Сутки до.

Сумеру - страна разных возможностей, обходившая сам Фонтейн, на ступень выше уж точно. Соревнования между двумя совершенно разными цивилизациями, континентами вечной механики и разнообразной ботаники, всегда шли бок о бок и когда нужно помогали друг другу. Такие разные и одновременно дружные страны, но одно, самое главное отличие в них, всегда выделялось. На вечнозелёном континенте царил свой мир, порядок и законы, одним из которых стал: каждые пять лет, в один и тот же месяц, день, час, совершалось массовое убийство людей, которым ни разу в жизни не признавались в любви. И этому приказу повиновались, как жалкий мальчишка своей матери клялся в том, что больше никогда не будет делать что-то плохое. Красные глаза всегда сверкали своей яркостью и жизнерадостностью, блестали, как яркое солнце над Караван-рибатом. Архитектор всегда излучал свое немое тепло, а улыбками навлекал на себя гору новых поклонниц, что каждый день подсовывали ему записки с предложением сходить на свидание, да с признанием в любви. Он молчал, мягко, чуть махнув рукой, отказывался. Хайтаму было интересно наблюдать за ним, за его эмоциями, действиями, звонким, приятным голосом, секретарь всегда понижал громкость своих наушников, когда этот человек был рядом, но тот думал обратное и ещё с большим возмущением кричал на, развалившегося на диване, читающего очередную глупую книжонку, соседа. Он всегда был вспыльчив, крайне неразумен и очень эмоционален, именно поэтому Кавех, являлся его объектом обожания.

Может, даже неровно дышал к нему, может, даже был по уши влюблен, в эту лёгкую мимику и бледные, худощавые руки, может быть.. но не признавал этого.

Аль-Хайтам, заумный книжный червь с ужасно красивыми чертами лица, на которых, к огромнейшему сожалению, небыло ни единой эмоции, была ли то злость, радость - нет, совершенно ничего. Кавеху казалось, что он пустышка, просто не способен на слезы или улыбку, но так было не всегда. Архитектор лишь пару раз видел, как его сосед слабо ухмыляется очередному бардаку на столе, ведь этот творческий беспорядок, был ужасно уютен и выглядел по домашнему. В такие моменты Кавех застывал на месте, вылупливал зеньки, хлопал длинными ресницами и сам, вслед за Хайтамом, улыбался. Так открыто и искренне, как он улыбался только блядскому заучке. Секретарь был его объектом обожания.

Ему нравился этот хладнокровный взгляд изумрудных глаз, ему нравилась его вечная незаинтересованность, ему нравился он сам. И Кавех это признал, он был влюблен в Аль-Хайтама.

Их совместная жизнь никогда не надоедала, их совместная жизнь всегда была интересной, их совместная жизнь была связана громкими эмоциями и грубым безразличием. Около дня осталось до конца рабочей недели, около дня осталось до дня рождения Аль-Хайтама, около дня осталось до конца его жизни, он обречён на смерть в свой же праздник. Такова судьба. Она тонкими нитями опутывает все живое, материальное и духовное, она неподвластна догадкам и не будет кому-то известна наверняка. Поэтому нужно жить здесь и сейчас, в этот момент и не смотреть вперёд, ведь скоро, великого секретаря Сумеру, не станет, и, возможно, его сосед будет счастлив.

Возможно..

Аль-Хайтам быстро проворачивает ключ в замочной скважине, после чего, тихо, на носочках, как он умел, проходит в дом, осторожно ставя обувь на полочку рядом, вслушиваясь в глухую тишину и вглядываясь в темное помещение, лишь, где-то за поворотом, виднелось жёлтое свечение от настольной лампы. Кавех дома. На сердце сразу становится тепло, ведь архитектор всегда приносил душевную радость и спокойствие, немое, без эмоций и жестов руками, где-то внутри. Где-то глубоко разгорался давно потухший огонек, грел изнутри. Хайтам счастлив и после смерти тоже будет счастлив. Он вдыхает лёгкий запах вина, совсем не режущего рецепторы, и проходит глубже в дом, поскорее бы увидеть его возлюбленного. Секретарь глухо щелкает включатель, шагая в направлении комнаты соседа. В доме слишком тихо. Он приоткрывает дверь, не стучась, сразу заходит внутрь. Кавех спит. Сладко подложив под себя запачканые в угле руки, мирно посапывая в изгиб локтя. Хайтам умиляется, приподнимает уголки губ, а после берет лёгкое покрывало и накрывает им архитектора, нагинаясь, невесомо чмокая в макушку, он мог себе позволить сейчас.

Ведь завтра его уже не станет.

Кавех резко дёргается, ударяя в нос секретаря, после чего резко разворачивается и ошарашено смотрит тому в глаза. Щеки краснеют, Хайтам чувствует это, чувствует, как уши становятся пунцовыми. Он смотрит на соседа и видит в нем себя. Такого же испугавшегося, красного и глубоко, шумно дышащего. Ритм сердца ускоряется, когда Кавех встаёт впритык к секретарю, часто моргая и бегая глазами по лицу объекта его обожания. Хайтам давится воздухом, когда архитектор резко впивается своими губами в чужие, немного сминая их и чувствуя, как сердце набатом бьётся где-то в пятках. Секретарь отстраняется, сразу отводя взгляд куда-то, лишь бы не на Кавеха. - что ты делаешь? - когда румянец сходит на нет, первым начинает Хайтам. Сосед прерывисто дышит, резко утыкаясь в грудь лбом, обхватывая руками обширную грудную клетку, заводя те за спину и что-то бубня, неразборчиво, непонятно, по-кавехавски. - нравишься - единственное, что улавливает Хайтам из непрерывно повторяющейся речи, после чего застывает в немом шоке, - люблю тебя. - вырывается с губ архитектора, прежде чем секретарь резко прижимает его всем телом к себе. Тихо шепча на ухо: повтори. А Кавех повторяет, чуть громче, чуть язвительнее, но так же добро, по-кавехавски, разделяя каждое слово по слогам, ставя между ними паузы: я люблю тебя.

Оставались сутки до конца их совместной жизни, оставались сутки до конца его хмурого лица, оставались сутки до грустного архитектора, оставались сутки до его слез.

За сутки до, их жизнь переменилась.