лучезарнейшей улыбкой на лице. – Нори, ты видишь, они все еще тут живут!       – Я вижу, Жан, – кивает Нориаки. От такого Жана у него теплеет в груди.       – Я так рад, что они здесь, – говорит Жан. – Так здорово.       – Да, – говорит Нориаки. – Мы не спугнем их, если будем здесь?       – Спугнем. Вообще это опасно, потому что она... – Жан недоверчиво косится на маму-утку. – Она выглядит настороженной. В прошлый раз меня такая покусала.       – Было за что, – усмехается Нориаки.       – Было, – не отрицает Жан и ныряет под воду, уплывая в сторону, к берегу. Нориаки плывет туда же, оглядывась на уток. Утки остаются в зарослях, и славно.       Выбравшись на крутой берег, Жан помогает взобраться Нориаки, и они идут в сторону своего оставленного пледа. Мокрая рубашка приятно липнет к телу, оставляя за собой прохладу, и Нориаки берет Жана за руку. Жан в восторге. Нориаки удовлетворен.       – А тебе не тяжело так много плавать? – спрашивает Жан. Нориаки пожимает плечами.       – Нормально. Но, думаю, стоит пока отдохнуть, – отвечает он. Жан продолжает внимательно смотреть на него. – Что?       – Просто смотрю на тебя, – говорит Жан нежно. – На тебя и на твою прекрасную шею.       Нориаки смущенно потирает шею, вспоминая, как много Жан оставил на нем засосов прошлой ночью.       – У тебя тоже хороша, – говорит Нориаки, отводя взгляд в сторону.       – Да, знаешь, был с одним парнем прошлой ночью, такой хорошенький, – хихикнул Жан, за что Нориаки его несильно ударил в плечо. – Ай, ну что ты! Ты же его знаешь!       Нориаки с улыбкой закатывает глаза.       Они подходят к пледу, и Жан сваливает на него Нориаки, зацеловывая все его лицо, наслаждаясь теплом погоды, смешным фырканьем под губами, влажной и оттого прохладной рубашкой, колючим пледом, твердостью земли, тенью лесов, в которой они лежат, чириканьем птиц в ветвях, плеском речной воды, кряканьем уток и кваканьем лягушек, шелестом травы, упругим телом под ним, узкими запястьями, длинными пальцами, короткими ногтями, случайным стуком зубов друг с другом, жарким дыханием, волосами на лбу, повисшей в воздухе их личной романтикой, которая сопровождает их с самого начала и будет сопровождать до конца, пусть то будет счастливый конец или какой еще. Жан наслаждается их близостью, искренностью и обыденностью. Жан наслаждается их жизнью так, как никогда до этого не наслаждался своей, и он чувствует нежность на губах, которые упоенно целует.       – Жан, – шепчет Нориаки, извиваясь в его руках. – Жан. Жан-Пьер.       – Да, да, да, Нори, – шепчет Жан в ответ.       – Жан, кто-то идет, – говорит Нориаки. – Я чувствую его Хиерофантом.       – Черт, – шумно выдыхает Жан и привстает. Они оба растрепанные и покрасневшие, и Жан улыбается. Когда из-за зелени выходит человек, он оборачивается и видит очертания, которые ему кажутся смутно знакомыми, но он не уверен. У него часто это ощущение здесь, потому что он как бы и знает всех жителей деревни, но прошло много времени для того, чтобы кто-то уехал, а кто-то вырос. Поэтому Жан не уверен.       – Эй! Привет! – Жан машет рукой. – Как тебя зовут, друг?       – Э, привет, – отвечает ему парень. Он выглядит ровесником Жана. – Андре.       – Андре Дюмон?       – Жан-Пьер Польнарефф? – неуверенно спрашивает Андре.       – Андре! – Жан вскакивает и подходит к нему. – Давно не виделись.       – Действительно, давно, – поддакивает Андре. Он неловко улыбается и пожимает Жану руку. Нориаки смотрит на них и не может понять, кем был Андре для Жана. Скорее всего, одноклассником, но каким из? Который всегда сидел на среднем ряду и помалкивал, терпя издевки хулиганов, или один из хулиганов? А может, отличник? У них были вообще отличники? Наверное, были, они везде есть. Но вряд ли бы отличник остался здесь, а Андре не выглядит только приехавшим. Наверное, все же кто-то из хулиганов. А Жан с любыми тепло здоровается, с него станется.       По Андре видно, что ему неуютно, но он старается быть вежлив.       – Как жизнь, Андре? – лучезарно спрашивает Жан, совершенно не обращая внимания на реакцию Андре. Нориаки от этого хихикает, потому что он знает способность Жана игнорировать то, что ему совершенно не интересно. Однажды он познакомился с коллегой Нориаки целых три раза.       – Да нормально... – отвечает Андре и приподнимает удочку с ведром. – Вот, решил порыбачить.       – О-о, – впечатленно комментирует Жан. – А мы тут купались только что, всю рыбу, наверное, распугали.       – Ничего страшного, еще приплывет, – жмет плечами Андре. – “Мы” это ты и, эм, тот парень под деревом?       Жан оборачивается на Нориаки, махает рукой и кивает Андре.       – Да! Нориаки Какёин, мой любезный товарищ и партнер, – говорит Жан, и Нориаки почти видит, как Жан светится.       – Гм, партнер? Гм, ладно, – бормочет Андре и невольно рассматривает шею Жана. Жан гораздо шире его в плечах, но не сильно выше. И все же Андре как будто теряется рядом с яркой натурой Жана.       – Слушай, а давай...       – Жан, – зовет его неожиданно подошедший Нориаки. Ему становится жалко смущенного парня, и он решает, что на сегодня невероятного Жана-Пьера Польнареффа с Андре хватит. – Пойдем домой.       – Уже! – расстроенно восклицает Жан. – Но мы только встретились! Я хотел поболтать...       – Мсье Андре сказал, что пришел ловить рыбу. А ты ее такими темпами всю распугаешь, – легко улыбается Нориаки и вежливо кланяется Андре. – Прошу прощения. Приятно познакомиться, но, полагаю, мы пойдем.       – Ну как скажешь, Нори, – бурчит Жан. – Андре! Заглядывай в гости! Мы тут побудем какое-то время, поэтому заходи!       Андре неуверенно соглашается, говорит, что обязательно заглянет, а сам отступает к тропинке, и все же Нориаки не совсем понимает, почему он так себя ведет. Это выглядит странно, и Нориаки интересно, но не настолько, чтобы разгребать это. Или, может, только пока.       Жан всю дорогу возмущается и жалуется, что он хотел еще раз окунуться и достать для Нориаки прекрасную лилию, чтобы преподнести ее ему, как доблестный рыцарь своей принцессе, в данном случае принцу, и еще много чего еще, и когда они отходят на достаточное расстояние, Нориаки у него спрашивает:       – Ты не заметил, что он был каким-то испугавшимся?       – Испугавшимся? Гм, – Жан хмурится, пытаясь припомнить. – Нет, не заметил. А чего ему пугаться?       – Не знаю, – отвечает Нориаки. – Он выглядел зашуганным. Вы были одноклассниками?       – Ага. Помнишь, я тебе рассказывал про уток?       – Конечно.       – Он был одним из тех парней, – говорит Жан. – Которые, ну, прогуливали уроки и все такое. Я не сильно удивлен, что он остался тут.       – Ясно, – говорит Нориаки, и Жан больше не возмущается. Он идет молча, думая о своем и время от времени даже случайно стукается плечами с Нориаки.       На обед они идут к Бенуару. Его жена делает восхитительную утку, Нориаки неловко сидит в углу стола, а Жан с набитым ртом рассказывает все важнейшие события последних пятнадцати лет. Бенуар внимательно слушает, иногда качает головой в неодобрении или приподнимает брови от восхищения подвигами. Нориаки отмечает про себя моменты, где Жан хитрит, и незаметно хихикает.       Старшие дети Бенуара уехали учиться в большие города, а младший поедет только через год. Нориаки рассматривает гобелены на стенах и цветы на подоконниках. Жан уходит помогать мыть посуду и расспрашивать про великолепный пирог из яблок и клубники, а Нориаки выходит на крыльцо, чтобы продышаться свежим воздухом после плотного обеда. Но на улице жарко и душно, от такого сочетания хочется спать, и Нориаки зевает.       – Молодец, что привез его сюда, – говорит Бенуар. Нориаки вздрагивает от неожиданности и поворачивает голову.       – Это Жан-Пьер меня сюда привез, а не я его, – замечает Нориаки и смотрит, как Бенуар забивает трубку. Он держит в одной руке тканевый мешочек с табаком и расписную трубку, а другой утрамбовывает табак. Бенуар усмехается и качает головой.       – Я же вижу, – говорит он.       Нориаки хмурится.       – Прошу прощения, не совсем понимаю, что вы имеете в виду, – даже слишком вежливо говорит Нориаки. Бенуар хохочет.       – Ну что, как тебе утка? – неожиданно спрашивает он.       – Утка прекрасная, мсье Бенар, – отвечает Нориаки.       – Добро, – удовлетворенно кивает Бенуар и затягивается трубкой. Дым белеет в лучах ослепляющего солнца.              Вечером они идут на кладбище. Солнце уже зашло, и в небе розовым переливается синева. Воздух теплый, еще не остывший после жаркого дня, но комары уже прилипают к голым щиколоткам. Нориаки лениво отмахивается от них щупальцами иерофанта, когда терпеть было невмоготу, а Жан идет вперед, задумчиво покусывая соломинку в зубах. Деревья темными кронами склоняются над ними, птицы щебечут перед тем, как отправиться спать. Вдалеке кукует кукушка. Под ногами шелестит трава. Вся тропа сопровождается многочисленными звуками, запахами, дуновениями ветра, которые приносят только больше умиротворяющих звуков и запахов.       Показываются черные узорчатые ворота. Подойдя ближе, Нориаки видит вывеску над ними. Она гласит: Кладбище имени Святой Марии. Блаженны уповающие на Господа.       – Вот так, сначала отпевали в церкви, потом долго шли на кладбище, – говорит Жан, тоже рассматривая надпись. – Потрепалась, конечно, за столько лет. Хотя она всегда выглядела так, будто ей сто лет.       – Как и многое в этой деревне, по твоим отзывам? – замечает Нориаки. Жан рассмеялся.       – Не без этого, mon ami, все так, – кивает он.       Жан толкает ворота, и они со скрипом отворяются. Нориаки только сейчас замечает кресты. Их много, как и обычно бывает на кладбищах, но среди этих крестов есть два. Ему становится не по себе от этого. Жан поджимает губы, выравнивает спину и стойко идет дальше.       – Знаешь, Нориаки, – начинает Жан. – Мне страшно.       Нориаки молчит. Жан не продолжает. Они идут недолго. Нориаки рассматривает имена на могилах, на многих совсем выцвели фотографии, на них едва заметны очертания лиц, но кое-где лежат цветы.       Могила семьи Жана находится на окраине кладбища. Никаких фото нет, только две стальных таблицы с высеченным текстом. Над красиво вырезанным именем матери по-наивному было коряво написано “мама”.       – Ей тридцати не было, – с тоской произнес Нориаки.       – Не было, – эхом проговаривает Жан. – Я гвоздем нацарапал. Потом, наверное, Бенуар дописал уже нормально ее имя.       На соседнем могильном камне уже извилистым почерком высечено Шерри Польнарефф.       – А это я сделал уже Шариотом, – кивает в сторону Жан. – В детстве не додумался его использовать.       – Шерри знала маму? – спрашивает Нориаки, завороженно смотря на две этих могилы. Таблички прибиты на гвозди. Довольно топорно, но здесь у многих могилы именно такие: самодельные, с шершавыми камнями или покосившимися ржавыми крестами. По пути Нориаки видел и более скромные могилы.       – Немного, – морщится Жан. – Шерри мелкой была.       Он садится на траву и закрывает лицо руками.       – Я убил того ублюдка, – надрывно хрипит он. – Но это не помогло. Я снова хочу его убить.       Нориаки садится рядом и некоторое время молчит, смотря на имена.       – Я так ненавижу его, – его голос надрывается. – Я…       Нориаки аккуратно кладет руку ему на спину.       – Жан, – тихо зовет он.       – Я не знаю, что делать, – шепчет Жан в ладони. Его плечи подрагивают.       – Не думай о нем здесь, – говорит Нориаки. – Думай о них.       Жан задерживает дыхание и медленно выдыхает. Он обнимает Нориаки и утыкается переносицей ему в шею.       – Ты бы им понравился, – усмехается Жан. Нориаки гладит его по голове и спине, кончиками пальцев он касается позвоночника.       – Все хорошо, – говорит Нориаки, а сам не знает, так ли это.       Жан долго сидит в его объятиях, и Нориаки, честно говоря, становится немного скучно, и ему хочется спать. Ветер неприятно щекочет холодом, а Жан теплый, и Нориаки морщится из-за этой дурацкой дихотомии. По его ноге ползет муравей, а от волос Жана пахнет горелым деревом.       – Мне холодно, – говорит Нориаки, и Жан поднимается.       – Скоро пойдем домой.       Он идет в поле нарвать цветов, чтобы оставить их здесь, а еще снова Шариотом рубит траву вокруг, придавая участку более ухоженный вид. Нориаки молится за упокоение души.       Когда они уходят, Нориаки кажется, что кто-то звонко смеется.              Поздний вечер протекает медленно, Нориаки читает книгу, а Жан лениво перебирает его волосы и уже успел сменить позы четыре. В комнате приятный полумрак, светит только желтая лампа возле кровати и иногда блестит рапира Шариота, которым Жан разрубает незаконно пролетевших комаров. Но во входную дверь неожиданно стучат, и Нориаки с Жаном переглядываются: они никого не ждут в такой час.       – Пойду открою, – говорит Жан и встает, одергивая майку.       – Будь осторожен, – настороженно говорит Нориаки, и Жан кивает.       – Ты тоже.       Жан включает в коридоре свет и на всякий случай призывает Шариота, пряча его у стены. Мало ли что могло приключиться. Он никогда не теряет бдительности в вопросах нежданных гостей. Будет печально, если на его родную деревню нападут, потому что Жан сюда приехал, и Жан успевает пожалеть об этой поездке. Если будет нужно, Жан защитит каждого здесь. Если будет нужно, Жан голыми руками вырвет сердце тому, кто посмел потревожить покой этих людей.       Он нарочно громко щелкает замком и приоткрывает дверь, заглядывая в щелку. Полоска света падает на позднего гостя, и Жан сразу же узнает его – это Андре. Жан облегченно выдыхает и открывает дверь шире, но не впускает парня за порог. Вместо этого он удивленно приподнимает белесую бровь.       – Что ты здесь делаешь, Андре? – спрашивает Жан, даже не пытаясь казаться гостеприимным. Ему не сильно это нравится, потому что он не знает, что могло произойти с этим парнем за столько лет. Какова вероятность, что он тоже получил стрелу, и все это время он выжидал момента, чтобы убить его? Никогда нельзя расслабляться. Шариот заметно напрягается, готовясь к атаке.       – Я... – Андре мнется и пытается собрать мысли воедино. – Извини, что так поздно. Я просто... Хотел поговорить.       – Мы можем поговорить в любой момент днем, а сейчас почти ночь, и я бы хотел отдохнуть, – говорит Жан, специально не упоминая Нориаки. Он не настолько глуп, чтобы разглашать лишнюю информацию, пусть даже Андре уже знал про Нори.       – Еще раз извини, Жан-Пьер, – говорит Андре. – Я просто не могу спать. Меня мучают некоторые мысли, и от них у меня бессонница. Я хотел перед тобой извиниться.       – За что? – не понимает Жан.       – За то, как я вел себя в детстве, – говорит Андре. Андре выглядит жалко, но Жан не позволяет себе верить его виду. – Я был юн и глуп. Я понял это спустя годы, когда сам постепенно начал терять людей вокруг себя. Пожалуйста, извини, что я издевался над тобой. Я был упрямым, и не понимал, что я творю. Я тогда много кого заставил нервничать.       – Андре... – бормочет Жан растерянно.       – В общем, правда, извини. Я пойду, – Андре уже поворачивается, чтобы спустится по лестнице и уйти, но Жан его останавливает.       – Постой, – зовет его Жан и отходит в сторону. – Проходи. Проходи, проходи. Пойдем, я заварю чай.       Андре заходит и неловко прикрывает за собой дверь. Жан на всякий случай ее запирает и так же на всякий случай не отзывает Шариота, но Андре, когда разглядывает коридор, никак не реагирует на него, даже когда Шариот подходит к нему почти вплотную. Шариот отступает на шаг и взмахивает рапирой, но у Андре все так же ноль реакции. Это хорошо. Добрый знак. Удовлетворившись, Жан отзывает стенд и проходит на кухню, он ставит закипать чайник и насыпает в чашки заварку.       Андре садится за стол и почти не двигается. Жан заглядывает в комнату с Нориаки.       – Все в порядке? – тихо спрашивает Нориаки.       – Да, все окей, – кивает Жан. – Пришел Андре. Я думаю поговорить с ним. Скоро приду. Если что, приходи.       – Не уверен, что он будет шибко рад меня видеть, – усмехается Нориаки и трет пожелтевшую страницу книги.       – Ну, я это так, к слову, – жмет плечами Жан. – Мы будем на кухне.       – Хорошо, – говорит Нориаки и возвращает внимание к книге. Он краем уха слышал разговор Жана с Андре у двери, поэтому он не волнуется о том, что это атака вражеского стенда. Тем более, Нориаки уверен, что Жан убедился в этом.       Все же Нориаки хочется подслушать.       Андре мнется, его взгляд застрял на сахарнице на столе, а Жан садится напротив него и внимательно рассматривает. Желтый свет лампочки на кухне контрастно их освещает, и одна сторона лица Андре кажется почти черной, и Жан видит в этом некоторый символизм.       – Ну, о чем ты хотел поговорить? – наконец произносит Жан, не горя большим желанием сидеть так всю ночь. Может быть, он так и сделал бы, но в соседней комнате его ждет Нориаки, и Жан слишком поглощен этой любовью, чтобы проводить долго и чувственно время с кем-то еще.       – Я... – начинает Андре и тут же проглатывает язык, зажевав следующие слова настолько, что Жан не понимает, а сказал ли он вообще что-либо. – Извини. Извини. Я хотел поговорить о том, как сильно я сожалею о прошлом.       – Что ж, у всех нас есть такой момент, – кивает Жан и отхлебывает чай, думая о том, что для такой беседы крепкий алкоголь более привычен.       – Да, но не все вели себя как полные подонки, – говорит Андре. – Не каждый человек так сильно ненавидел все вокруг и себя в том числе, что отталкивал от себя всех окружающих.       Жан жмет плечами. Возможно, Андре и прав, но только эта правда все равно кажется уж слишком субъективной. Чем дальше идет время и чем дольше Жан живет, тем больше он понимает, что мир не делится на черное и белое. Более того, ты сам окрашиваешь события в такие цвета. Стоит ли сказать об этом Андре, Жан не знает, потому что сам он никогда не верил чужим словам, пока в какой-то момент не дошел до такой простой мысли самостоятельно. Возможно, из-за достижения этого он и предложил Нориаки жить вместе.       – Я со всеми дрался, избивал слабых. Помнишь, когда мы сидели на берегу реки и кидали камни в уток?.. – неуверенно спрашивает Андре. Жан удивленно поднимает брови.       – Помню, – отвечает Жан. – Вы тогда начали надо мной насмехаться и ушли.       – Да... Прости за это, – уныло говорит Андре и утыкает взгляд в чашку с чаем.       – Да ничего. Я знал, с кем гуляю, – Жан жмет плечами.       – А мы – нет. Я тогда не осознавал, что у тебя умерла мама, и ты остался один. Я рос в семье, и они мне надоедали постоянно, и я думал, как же тебе повезло. Никто не стоит у тебя над душой и не говорит, что делать, – вздыхает Андре. – Я только потом понял, что это все фигня полная. Когда мой отец умер, и я вспомнил тебя, а ты тогда уехал уже. И эта пустота...       – Да, Андре. Я понимаю. Мне жаль, – говорит Жан. И кто, как не Жан, действительно понимал его. Видимо, именно поэтому Андре так хотел поговорить с ним. Да, Андре пережил гораздо меньше, чем Жан, его жизни никто никогда не угрожал, он не терял абсолютно все, у него все еще был дом, у него не было стенда. Но, возможно, из всех жителей деревни только Жан мог ему посочувствовать. Даже после всего пережитого сердце не очерствело и все еще чувствовало боль.       – И я многое переосмыслил после этого, – продолжает Андре. – Но первый раз спросить у отца совета я так и не успел. Я потом много у кого просил прощения. А тебя не было, и я думал, что я никогда не смогу раскаяться тому, кого довел до слез.       – Андре...       – Но я рад, что мы встретились, – продолжает он. Андре говорит долго, иногда делая паузу, и Нориаки слушает его исповедь. Жан почти не отвечает ему. – Ты изменился с тех пор, Жан-Пьер.       Жан тихо смеется, скорее горько, чем весело.       – Ты тоже, Андре, – говорит он. Андре пожимает плечами и мешает сахар в чае. Ложка тихонько постукивает по стенкам чашки, и этот звук разрезает тишину, как рапира Шариота разрезает воздух. – Помнишь мою сестру?       Андре неуверенно кивает.       – Ты часто гулял с ней, – говорит он.       – Я убил человека, который убил ее, – говорит Жан. Андре испуганно на него смотрит. Эта фраза не была признанием, она походит на констатацию факта, и от этого Андре пугается сильнее. – Я искромсал его тело и повесил на заборе. Мне не особо стало легче, сейчас я это понимаю. Хотя тогда я ликовал. И это был не единственный человек, которого я убил. Издержки работы, что поделать.       Андре совсем пугается и прижимается к спинке стула. Его руки начали дрожать, и Жан почти слышит, как колотится его сердце.       – Ты… – сипит Андре, и Жан щурится. Ему почти смешно от этого.       – Я не тот человек, которому нужно исповедоваться, Андре, – говорит Жан. – Я понимаю, почему ты захотел сказать обо всем этом именно мне, но только ты решаешь, как жить дальше. Спасибо, что попросил прощения. Это смело с твоей стороны.       – Теперь, когда ты рассказал мне об этом… – медленно говорит Андре. – Ты тоже убьешь меня?       Жан все же смеется и подмигивает. Андре сидит на месте, недоверчиво смотрит на Жана, а затем все же усмехается.       – Да, – кивает он. – Ты прав. И все же я ждал именно тебя.       – Пятнадцать лет живешь и в ус не дуешь, что кто-то хочет с тобой поговорить.       Нориаки в какой-то момент начинает дремать и не замечает, как Андре уходит. Жан возвращается в кровать, аккуратно ложится рядом, но Нориаки все равно просыпается. Он открывает глаза, видит, как на побеленном потолке мелькают голубые тени от дерева снаружи, слышит шуршание одеяла. Жан придвигается ближе, утыкается носом в плечо Нориаки и кладет руку ему на живот.       – Как все прошло? – спрашивает Нориаки.       – Нормально, – отвечает Жан. – Это было странно. Я видел больше, чем он, а он видел вину. Сложно объяснить. Он одинок.       Нориаки понимающе мычит. Он знает это чувство. Жан тоже знает.       – Он сказал зайти к нему завтра. Хочет подарить бутылку самогона. Семьдесят процентов! Неплохо, – усмехается Жан.       – Неплохо, – повторяет Нориаки и закрывает глаза. Жан мягко прижимается губами к его коже.              Они гуляют в лесу, купаются на речке и ходят в баню. Жан на пару с Бенуаром чуть не выворачивается наизнанку от смеха, когда Бенуар неожиданно обливает Нориаки холодной водой. Нориаки визжит, а Бенуар удивляется, как Жан смог упасть на ровном месте. Лука, оказывается, страдает из-за отстойных комиксов в своей коллекции, и Нориаки обещает ему прислать по почте несколько классных фэнтези, которые он недавно для себя открыл. Они вообще находят общий язык, и Жан немного ревнует, хотя сам постоянно гоняет с Бенуаром долгие разговоры о политике, работе, жизни и любви. Старушка Монзалетта одаривает их разными пирогами, и Нориаки получает порцию облизываний от стольких собак, сколько он, вероятно, за всю свою жизнь не видел. (Она жалуется, что пытается их сбагрить соседям, но собаки все равно возвращаются к ней во двор, негодяи.) Андре говорит, что собирается найти работу в ближайшем городе, потому что давно хотел выбраться куда-то еще из деревни. Жан хлопает его по плечу так сильно, что он чуть не падает, и он скованно улыбается. Ярмарка в честь взятия Бастилии длится целую неделю, в конце которой они уезжают домой. Жан обновляет цветы на могилы матери и сестры, целует Нориаки под кроной дуба у своего дома и закрывает ставни. Когда они, спустя два неполных дня, приезжают домой, Жан сокрушается, что они оставили молоко на столе.       – Оно скиснет, и там заведутся мошки, – ноет Жан, валяясь на кровати.       – Дополнительный белок еще никогда никому не мешал, – замечает Нориаки и кидает в него полотенце.       – Оно скиснет, там заведутся мошки, и оно приобретет новый разум, – чуть не плачет Жан.       – Назовем его Пьерчик, – кивает Нориаки и идет в душ. Жан стонет.