Лаванда и розы

— Сынмина-а, — расслабленный голос старшего подозвал к себе, и парню ничего не оставалось, кроме как повернуть голову к источнику звука. Там его встретила лишь хитрая усмешка и объектив фото камеры. Секунда, после которой послышался характерный щелчок вспышки : подозвавший сделал внезапную фотографию. — Хён! — юноша подорвался с места прямо к Минхо, который уже тихонько хохотал от готовой картинки на экране фотоаппарата. — Я же просил меня не фотографировать, плохо ведь получаюсь. — На щеночка похож, — успел промолвить Ли прежде, чем камера оказалась в руках младшего, что тут же принялся внимательно рассматривать свое лицо на каждом получившемся снимке. — Сам ты собака... — Я назвал тебя щеночком, а не собакой, — старший с иронией закатил глаза, — Боже, какой ты противный, Ким Сынмин. Парень не ответил, только играючи усмехнулся на слова своего друга и продолжил так же увлеченно просматривать десятки фото с сегодняшней прогулки. С одной из сотни прогулок, которые состоялись у этих двоих за все лето, но эта казалась какой-то особо значимой. Легкий ветерок казался еще более ласковым, листва деревьев шуршала мелодичнее, чем обычно, людей на улице было еще меньше, а солнце садилось все медленнее и медленнее, будто давая возможность как следует насладиться окончанием теплых беззаботных дней, позволяя сделать еще несколько опьяняющих глотков свободы, которой просто напросто не хватало весь год. Ли Минхо не спеша набрал полные легкие свежего воздуха и опустил руки в глубокие карманы штан, решаясь посмотреть за спину своего занятого друга с легким прищуром. Эта площадка запомнится парню еще надолго... Мягкие лучи солнца, по цвету похожие на свежий апельсиновый сок, осторожно стекали по металлическим перилам на пирсе, огненным свечением заливали всю морскую гладь, на которую парни так любили смотреть вместе чуть ли не каждый день, кое-где сверкали в окнах высоток, горделиво возвышающихся к небесам, или скользили по бортам покачивающихся яхт. Лучи будто согревали своими нежными объятиями цвета юного пламени. Контрастом этой уютной теплоте солнца был слегка леденящий и пробирающий ветер, предзнаменующий начало холодной поры : сначала грязная осень, потом тяжелая зима, прохладная весна... Но ведь только недавно было начало лета, начало новой жизни, нескончаемых солнечных дней, надоедливых комаров, только недавно начинала цвести лаванда - любимый цветок Сынмина. На губах любителя кошачьих невольно появилась легкая улыбка, когда он подумал об этом. В воспоминаниях все еще остался момент, когда столь серьезный и вечно подстебывающий человек, как Минхо, трепетно держал в пальцах кучку лавандовых стеблей и сбивчиво хватал ртом воздух, не зная, как проаргументировать внезапный подарок лучшему другу. Глаза стыдливо бегали по удивленному лицу младшего, но в момент переключались на пол или близстоящие деревья, а с уст не срывалось ни слова. Он был похож на маленького стеснительного ребенка, и Сынмин прекрасно это видел. "Хризантемы были слишком дорогими, поэтому держи лаванду" - быстро вкинул старший, впихнув в руки друга цветы, на что тот ответил легким смехом и тихим "спасибо", словно таким же неискренним, как эта альтернатива гостинцу на могилочку. Но Минхо соврал. Он даже не заглядывался на другие цветы, он искал именно лаванду. Самую яркую, самую ароматную. Он не мог смотреть в чужие глаза всю оставшуюся прогулку, лишь украдкой поглядывал, держит ли Сынмин в своих прекрасных ладонях его подарок, а когда замечал, что тот мягко прижимает веточки к груди, начинал покусывать губы и отворачиваться, чтобы не показывать, насколько он на самом счастлив. Из сладко-медовых воспоминаний Минхо вывел до боли знакомый щелкающий звук. Взгляд по наитию перекинулся на Сынмина, чье довольное улыбающееся лицо с крупным объективом по центру внезапно возникло слишком близко, от чего Ли даже слегка округлил глаза. — Ты меня сфотографировал? — Конечно. — В самом ущербном ракурсе? — Несомненно. — Ты дурачок, Сынмо. Дружеский толчок в плечо от старшего вынудил щенка слегка отстраниться, но вместе с тем разразиться самодовольным смехом от того, что вышло в итоге. Очередная яркая фотография останется светлым воспоминанием где-то на подкорке мозга, где-то на старой фотопленке и где-то в укромном уголке сердца, под теплым битым одеялом из цветастых чувств, никогда не увидящих свет. Это милое лицо с румяными щеками, которые всегда хотелось мельком укусить, бархатные черты лица, будто успокаивающие своим видом, сияющие жизнью глаза, голос, схожий со своеобразным трепетанием крыльев бабочки - все в юноше сводило с ума, и Минхо это безумно нравилось. Даже сейчас он наблюдал за ним взглядом, полным любви и заботы, он хотел укутать это очаровательное и нежное создание так же осторожно, как лучи все еще заходящего солнца. Как же больно называть Сынмина "другом", не держать его за руку и не зарываться носом в каштановые пряди волос, что всегда пахли горьковатым медовым шампунем, не спать с ним в обнимку и не дарить его ангельскому лицу миллионы поцелуев, выражающих только каплю всего того бескрайнего океана любви. Любви, а не обычной привязанности. — Ли, — боязливым шепотом сорвалось с уст Сынмина, опалившего губы старшего своим теплым дыханием. Второй и не заметил, как оказался слишком близко к лицу собеседника, склонившись к нему и переключив внимание с фотографий на себя. Пара миллиметров от запретного плода, который Минхо никогда не позволит себе вкусить, ибо слишком дорожит тем, что имеет сейчас, и боится потерять хотя бы это. В этот миг время по-настоящему остановилось. Ласковые волны ветра осторожно подхватывали края длинных пальто, непослушную шелковистую челку, слегка подмораживали, ланиты предательски пылали стыдливым огнем, и было слышно абсолютно ничего, кроме сбивчивого, прерывистого дыхания. Жар дыхания пассии сдерживал, до последнего не давал Ли отстраниться. От напряжения закладывало уши и складывалось впечатление, что в мире остались лишь двое грешников - они. Ресницы Минхо дрогнули, прежде чем он неспеша, да и явно неохотно отстранился. — Пойдем домой? — словно ни в чем не бывало вымолвил он, пальцами поправляя пряди собственных волос. — Да, пора уже, - так и не подняв взгляд, Сынмин глубоко вздохнул. Потребовалось несколько секунд, чтобы он собрался с мыслями и все же тихонько пролепетал, - У нас будет еще одно лето для всего этого. Ли изумленно метнул взгляд обратно к чужому лицу. Сияет жизнью, юношеской надеждой, невесомым воодушевлением, таким домашним, родным чувством, от которого уголки губ расползаются в улыбке. — У нас еще будет время, чтобы все успеть. Давай пока что только помечтаем? До следующего лета.

. . .

Сознание возвращается резким, колким ударом в висок, а на горле сужается невидимая удавка, заставляющая немедленно захватить крупный глоток воздуха. Тело со студеной испариной незамедлительно вскакивает с кровати, а глаза с давно лопнувшими капиллярами интуитивно расширяются. Пальцами Минхо беззащитно впился в собственное одеяло, пугливо согнулся, поджал слегка трясущиеся ноги ближе, никак не смыкая губ, ведь просто не был способен насытиться свежим воздухом. Мандраж сейчас буквально наполнял каждую клетку его промерзшего от влажности тела. Полный мрак, спертая атмосфера, тишина до звона в ушах. Он не мог рассмотреть, что находится вокруг, но он прекрасно знал, где находится. Отсчет времени уже давно был утерян, как и какой-либо смысл жизни. Минхо бездумно существовал в этом мире, в своей замкнутой комнатушке в 10 квадратов, и то он мог лишиться даже ее : свет и газ были отключены из-за неуплаты миллионых долгов, арендатор не раз зарикался о выселении, а вчера и вовсе принес одну единственную бумажку, которая может оставить парня бездомным. Да и сам он совсем не следил за жильем - просто не был физически и морально способен -, на полу вечно лежали горы пластиковых тарелочек от бич-пакетов, каких-то старых носков, тряпок, небрежно валялась уличная обувь и даже, кажется, остатки нормальной еды. Как же душит эта беспомощность, как же давит эта безысходность прямо на грудную клетку, ломая хрустальные ребра. Жизнь точно уж перестала быть медом, да и стала хуже дегтя. Минхо не имел ничего : ни друзей, ни работы, ни любви, ни эмоций. С панической дрожью темновласый скрючился, жалко схватился за свои плечи, а его губы изогнулись в обратной улыбке. Он хотел плакать, нет, рыдать и вопить от той боли, которую испытывал каждый божий раз, когда просыпался, но ни единой капли слез уже давно не осталось. — Блядство, за что, за что, — проскулил тот, с горечью сводя брови к переносице. — Я... Я так больше не могу, не хочу... Ким... Ким Сынмин... А что до Ким Сынмина? А его никогда и не существовало. Плод воображения, собирательный образ множества прохожих, случайный мираж, сладкая мечта - он был кем угодно, кроме реального, существующего человека. И как же было стыдно осознавать потерянному Ли, что все это время предметом его воздыхания был собственный сон. Он проклинал себя каждый божий раз, когда снова и снова просыпался от той жизни, о которой все это время мечтал. Бесконечное лето с нежным бисквитом из свободы и клубничным кремом из влюбленности. Это был его рай. Это была его настоящая жизнь. Родное лицо с ласковой улыбкой от мальчика, похожего на щенка. Потупленный от темноты взгляд был точно устремлен в сторону конкретной двери в комнате. Ванна. Одна по-странному назойливая мысль ютилась в голове : "Там есть то, что может избавить меня от всех мук прямо сейчас. Это может быть медленно и больно, но пугает ли это меня? Пугает ли это меня больше, чем собственная жизнь?". Слишком много давило на Минхо, чтобы обдумывать свое решение хотя бы на одну секунду дольше. У них не будет еще одного лета вместе.

. . .

Керамический гроб трепетно сдерживал молодое подтянутое тело. С тонких вен, похожих на замысловатые тропинки, сочились алые, бархатные лепестки роз. Их было так много, что они окрашивали прохладную воду в красивый багровый оттенок. Иссохшие губы больше не промолвят ни слова, пушистые ресницы не смогут снова распахнуться. Бледная кожа рвалась от шипов, неумолимо пропускающих грешные цветы на свет. Минхо пророс розами, жаль, что не лавандой.