«Плохой» день

— Плохой день? Стефан улыбается вопреки сочувствующему тону. Михаэль знает, что этот бессовестный не умеет чувствовать, в нем живёт только самодовольство. В его руках заманчиво покачивается ключ с брелоком в виде маленькой балерины. Штокхаузен выхватывает его и быстрым шагом удаляется в глубь театра. — Я только девочек распущу! — щебечет вслед Ласточкин и танцующей походкой идёт в зал. За ним гаснут все огни театра.

***

Пульсирующая музыка раздирает мозг до основания, и Михаэлю хорошо. Он давно перестал отличать цвета мигающих как в припадке огней, и лишь по-драконьи ведёт носом по золотому воротнику. Стефан заливисто смеётся и обливает Штока сладким алкоголем. — Я обожаю Сеченова! — Ты с ума сошёл? — цедит Михаэль без капли акцента. При упоминании Дмитрия Сергеевича у него свело лицо. — Он меня маленькой ложечкой выедает, а тебе того и надо? Давно проверкой по лицу не получал? — Обожаю, как он тебя доводит. Ласточкин ничуть не пугается угроз. Всё здесь устроено с ласковой руки Сеченова, моралисты пусть подотрутся вседозволяющими бумажками. Михаэль раздражённо закатывает глаза и толкает Стефана в грудь. Тот падает спиной на стол и под жадный взгляд Миши посыпает обнажённую грудь солью. Немец с жадностью накидывается на «угощение». — Какой ты бешеный! Сам он пьёт большими глотками текилу, облизывая солёные пальцы. Крупицы падают ему на щеки, и внезапно он чувствует на них горячий, почти обжигающий язык. Возмущение теряется под очередным глотком ядовитой жидкости, которой он делится с Михаэлем. Штокхаузен почти опустошает бутыль и откидывается на спинку диванчика. Его чёрная рубашка в полном беспорядке: обсыпанная блёстками, расстёгнута вполовину и облита всем алкоголем, который они перепили. — Как меня всё заебало! — Тебя сынок Сеченова таким грязным словечкам научил? — Пошёл ты. — С радостью, дорогой! — Ласточкин вскакивает со стола и пьяно облокачивается на стену. — Тебе какую сегодня? Помню, тебе нравилась моя прима… — Не хочу. — Что?! Пожалуй, испуг на лице театрала был той самой редкой, искренней эмоцией. Эмоцией ахуевания. — Ты не хочешь моих девочек?! — Нет. Ласточкин хватается за сердце и сползает на пол, заваленный всякой блестяще-шуршащей ерундой. Пальцы свободной руки вдруг нащупывают что-то длинное и тонкое. Нетрезвый разум подсказывает, что это трубочка. Красивая, со сверкающей кисточкой на сгибе. — Михаэль! А ну замри! Не то что бы он пытался двигаться, но послушно замер и прикрыл глаза. На него буквально наскакивают и тонкие пальцы тянут его нижнюю челюсть вниз. — Открой-ка ротик, милый… — Фто ты… — Будь паинькой, — Стефан трясёт бутылкой очередного горячительного и рот послушно открывают. — Какой хороший мальчик! — Нефяему фкафы! — Тихо! Штокхаузен принимается глотать, стоит алкоголю попасть ему в рот, но вдруг на горло ложится рука и сдавливает его. Он закашливается. — Прекрати пить! Одарив Стефана взглядом а-ля «а что мне, блять, ещё делать с алкоголем?», Михаэль послушно перестал глотать и вскоре по щекам заструился вермут. Ласточкин достал трубочку из кармана на груди и, обведя губы Штока, опустил в рот. Оцепеневший Миша следил за безумным театралом, за тем, как тот совершенно по-блядски высасывает из него алкоголь (и душу) и сыто улыбается. — Хочешь тоже попробовать? Они валятся на засыпанный шмотьём Ласточкина диван и меняются ролями. Штокхаузен медленно вливает вермут и сдавливает чужие щёки, выпивая всё без остатка через трубочку с шуршащей кисточкой. — Ну как тебе? — Из бутылки вкуснее. — Да пошёл ты! — Нечего курить! Они едва не дерутся, пока выпутываются друг из друга и Шток оказывается на полу под грудой одежды. Поднимаясь, он цепляет плечами меховую накидку и так и остаётся в ней. Стефан довольно хмыкает: — Наконец-то у тебя появился вкус. — Из нас двоих хоть у кого-то он должен быть. — Не выводи меня! — обиженный директор театра достал узорчатый мундштук и заполз на стол, закинув ногу на ногу. — Выкуришь меня, как свои поганые сигареты? — Высосу через трубочку! Шток закатывает глаза и садится на стул рядом, виском утыкаясь в острое колено. Комнату заполняет дым, струящийся по плечам немца, и он закашливается. — Кх, чёрт, выбрось эту гадость! — Не могу, гостей не выбрасывают! Музыка выплёскивается из больших колонок бешеным цунами, что каждой песней накрывает всё сильнее. Слышатся совсем шальные мотивы, и Михаэль тянется к проигрывателю. — Где хорошая музыка? — Это радио будущего, что играет то и слушаю, — Ласточкин пожимает плечами и выкидывает окурок куда-то на мокрый пол. — Тебя что-то не устраивает? — Запах сигарет. — Прекращай нудеть! Следующее, что достаёт Ласточкин (откуда, откуда он это, мать вашу, достаёт?!) — вино. Бардовое, как разбавленная кровь, и терпкое, как черёмуха. И, видимо, в какой-то момент мозг отказался функционировать в принципе, потому что Михаэль не помнит, как они оказались ярко накрашенные на сцене. Реквизит какой-то постановки ещё стоял неубранный, и они, судя по всему, сочли его за приглашение прилечь. Узкая, но изящная изогнутая софа едва поместила два мужских тела. — …И я ему дал. — Стёпа-Стёпа… Немец даже договорить не успел, как его спихнули на пол. — Не называй меня так! — истерично прошипел Ласточкин. — Забудь это имя! Шток рассмеялся, поднимаясь с пола, и с размаху завалился на театрала. Тот нехотя его поймал и уступил часть софы. — А зачем мы вообще сюда пришли? — Ты хотел почувствовать себя звездой на сцене и потащил меня сюда, — пьяно хихикнули в ухо, от чего по телу пробежали мурашки. — Попутно ты захватил гримёрную и без боя не выпускал косметику из рук. — Что?! — Да ты волком выл, что на сцене хочешь быть во все оружия! Михаэль застонал и прикрыл лицо ладонью. Через пару секунд оттуда уже слышался грудной бархатный смех: — Ты забыл упомянуть, что звезды на сцену рвалось две. — Да кто знал, что ты запомнишь! — недовольно буркнул Ласточкин. — Зато план выполнен. — И не поспоришь. Что ставить будем? — Что? — Ну, — Ласточкин замахал изящно-пьяными руками, — какую постановку? Михаэль задумался. И пока он думал, его взгляд блуждал по Стефану, что приподнялся на локте и сейчас немного возвышался над ним. Чёрная тушь ему шла, помада, хоть и размазавшаяся с одного края — тоже. Он не знал, что было на его лице, но Ласточкин точно также впился в него своим взглядом и перестал моргать. — Библию читал? — немец облизнулся. — Мне грешно. — Это да. Содом и Гоморру помнишь? — К чему ты клонишь? Михаэль потянул его на себя, дошёптывая уже в губы: — Сейчас ставить будем… Стефан не сопротивлялся ни капли. Казалось, он только этого целый вечер и ждал. А может, и не один вечер. Он тут же ответил на мокрый поцелуй, наваливаясь сверху и зарываясь пальцами в эти пропахшие его сигаретами кудри. Чуть влажные от пота и алкоголя, они так правильно ложились в сжавшийся кулак… Михаэль оглаживает языком чужие губы, слизывает-скусывает помаду, проникает глубже. Стефан гортанно стонет и седлает бёдра Штокхаузена, совершенно непотребно потираясь крепким стояком о чужой живот. Его игнорируют, трахают рот, оглаживая самым кончиком нёбо так, чтобы по всему телу вдарила дрожь. Чуть грубоватые руки немца спускаются с плеч ниже, стягивая за собой золотую рубашку. Неизвестно откуда взявшийся пёстрый шарф на шее Михаэль оставляет и чуть потягивает за длинные концы, придушивая Ласточкина. Тому только того и надо было: он выгибается дугой и с влажным чмоканьем отрывается от чужих губ. Поплывший взгляд выхватывает отдельные движения, как чужие пальцы собирают слюну с подбородка, как эти же самые пальцы пропадают во рту Штокхаузена. Стефан хнычет, снова проезжаясь стояком по животу, после сползает чуть ниже и трётся о чужой пах. У Михаэля темнеет в глазах и он почти наощупь снимает весь низ с Ласточкина в пару рывков. Обнажённые худые ноги вновь обхватывают его собственные бедра. Михаэль окидывает взглядом обнажённого директора театра: худой, почти тощий, со впалым животом, тонкими длинными конечностями — он сам бы мог танцевать балет. Возможно, Миша заставит однажды танцевать для него. Но сейчас хотелось взять это тело, немного грубо, по-животному, но так, чтобы понравилось. С привкусом человечности. До хриплого «ещё!». Вечный вопрос, откуда Ласточкин каждый раз достаёт алкоголь остаётся открытым, и они пьют с губ друг друга горькое виски. Кровь и тело охватывает пожаром. Михаэль заставляет вылизать свои пальцы до стекающих под манжеты рубашки капель и начинает растягивать театрала под его мелодичные, пошлые стоны. Стефан не скупится на отдачу, подмахивая болезненным толчкам двух пальцев внутри. Он тонко воет Штокхаузену на ухо и прикусывает кожу чуть ниже, слабо посасывая. Как только чувство дискомфорта пропадает, Ласточкин сам шепчет «можешь добавлять третий», но срывает и так неадекватному от алкоголя Михаэлю крышу и вместо пальцев чувствует упирающийся в него член. — Давай… Развратный, весь мокрый от возбуждения, в аляпистом тонком шарфике, по-голодному тянущийся к Штокхаузену, прилипающий к нему всем телом… Его хотелось сожрать. — На колени. Михаэль встаёт с софы и дожидается, когда театральная блядь встает поперёк софы на колени, вцепляясь в спинку дрожащими руками. Стоит только коснуться его слабо растянутого входа, и Ласточкин зубами вцепляется в обивку, подаваясь назад. Пьяный организм на минуту забывает, кто здесь кого трахает, когда Стефан сам до упора насаживается на член. Стоит только болезненному напряжению пройти и все возвращаются к своим ролям: немец берет резкий быстрый темп, вырывая всхлипывающие стоны. Ласточкин от удовольствия закатывает глаза и буквально повисает на спинке диванчика. В момент, когда вселенная в затуманенных глазах театрала почти взорвалась, Штокхаузен самым жестоким образом резко выходит из него и тянет за собой за волосы, запрокидывая чужую голову. За всё время непотребства, это их второй поцелуй. Более вдумчивый, медленный, приторный. Настолько, что оба едва не задыхаются. — Миша-а… — тянет Стефан, оглаживая чужую грудь, — Миша, я хочу ещё… Он сжимает оба соска одновременно и у Михаэля сбивается дыхание. Он жмурится, невольно выгибаясь тонким, хватким пальцам. Ласточкин припадает к груди губами, вылизывает её по-кошачьи, царапает ключицы. Он словно пытается схватиться за них, так красиво выпирающих. «Из них обязательно надо слизать соль…» — проносится в голове и теряется за острыми ощущениями. Штокхаузен хватает его за волосы обеими руками и тянет вниз, заставляя лечь. И пока Стефан соображает, что тот собирается делать — Михаэль делает. — Удобно? — Ты костлявый. — Утончённый! — Первый раз вижу утончённый скелет. Миша сидит у него на груди, медленно оглаживая свой член. Он чуть болезненно сжимает у основания, снова ведёт к головке и тянет чужую голову на себя. Рука сменяется горячим, полным слюны ртом. Штокхаузен даже не знает, что лучше в Стефане, теряясь в ощущениях. Тот, в свою очередь, поднимает почти пустую бутылку виски и льёт себе на губы, распределяя по стволу и сглатывая. Он явно знаток своего дела, берёт глубоко, до самого горла, с пошлым чмоканьем втягивает щёки и раз за разом стонет, пуская дрожь до основания. Михаэль берётся за края и так затянутого на шее шарфа и начинает тянуть на себя. Темп замедляется, когда у Ласточкина синеют блестящие от слюны губы. Шарф тут же слетает с шеи и театрал выпускает член изо рта. С высунутого языка и до бордовой головки тянется ниточка мутной слюны и опадает на чужую грудь. Штокхаузена торкает и он все силы отдаёт на то, чтобы не коснуться себя и не кончить за пару рывков. Вместо этого Стефан скидывает его с себя на груду их одежды на полу и садится сверху. Он расстёгивает рубашку немца до конца, откидывает меховую накидку и присасывается к шее, так, чтобы оставить как можно больше своего присутствия. Мишу выгибает под ним, он понимает, что завтра придётся прятать под одеждой всё безобразие, но ему та-ак не хочется, чтобы Стефан останавливался… Штокхаузен двигает бёдрами вверх и ему послушно подставляют готовый принять его член зад. Он входит и плавными толчками начинает вбиваться, так, чтобы не сильно отвлекать Ласточкина от разукрашивания собственной шеи. Но стоит движениям стать резче, глубже, быстрее — оба стонут в голос и до кровавых синяков впиваются друг в друга, Стефан в плечи немца, а Шток — в чужие бёдра. Это больше похоже на звериное спаривание, чем на человеческий секс. Хаотичные, сбивающиеся толчки, скулёж на искусанное ухо — если бы их кто-то увидел, то умер бы от позора. — Стеф… — немец давится словами. Ласточкин выпрямляет дрожащую спину и начинает двигаться сам. Его собственный член лупит его по животу и заливает всё смазкой. Михаэль добавляет остроты ощущениям и пальцами обхватывает мошонку. Чувствует, как его сжимают внутри и едва ли не теряет сознание, кончая в пульсирующее нутро. — Миша-а!.. Ласточкин ошалело смотрит на немца, чувствуя, как его заполняют изнутри. Он тянется к своему собственному члену и за пару коротких движений обильно кончает на Штокхаузена. Тот мажет дрожащими пальцами по белым каплям на груди и тащит их себе в рот. Стефан едва не кончает во второй раз. Он заваливается на него и целует, языком вылизывая чужие губы.

***

Они совершенно не помнят, как засыпают на сцене в этом виде, и совершенно точно не хотят вспоминать, как на них поздним утром смотрел Петров, который нашёл своего директора и помощника Сеченова на сцене перед выступлением.