В одной из бусин Ожерелья

Когда Джастин Придд был маленьким, Савиньяки представлялись ему похожими на Леворукого. А то и самим Леворуким, единым в трех лицах; такой был на старинной фреске, чудом уцелевшей в королевском дворце с доизломных времен: надменный, белокурый, в алом камзоле. Взгляд его был устремлен в никуда и в то же время пронзал зрителя насквозь. Так же смотрела закатная тварь, топтавшая его плечо. Увидев эту фреску впервые, Джастин стал бояться кошек. Так и шарахался от них, пока матушка не объяснила, что это глупое суеверие. Последний из Савиньяков покинул Талиг на изломе Круга, за год до рождения Джастина. Ему и в голову не приходило, что придется встретиться с детским кошмаром наяву. В столице каждый знал, почему был разбит герб с молнией и бегущим оленем, но теперь все будто забыли о страхах. В Олларии в последнее время говорили только о приезде графа Арно Фьянтины, урготского посла. Неудивительно, что на прием, устроенный в его честь, собралась вся столица. В главном зале Нового дворца было не протолкнуться. Джастин поискал глазами отца. Валентин Придд, супрем Талига, беседовал с экстерриором Валмоном. Точнее, экстерриор что-то рассказывал, широко улыбаясь масляными губами, отец время от времени кивал. Казалось, он не мог заставить себя улыбнуться даже из вежливости. — Ну и что супрем думает об этом урготском после? — Гирке невежливо ткнул Джастина локтем в бок. — Об урготском после из него слова не вытянуть, будто ты не знаешь… - Джастин скривился. - В Доме Волн не говорят о Савиньяках. — Будто о Леворуком, а? Гирке смеялся, но Джастину стало не по себе. И впрямь — будто о Леворуком. «Вспомнишь Врага, он и появится», — говаривали слуги. — Да что о них болтать, — Джастин презрительно закатил глаза, ему было стыдно за детские страхи. — Подумаешь, безумные убийцы. Это Лионель Савиньяк пересказывал всем гаунасские сказки про черноглазого Врага, чтоб больше боялись. На самом деле ничего сверхъестественного там не было. Ни в нем самом, ни в его братьях. — Кстати, куда подевался его близнец? Как его... Эжен? А, Эмиль. В Доме Волн не говорили о Савиньяках в столовых и гостиных. Слугам болтать не запретишь. Джастин с детства ловил каждое слово. — Маршал Южной армии Эмиль Савиньяк умер в Фельпе от холеры в изломный год. — Ну и слава Создателю, — Гирке сделал знак, отводящий зло. — Не знаю, как ты, а я далек от олларианского милосердия, да простит меня кардинал Бонифаций. Еще не хватало нам на юге такой же бойни, как севере. И как только Фома в своем Урготе не испугался! Надо ж было ему взять к себе этого Арно. Подумал, раз ребенок, значит, не опасен? — Мало тебя менторы Лаик в холодную сажали. Арно Савиньяку в изломный год исполнилось девятнадцать. Постарше и меня, и тебя, ровесник Леона. Пришел черед Гирке закатывать глаза. — Вот уж зануда! Истинный Придд. Послушаю я через три месяца, куда тебя сажать будут, унар Джастин. Ты про всех все знаешь или только про Савиньяков? — Уж точно не про всех, — толпа вокруг зашевелилась, наверное, приближалось долгожданное посольство. — А про Арно Савиньяка мне маршал Ариго рассказывал. Все вздыхал: «Как же так? Ведь это могло стать началом прекрасной дружбы…» — Не верю, — отрезал Гирке. — Чтоб твой благородный отец и этот… — Как ме-е-едленно часы тоски ползут! — пропел над ухом знакомый голос. Джастин невольно рассмеялся. Стоило где-то появиться Леону Манрику, серьезный разговор тут же заканчивался. — Рад, что ты учишь наизусть мои стихи, хотя бы ради того, чтобы их передразнивать. — Вот ты уже и улыбаешься, — Леон подмигнул. — Согласен, здесь тоскливо, как на эсператистской службе, но это не повод стоять с кислой миной. Посмотри, сколько девиц вокруг! Гирке уставился на него как на святотатца и даже за сердце схватился для убедительности. — Думай, что говоришь, глупец! Ах, разве сравнятся они с прекрасной Элизой? Из груди Джастина вырвался вздох. Из-за проклятого Савиньяка он пропустит вечер у Звезды Олларии! Там проводили время куда веселее, чем на придворном балу: пели, читали стихи, играли в тонто и вьехаррон. Самое интересное происходило, разумеется, у кресла хозяйки дома. Джастину порой удавалось вставить неглупое замечание, получая в награду взгляд чудесных бархатных глаз. Ах, Элиза! Надеяться на взаимность нечего было и думать, но Джастин все равно мечтал, что однажды… Громкий стук вырвал его из сладких грез. Это церемониймейстер Колиньяр громко стукнул жезлом об пол раз, два… К третьему удару гул голосов смолк, стало слышно, как шуршат дамские платья. — Посол Ургота и Фельпа, Арно, граф Фьянтина! Джастин затаил дыхание и вместе с толпой подался вперед. Оказалось, Савиньяк одевается не в алое, а в черное. Словно носит траур по давно мертвым братьям. Брови у него — при светлых-то волосах! — были темные, а усов, в отличие от Леворукого, он не носил вовсе. И глаза — черные. Злющие, как у гадюки. Пока посол представлялся его высочеству Антуану, Джастин принялся пробираться ближе к отцу. Почему-то за отца было страшнее всего. Издалека на посла поглядывали с опаской, но при встрече раскланивались так сердечно, будто и впрямь были рады видеть в Талиге наследника сумасшедшего убийцы Лионеля Савиньяка. Особенно усердствовали отставной генерал Эрмали и полковник Катершванц. Это показалось странным: уж они-то видели те зверства собственными глазами! Отец тоже видел. Потому теперь не желал даже посмотреть в сторону бывшего «друга». Губы его были так плотно сжаты, что казались бесцветными. Сбоку снова вынырнул Леон и дернул Джастина за рукав, заставляя повернуться к себе. — Ну что, рассмотрел? — Не то слово, — Джастин закатил глаза, собираясь высказать свое мнение о после, но Леон его огорошил: — Скажи, чудо, как хороша? — Кто? Леон всплеснул руками. — А говоришь «рассмотрел». Дочь посла! Ох уж эти урготские фамилии... Джастин завертел головой, но посла вместе с семейством заслонила туша Валмона, виден был только краешек белого платья. — У него есть дети? Должно быть, какую-то бедную женщину выдали замуж насильно! Кто бы пошел за такое чудовище? — А Гирке утверждает, что ты знаешь про Савиньяков все на свете. Посол, да будет тебе известно, женат на дочери Фомы. С тех пор, как Фома из герцога стал королем, Юлия, соответственно, принцесса. Вон она, посмотри. Такая обширная дама в голубом, под стать скорее Валмону. Но дочка получилась прелестная. Надеюсь, ее с годами не разнесет, как матушку. — Тебе-то что за дело? — Джастина передернуло при мысли о том, что друг женится на дочери Леворукого. Наверняка вся в отца, такая же злобная белобрысая гадюка. Леон беззаботно рассмеялся, показав белоснежные зубы. — Ты, мой друг и, прошу заметить, Гирке со мной согласен, таким бываешь занудой, что карьера супрема тебе на роду написана. — Граф Васспард, вы бледны, — послышался голос отца. — Хорошо ли вы себя чувствуете? Пришлось заставить себя улыбнуться. — Благодарю, со мной все в порядке, — Джастин хотел было извиниться за Леона, но не успел. — А вот, уважаемый господин посол, — и как Валмон при таких размерах умудрялся подкрадываться? — позвольте вам представить не менее уважаемого господина супрема. Валентин, герцог Придд, глава Дома Волн. Герцог, представляю вам посла его величества Фомы, человека во всех отношениях выдающегося… Валмон журчал и журчал что-то успокаивающее, будто заговаривал змею, как нухутские кяфиры. Подчиняясь этому заговору (а может, вопреки ему готовясь к нападению) Савиньяк не шевелился. Только губы его дрогнули на мгновение, будто желая произнести что-то. Проклятие? Имя? Отец заговорил первым: — Благодарю, экстерриор, мы знакомы. Вы почти не изменились, граф, — отец был сама вежливость. Безупречная, но ледяная, как весенний ручей. Савиньяк вскинул голову, будто оскорбившись невинной фразой. — Вы тоже, герцог, — процедил он сквозь зубы. — Все такой же пар… правильный. Он нарочно оговорился, Леворукий, нарочно! Джастин попытался схватиться за шпагу и вспомнил, что пришел в королевский дворец без оружия. А как хотелось бросить гадине вызов здесь и сейчас! На плечо легла тяжелая рука, гася благородный порыв. — Мой сын Джастин, граф Васспард. Отец напоминал, что никто в Доме Приддов не может пренебрегать этикетом. Пусть бы и говоря со сви… с Савиньяком. Жаль, что нельзя в свою очередь «оговориться» вслух! — К вашим услугам, господин посол, — хотел он сказать вежливо и холодно, но вышло сдавленное шипение. — Необычайно рад знакомству, — Савиньяк едва глянул в ответ. — Позвольте представить вам мою супругу принцессу Юлию и нашу дочь Розамунду. Джастин не глядя мазнул губами по дамским ручкам. Одна рука была полная и тяжелая, другая — тонкая и невесомая. На лица смотреть не хотелось и, к счастью, не пришлось — Валмон уже повлек гостей дальше. Леон все еще стоял рядом — представить его Джастин, к своему стыду, забыл. В другой раз отец не преминул бы сделать замечание, но сейчас его мысли были заняты другим. Он ушел, даже не кивнув на прощание. Джастин проводил взглядом лиловый камзол и прижал ладони к лицу. Щеки пылали. — С кем ты сегодня танцуешь? — затормошил его Леон. Джастин с трудом вспомнил записку, полученную от церемониймейстера. — Баронесса Тронко, кажется. Все равно не знаю, кто это. С тех пор, как его величество уехал, танцы репетировать перестали. Сам знаешь, его высочество с дамами танцевать не любит. Леон посмотрел на принца Антуана, окруженного пажами и адъютантами, и задумчиво хмыкнул. — В самом деле… Знаешь, подожди-ка здесь! Вон, Гирке сюда спешит, составит тебе компанию, а я скоро вернусь. И исчез, не дав Джастину возразить. Миг спустя рыжая шевелюра уже мелькала в пяти шагах, и докричаться до нее, не нарушая приличий, не было никакой возможности. На балконе рассаживались музыканты. Джастин приободрился. Савиньяк вблизи оказался мерзким, но не страшным, отец в охране явно не нуждался, а значит, после танцев можно будет незаметно улизнуть. Заехать переодеться — и к Элизе, к Элизе! — О, я знаю этот взгляд, — Гирке оказался легок на помине. — Граф Васспард предается романтическим мечтаниям. — Господин теньент изволит завидовать? Леон вынырнул возле церемониймейстера, обменялся с ним несколькими фразами и снова исчез. Очевидно, задумал какую-то шутку. — Еще не хватало завидовать юнцу, который даже в Лаик не поступил, — болтал тем временем Гирке. — Нет уж, романтическая любовь не для меня. Закончу службу у эра и уеду приключений искать. К примеру, в Нухутский султанат, вот где весело. Оттуда привозят черный порошок для трубок герцога Алвы. Если из такой трубки вдохнуть, можно истинные чудеса увидеть. То-то герцог совсем перестал из своего дворца выходить — не иначе, чудеса наблюдает. — И всему этому учат в Лаик? — перебил Джастин. Насмешка над герцогом Алвой покоробила, хотя Гирке говорил чистую правду. Отец как-то с горечью сказал, что бывший регент сходит с ума. Точнее, медленно, но верно загоняет себя в безумие. — О, в Лаик чему только ни учат! Тебя ждут чудные открытия, мой милый Джастин. Смотри, пары уже выстраиваются. Идем танцевать? Оркестр уже разыгрался, и разговаривать стало невозможно. Джастин и Гирке оказались в толпе — кавалеры спешили к своим дамам. Вскоре к ним присоединился и Леон. — Иди-ка сюда, мой друг Джастин, — глаза его горели, словно у охотящегося кота, — пойдем, представлю тебя твоей даме. — Баронессе Тронко? — Нет, и ни за что не угадаешь, кому. Наш церемониймейстер господин Колиньяр был так любезен, что заменил тебе пару. Клянусь чем хочешь, ты возблагодаришь меня и Создателя. Джастин с улыбкой покачал головой. Ему, собственно, было все равно, с кем танцевать, лишь бы дама не путала фигуры. Что бы там ни воображал себе Леон, даже всунь он Джастина в пару с переодетым пажом принца Антуана, смутить его не удастся. Пока Леон тащил его за рукав, Джастин оглядывался в поисках отца. Того нигде не было видно. Может, вышел в сад? Зима в Олларии никак не наступала: днем ярко светило солнце, и потому вечера были не по-зимнему теплыми. — Принцесса, позвольте представить вашего кавалера и немедля откланяться. Сейчас заиграют аллеманду, потом нас ждет честь увидеть в вашем исполнении менуэт, гавот и контрданс. Удивленный таким красноречием, Джастин наконец посмотрел на свою даму — и пропал. Музыка, гул голосов, ухмыляющийся Леон — все исчезло за пеленой тумана. Перед ним стоял ангел. Белокурые локоны обрамляли идеальный овал лица. Сияла алебастром светлая кожа. Из-под длинных ресниц лукаво блеснули глаза — темные, как сама ночь. Как во сне Джастин коснулся губами тонких пальцев, вдыхая аромат туберозы. От сладкого запаха закружилась голова. — Я буду счастлив танцевать с вами. «Буду счастлив не выпускать вашей руки до конца дней» — хотелось добавить ему. От улыбки неземного создания свечи вокруг вспыхнули в тысячу раз ярче. Прикосновение к нежной руке едва не заставило сердце Джастина выпрыгнуть из груди. Он с трудом уловил в далекой музыке знакомые ноты — начиналась аллеманда. На самом деле он едва ли замечал, что именно танцует. Единственное, что казалось важным — ни на миг не отрывать взгляда от бесконечно прекрасного лица, которое то приближалось — и тогда он славил Создателя за милосердие — то отдалялось, повергая в отчаяние. Вся жизнь Джастина Придда наконец обрела смысл — в этом танце, и всё, что прежде казалось важным, вдруг перестало иметь малейшее значение. Сюита длилась целую вечность, пока вдруг не оборвалась. Джастин с удивлением обнаружил, что может дышать. И тут же глубоко поклонился, подметя пол перьями шляпы. — Позвольте мне проводить вас. На нежных щеках появился румянец. Вопреки опасениям Джастина, чудесное видение не исчезло с последними звуками музыки. Его ангел жил, дышал, ступал по земле! — Может быть, вам душно? Здесь так натоплено. — Да, наверное… — прозвучало как небесная музыка. — Может быть, выйдем в сад? — Как вам будет угодно. Какой-то частью своего существа Джастин понимал, что сходит с ума. Разве бывает так, чтобы мир сузился до одного-единственного человека? Вокруг по-прежнему грохотал бал, в толпе мелькали смутно знакомые лица — имен он не вспомнил бы и под страхом смерти, и всё это было ненужным, лишним. От шума заныли виски. Стеклянные двери зала закрылись за ними, и воцарилась долгожданная тишина. — Как хорошо здесь дышится! — теперь стало слышно, что этот голос, как и подобает голосам ангелов, необыкновенно нежен. — Меня пугали, что в Олларии ужасно холодно, но этот холод скорее приятен. Джастин улыбнулся, любуясь бриллиантовой сережкой в мочке изящного розового ушка. — Это только кажется после бальной духоты. Желаете немного пройтись? Только недалеко, чтобы успеть вернуться, если вы замерзнете. — Вы очень любезны. Пустые, пустые слова! Так хотелось сказать что-нибудь важное, поведать о странных чувствах, подобных которым Джастин не испытывал прежде, но придумался только глупый вопрос: — Вы недавно в Олларии? Странно было думать, что его спутница не снизошла из Рассветных садов по милости Создателя, а приехала откуда-нибудь из Рафиано или Фарнэби. — Да, совсем недавно, — она мимоходом коснулась рукой ветки куста. — Так необычно. У нас с деревьев почти никогда не облетают листья. А этот сад кажется мертвым. Но на самом деле он просто ждет весны, не так ли? — Порой кажется, что весна никогда не наступит. Но она обязательно придет. Услышав такое, Леон или Гирке только посмеялись бы в очередной раз над «будущим Венненом». У Элизы сказали бы, что это банально. Но она ответила: — Я буду об этом помнить. Какое время они говорили о пустяках. Джастин рассказывал, как будет красиво, когда выпадет снег — будто надеялся уговорить ее остаться в Олларии подольше. Спросить, как скоро она уедет к себе в Рафиано, было выше его сил. А потом она взяла его за руку как ни в чем не бывало. Теплые тоненькие пальцы в его ладони казались такими родными. Будто никогда не было иначе. — Кажется, что мы знакомы тысячу лет, — прошептала она, словно оправдываясь. — Как будто мы просто встретились на маскараде и не узнаем друг друга под масками. Они шли и шли сквозь мертвую зимнюю тишину. Ярко освещенные окна дворца вскоре остались далеко позади, и глаза привыкли к темноте. Забелели в лунном свете укрытые статуи. Летом тут витал аромат цветов, но сейчас пахло только палой листвой. Аллея заканчивалась мрачной, увитой голыми ветвями беседкой. Зимой заходить туда не хотелось совершенно, и им пришлось повернуть обратно. — Вам не холодно? — спросил Джастин, заметив, как дрогнули алебастровые плечи его спутницы. Она остановилась и повернулась к нему. — Пожалуйста, говори мне «ты»! Это же странно, когда… Она первой потянулась навстречу. Губы ее были невозможно мягкими, такими нежными, что Джастин едва решился коснуться их. Так касаются лепестков цветка. В следующий миг его отбросило в сторону. Шипы розового куста проткнули шитье на камзоле и жилет, расцарапали спину. — Грязный распутник! — выкрикнул мужской голос. Выбираясь, Джастин сломал две ветки, оцарапал запястье и порвал кружево на манжете: куст оказался цепким, выпутываться осторожно времени не было. — Не смей даже касаться ее! — бушевал неизвестный. Наконец куст отпустил свою жертву, и Джастин оказался лицом к лицу с... Арно Савиньяком, злым, как сорок тысяч закатных тварей. Джастин растерялся, но лишь на мгновение. — Что вам от меня нужно, господин посол? — холодно спросил он, подражая отцу и жалея, что у него с собой нет пистолета или хотя бы шпаги. По рассказам ментора, разговаривать с бесноватым не было никакого смысла. — Наглец! — взвился Савиньяк, сжимая кулаки. Потом бросил кому-то через плечо: — Юлия, прошу вас, уведите Розамунду, ей не пристало здесь находиться. Джастин не сразу понял, с кем говорит этот сумасшедший, но потом мимо прошуршали бесконечные юбки урготской принцессы. Дрожащие алебастровые плечи ангела скрылись под каскадами голубого шелка и кружев — принцесса Юлия обняла дочь и повлекла ее за собой. Джастин ошарашенно смотрел им вслед. Лунный луч блеснул на диадеме, украшавшей высокую прическу. Светлые волосы, черные глаза... но может ли ангел быть дочерью закатной твари? Савиньяк дождался, пока дамы отойдут достаточно далеко, и только потом повернулся к Джастину. Взгляд его теперь был недобрым и тяжелым, точь-в-точь как у Леворукого на фреске. — Еще раз приблизишься к моей дочери хотя бы на хорну, и я… — Граф Фьянтина считает себя вправе обращаться на «ты» к графу Васспарду? Отец! Джастин вдруг обнаружил, что неуверенно сутулится, и тут же расправил плечи. Савиньяк, урготский невежа, даже не повернул головы. — Не ваше дело, господин супрем. С этим, с позволения сказать, графом я побеседую сам. Очевидно, предполагалось, что, услышав эту угрозу, Джастин спрячется обратно в колючий куст. Однако он не испытывал подобного желания. Арно Савиньяк казался злым, безумным, возможно — больным, но всего лишь человеком. Который очень пожалеет, если позволит себе наброситься с кулаками, как лакей в трактирной драке. — Джастин, уходи. Еще чего! А если этот… — Граф Васспард, будьте любезны вернуться в зал. Лучше бы его ударил Савиньяк. Эта хрустящая ледяная вежливость всегда была для Джастина худшим наказанием. — Прошу прощения, отец. Он не позволил себе даже обернуться, зная, что отец смотрит ему вслед. Только оказавшись в квадрате света, падавшего от зального окна, Джастин все же повернул голову. Луна спряталась за облаком, и теперь в саду нельзя было разглядеть совершенно ничего. *** Почему-то Арно совсем забыл, насколько светлые у Валентина глаза. Или так казалось теперь — после стольких лет, проведенных среди смуглых кареглазых урготов? Прошло четырежды по четыре года. Все это время Арно уже-не-Савиньяк то и дело представлял, как посмотрит уже-не-полковнику Придду в лицо и скажет… что? На этом мысль неизменно обрывалась. Вот, встретились — а сказать нечего. Сегодня в зале Арно невольно вздрогнул, поймав взгляд мальчишки — на миг почудилось, что время потекло вспять, и перед ним не герцог Придд, а унар Валентин. Оказалось — сын. Такой же мерзавец! Впрочем, узнать самого Валентина труда не составило. Пусть канул в прошлое черно-белый мундир с хвастливой полковничьей перевязью. Пусть шире стали плечи и длиннее, по новой моде, волосы. Взгляд не изменился — с таким же холодным равнодушием полковник Придд смотрел на глупого теньента Сэ, обещавшего съесть свою шляпу. Это потом выяснилось, что ледяной Спрут умеет тепло улыбаться и даже шутить. Каждая его улыбка казалась Арно сокровищем. До тех пор, пока… — Я весь внимание, господин посол, — голос Валентина вырвал Арно из задумчивости. В самом деле, стоит тут, разглядывает господина супрема, как лошадь на ярмарке. Арно мысленно встряхнулся и начал с места в карьер: — Что ж, побеседуем, господин супрем. Я давно знал, что Придды имеют смутное понятие о чести, но подобного, признаться, не ожидал. — В самом деле? — скрипнул зубами Придд. — И чего же именно? Арно готов был поспорить на съедение еще какого-нибудь предмета одежды, что Валентин отлично видел своего сынка, нахально пристававшего к Розамунде. Но это не помешает ему отпираться до последнего. — А вы заслужили любезность? — спросил он, начиная закипать. — Или, может быть, ее заслужил ваш граф Васспард, перепутавший королевский дворец с домом терпимости? О пристойном поведении успели забыть во всем Талиге или только в доме Приддов? Что-то темное мелькнуло перед самым носом, заставив Арно отшатнуться. Но это оказалась не брошенная в лицо перчатка, а самый обыкновенный нетопырь. Не спалось же ему в такой холод! — Испугались, господин посол? — насмешливо спросил Придд. — В самом деле, куда как страшно, это вам не с детьми воевать. Арно презрительно фыркнул. В девятнадцать лет он бросился бы немедленно доказывать свою храбрость, вызвав наглеца на дуэль. Да и сейчас… если бы доказывать что-то скользкой гадине не было ниже его достоинства. — Не дважды предателю попрекать меня трусостью, — парировал он. — Кого вы воспитали, бывший полковник Придд, смотреть противно. В его годы положено не на балах за девицами бегать, а в Южной Гаунау воевать. Вот если бы... Прямо не верилось: столько лет он собирался высказать Валентину Придду все, что думает о нем, и наконец дождался случая. Его несло, как телегу по кочкам, пока на пути не встало скалой: — В самом деле, кому как не вам разбираться, кто и где должен воевать. Воистину, сын маршала, брат проэмперадора. Щц0ль0? ЙАх ты, скотина!» — Арно еще думал эту мысль, а кулак уже летел в невозмутимую спрутью физиономию. Ледяные пальцы стиснули запястье, Арно дернуло вперед — и они с Приддом оказались нос к носу. — Мер-рзавец! У Валентина всегда были холодные руки и холодный взгляд. А губы почему-то оказались теплыми. Как трава на Мельниковом лугу, как сено в конюшне у Кана, как пыль, поднятая сапогами марширующей армии. Арно прижался к этим губам, отдаваясь воспоминаниям, малодушно позволяя себе вернуться в прошлое — в то, которое было, и то, которого никогда не было… Медленно разжалась хватка на запястье. Арно, вдруг придя в себя, шарахнулся назад, разрывая поцелуй. По влажным губам хлестнуло морозом. Вот же, кляча несусветная… Арно, не веряще коснулся своих губ тыльной стороной ладони. Нет, такого с ним не было никогда, хотя что-то подобное приснилось перед Мельниковым лугом. К счастью, бой вытеснил из головы дурь, а в дриксенском плену стало и вовсе не до этого. На всякий случай Арно отступил еще на шаг и только тогда решился поднять взгляд. Валентин смотрел в сторону, рассеянно облизывая губы, будто собирая с них чужой вкус. Подумалось, что ему и на дуэль вызывать не потребуется, сейчас выцедит что-нибудь презрительное, и Арно останется только самому удавиться от стыда. Но Валентин молчал. Арно незаметно перевел дух. Ладно он сам болван, но каков Спрут! Попытка вообразить Валентина Придда среди расфуфыренных пажей принца Антуана оказалась провальной, воображение отказывало. Пусть при дворе, но в полевом лагере гайифский роман скроешь кошки с две! Все бы знали. Арно бы уж точно знал, он по сотне раз на дню проходил мимо спрутьих палаток. Окажись полковник Зараза приверженцем гайифской любви, может и… Арно тряхнул головой. Нет, хорошо, что тогда ничего не вышло. Даже уединись они пару раз в кустах у Хербсте, это ничего бы не изменило. Ни для Арно, ни для всех остальных. «Вот и сейчас не изменит, — решил он. — К кошкам!». — Спокойной ночи, — буркнул он первое, что пришло в голову, и развернулся на каблуках. За ярко освещенными окнами зала видны были силуэты людей. Где-то там были Юлия с Розамундой и этот развратник Васспард, там была вся его нынешняя жизнь. Мучительно хотелось, чтобы Валентин что-нибудь сказал ему вслед, пусть даже едкую колкость. Но герцог Придд не снизошел до прощания. * Письмо это протерлось на сгибах. Так и норовило рассыпаться, когда его в очередной раз доставали из шкатулки. Давно пора было выбросить его, или хотя бы переписать, признав, что не можешь расстаться с воспоминаниями, но не хватало решимости. Это письмо Арно пока-еще-Савиньяк написал по дороге в Ургот. В очередном грязном постоялом дворе потребовал у хозяина перо и бумагу. Бумага оказалась дешевая, серая, рука дрожала — клякс вышло столько, что отправлять было стыдно. Думал доехать до большого города и найти прибор получше, но потом понял, что стыдится вовсе не клякс и бумаги. Так и лежало неотправленное письмо в шкатулке вместе с письмами матушки, выбросить которые не поднималась рука. Выцветшие буквы расплывались перед глазами. Арно моргнул, помянув нехорошим словом подступающую старость. Дорогая матушка! К тому времени, как вы получите мое письмо, вы наверняка будете знать все от нарочного, которого обещал послать генерал Ариго. Не знаю, что ему будет угодно написать о поведении вашего младшего сына, но мне бы хотелось, чтобы вы увидели случившееся и моими глазами. Позвольте рассказать по порядку. Несколько дней назад в трактир, где обедали офицеры, ворвался Чарльз Давенпорт. Мундир его был расстегнут, а лицо стало белее кружев на сорочке. — Проэмперадор убит! — задыхаясь, прокричал он. Я вскочил из-за стола вместе с остальными. Странно, прошло всего несколько дней, а я уже не помню, кто сидел тогда рядом. Помню только, как они зашумели, перебивая друг друга: — Что? Когда? — Полчаса назад, не более. Застрелен. В собственной палатке. Шум взлетел до небес: — Дриксы! Шпионы! Нападение! К оружию! К оружию! Все кричали, потрясая пистолетами и шпагами, только я стоял, словно одеревенев. Матушка, в первую очередь я подумал о вас. Вы проводили на войну троих сыновей, вы не могли не думать о том, что кто-нибудь из нас может не вернуться. Но я отвлекся. Как я уже написал, офицеры дружно схватились за оружие. Какой-то медведь, выбираясь из-за стола, свалил тяжелую кружку с пивом. Давенпорт тем временем махал руками, пытаясь объяснить, что никакие дриксы на нас не нападали, стрелявший был один. — Откуда вам это известно? — спросил кто-то поумнее прочих. — Убийцу поймали? Давенпорт кивнул и зачем-то посмотрел на меня. Мне тотчас же пришла в голову мысль: «Ли не мог умереть». Наверное, задумал очередную военную хитрость. Вот хотя бы засаду. Дриксам сейчас не до нас — с бесноватыми воюют, но если Бруно узнает, что проэмперадор Савиньяк больше не ведет армию, не удержится от искушения. — Убийца сдался сам, когда вбежали часовые. Сказал, что требует военного суда. Вокруг разочарованно зашумели: — Вот еще, какая честь… Ишь, хитрый!.. Вздернуть — и вся недолга!.. Только пусть скажет, кто его послал… Проклятые гуси!.. — Кто стрелял? — губы мои едва шевелились, но Давенпорт услышал — или догадался, о чем я могу спрашивать. Показалось, что ответ его потонул в общем шуме, но мгновение спустя вокруг стало тихо до звона. И тогда Давенпорт повторил: — Полковник Валентин П В этом месте перо процарапало бумагу насквозь. Рядом расплылась мутная клякса. Наверное, капнуло водой с волос. Тогда шел дождь. Собственно, дождь шел все время, пока они с Давенпортом тащились с севера на юг. Дороги раскисли, лошади шли с трудом, по бабки проваливаясь в грязь. Где-то в канаве осталась пресловутая шляпа. Должно быть, ее сорвало ветром. Арно заметил только вечером, еще подумал: «Смешно, так ведь и не съел». Пока я со всех ног бежал через лагерь, в голове билась только одна мысль: «Проснуться! Проснуться немедля!». В последние недели мы с Ли виделись нечасто, но я знал, что по ночам он обычно не спит. Значит, проснувшись, я отправлюсь к нему в гости. Ли привычным жестом взъерошит мне волосы и посмеется над недовольным видом. Вина не предложит, а вместо этого расскажет поучительную притчу или процитирует особенно глупую строчку из вирш корнета Понси и напоследок велит хорошенько выспаться. Выйдя из маршальской палатки, я обязательно встречу полковника Придда, который только что вернулся из разведки. Он выразит надежду, что нам все же удастся поспать этой ночью, а утром мы снова встретимся на фехтовальной площадке под надзором непарного Катершванца. Строчки о Придде были густо зачеркнуты, но Арно помнил их наизусть. Матушка, более скорби меня жжет стыд. Быть доверчивым глупцом стыдно любому человеку, в особенности офицеру, а вашему сыну — тем более. Проснуться так и не удалось, и все же я до последней минуты верил, что произошла ошибка. Даже увидев накрытое плащом тело на носилках. Даже посмотрев в глаза подлому убийце, стоявшему навытяжку между двумя солдатами. Придд словно не видел меня. Когда я окликнул его по фамилии и званию, он сделал вид, что и не слышит. Подошел, хромая, генерал Ариго. Приподнял край плаща, очевидно, желая убедиться. Я успел увидеть только светлую прядь, испачканную багряным. Затем генерал обратился к Придду. В ушах у меня шумело, так что ответа я не расслышал, однако Придд кивнул, и этого было достаточно. На меня никто не обращал внимания, и я решил, что это к лучшему. Отойдя за угол палатки, я тщательно зарядил пистолет. Сделал глубокий вдох, как учил Эмиль, и… Снова и снова я повторяю это: «Мне ужасно стыдно, матушка». Всегда думал, что стреляя в упор промахнуться невозможно, и все же я промахнулся. Должно быть, дрогнула рука. Придд заметил меня, но не сделал даже попытки уклониться. Пуля срезала прядь каштановых волос, а потом меня повалили в грязь. В палатку, которая служила в лагере гауптвахтой и в которой меня оставили под надзором часовых, тем же вечером зашел генерал Ариго, чтобы выразить свои соболезнования. Я спросил только о суде над Приддом. Оказалось — ждут регента. Ему же предстояло решать и мою судьбу. Маршал Алва прибыл через два дня. Я успел подружиться с часовыми. Караул сменялся каждые четыре часа, все в один голос кляли предателя и говорили, что на моем месте поступили бы так же. Я же, будучи на своем месте, жалел лишь о том, что не оказался достаточно метким. Возможно, генерал Ариго в своем послании поведает вам больше. Регент Алва счел ниже своего достоинства разговаривать с теньентом Сэ. Вместо него, в конце концов, явился капитан Давенпорт, заросший щетиной, с опухшим лицом, будто все эти дни он беспробудно пил. Давенпорт вручил мне приказ регента — в кратчайшие сроки покинуть пределы Талига. Дорогая матушка, Читать дальше не было смысла, он и так помнил свои наивные обещания — ни одно из них так и не выполнил. Арно аккуратно сложил письмо по сгибам и убрал в шкатулку. На север в то время ехать было нельзя — Гаунау закрыла границы, в Дриксен хозяйничали бесноватые. Можно было податься в Ардору или Улапп, но Арно из чистого упрямства потащился на самый юг. По дороге Давенпорт все бубнил и бубнил про суд над Приддом. Повесь Алва предателя на суку, Арно, может, и решился бы добиваться справедливости для себя. Но вслед за Дриксен сходил с ума Талиг: Придда оправдали. Выслушивать подробности не было ни малейшего желания, поэтому Арно не слушал. Самым разумным ему показалось отправиться в Фельп к Эмилю. Но в вольном городе бушевала холера, и Фома, тогда еще не король, а великий герцог, пригласил подождать в Урготелле. Когда закончился карантин, и из Фельпа прибыл первый курьер, выяснилось, что ехать туда незачем — Эмиль Савиньяк и его жена Франческа умерли в один день. Так дом Савиньяков в один год лишился всех троих наследников. Герб был разбит. Арно отказался от родового имени по настойчивой просьбе Фомы. Кошки знают, зачем понадобилось, чтобы принцессе Юлии давал брачный обет именно граф Фьянтина. В дверь постучали, и Арно спешно задвинул шкатулку за книги. Мелькнула мысль, что Придд все же… нет, не явился самолично, но хотя бы прислал оскорбителю вызов, однако слуга доложил, что прибыл экстерриор Валмон. — Проводите его в малую гостиную, — велел Арно, усилием воли возвращаясь в настоящее. — И подайте «Вдовью слезу». * В особняке, который Его Величество Карл щедро выделил урготскому посольству, экстерриор Валмон чувствовал себя как дома. Дожидаясь Арно, он растекся телесами по диванчику и теперь смаковал «Слезу» из бокала. Время не пощадило бывшего офицера для особых поручений при регенте. За те годы, что они не виделись, Валмон ужасно растолстел и обрюзг. — Чудесный хрусталь, — он отсалютовал Арно бокалом. — Вижу, что не из Алата. Откуда же, если не секрет, вы привезли сию красоту? — Это бордонский. В Фельпе бордонцев по-прежнему не любят, однако во фьянтинском порту можно встретить их суда. Купцы почитают за честь сделать подарок королевскому дому. Арно мысленно скривился, вспомнив угодливых купцов. Бордонцы раздражали, но Юлия требовала принимать их. — Бордонский хрусталь? Удивительно. Обязательно расскажите его величеству Карлу, когда встретитесь с ним. Люстры для дворцов Карлсбурга будут заказывать у лучших мастеров. Не исключаю, что посредничество Ургота придется весьма кстати. — Благодарю за совет. Совет и в самом деле был хорош, следовало написать Фоме сегодня же. А пока Арно налил себе вина и устроился в кресле напротив. Итак, Валмон дал понять, что расположен к урготскому послу. Чего же он потребует взамен? Арно не сомневался в своем таланте дипломата — он точно знал, что подобного таланта у него не имеется. — Как вам погода в Олларии? — краткий ответ совершенно не смутил Валмона, он с удовольствием говорил за двоих. — Зима в этом году чрезвычайно теплая. Впрочем, через год мы насладимся снежными просторами сполна. Двор переедет в Карлсбург, а он, как вы знаете, построен на севере Марагоны. Зато красотой новая столица затмит даже Паону, если верить архитекторам, щедро оплачиваемым его величеством. Между прочим, посольствам выделят отдельную улицу, и ее уже построили. Вы могли бы поехать сразу туда — его величество был бы счастлив. Еще один добрый совет, в этот раз подозрительно смахивающий на издевку. Меньше всего Арно хотелось ехать на север — туда, где от Ли не осталось даже могилы: Алва распорядился сжечь тело и рассеять прах над Хербсте. Арно кисло улыбнулся. — Хотел показать супруге и дочери Олларию. Пусть в ней мало осталось с доизломных времен, но когда двор переедет — не останется вовсе ничего. Меньше всего мне хотелось бы расстраивать его величество Карла, однако у меня сложилось впечатление, что он желает представить свой город в полном блеске. Валмон одобрительно усмехнулся. — Воистину дипломатично. Вы далеко пойдете, граф Фьянтина. Впрочем, как видите, никто не спешит покидать уютную старую Олларию ради неведомой столицы на болотах. Сопровождать его величество решился только дриксенский посол фок Хеллештерн. Думаю, нам всем есть, чему у него поучиться. Арно слушал эту пространную речь, отпивая по глотку вино и стараясь не морщиться. Как все южане, он терпеть не мог белые северные вина. Валмон же вещал: — Посол этот — прелюбопытнейшая личность, придворную карьеру начал еще до Излома. Верой и правдой служил адмиралу Бермессеру — помните такого? — на палубе корабля, на дворцовых паркетах и, как утверждают злые языки, в будуаре. К несчастью, Бермессера повесил известный вам адмирал Вальдес, а честолюбивый юноша хоть и уцелел (говорят, он вовремя простыл и пересидел роковую встречу на берегу), но остался не у дел. Представьте себе, он так удачно отправился скорбеть в фамильное имение, что пропустил все эпидемии и перевороты, а после Излома вернулся ко двору как ни в чем не бывало. Как видите — преуспел. Карл Четвертый — достойный внук королевы Алисы, обожает все дриксенское. Стараниями Хеллештерна Карлсбург будет напоминать Эйнрехт куда более, чем хотелось бы некоторым. От поучительности этой истории ныли зубы. Намеки Валмона были прозрачнее «Слезы» и бордонского хрусталя: посмотрев, как новый урготский посол, стиснув зубы, раскланивается с Приддом, экстерриор решил пожурить молодого коллегу. Мол, глупо лелеять старые обиды, возьмите пример с оборотистого фок Хеллештерна. Об этом больно было даже помыслить, хотя Ли наверняка согласился бы с таким подходом. — …и, кстати, выгоднейше женился на сестре Фельсенбурга, — завершил свою притчу Валмон. — Брак, да будет мне позволено заметить, надежнейшая дорога к вершинам. Вот сейчас, к примеру, выбирают невесту для принца Антуана. Только представьте, какие интриги разворачиваются при дворах Золотых земель! За исключением, пожалуй, Урготеллы, ведь у принцессы Елены нет дочерей… Между прочим, а сколько лет дочери принцессы Юлии, прекрасной Розамунде? Арно передернуло. Отдать Розамунду человеку, который не может глядеть на женщин без отвращения? Да будь он братом хоть шестнадцати королей! Валмон рассмеялся низким грудным смехом, отчего подбородки его заходили ходуном. — Друг мой… вы позволите называть вас так? Друг мой, владеть лицом вам еще учиться и учиться. Спешу развеять ваши сомнения: в мои намерения ни в коей мере не входит сватать эту прелестную девушку принцу Антуану. Полагаю, и вам, и вашей драгоценной супруге приятнее будет видеть зятем человека, умеющего ценить женскую красоту. Особенно если тот, будем откровенны, имеет куда большее влияние на политику государства. Кому, как не вам, знать, что дипломатия — сильнейшее оружие в умелых руках. Отставив бокал, Валмон сцепил пальцы на животе, всем своим видом выражая благодушие и довольство. Подумать только — экстерриор собрался жениться на старости лет. Вот уж картина! Юлия подошла бы Валмону гораздо лучше, удивительно, что Фома упустил такого жениха, когда тот приезжал с Алвой в Ургот. — Розамунда совсем еще дитя, экстерриор. Что такое девица пятнадцати лет в наше время? Куклы, платья, Дидерих… Однако через год или два такое предложение стало бы для нашей семьи честью. Искусство вежливого отказа давалось Арно с трудом. Впрочем, обижать Валмона ему и в самом деле не хотелось, пришлось добавить: — Но если она сама решит иначе — я сделаю все ради ее счастья. Валмон понятливо улыбнулся, и Арно растянул губы, улыбаясь в ответ. Если старый дипломат сумеет завоевать сердце Розамунды, то и кошки с ним. По крайней мере, избавит ее от младшего Придда. Только его и не хватало, тут старшего не знаешь, как выкинуть из головы! *** Послезавтра прием давал кансильер Дорак, но ждать целых сорок восемь часов было немыслимо. Джастин не мог думать ни о чем другом — только о том, чтобы увидеть Розамунду еще раз. Дочь Савиньяка… а хоть бы и самого Леворукого! Может быть, милосердный Создатель послал ангела, желая очистить проклятый род? По возвращении из дворца отец вызвал Джастина к себе в кабинет и строго-настрого запретил приближаться к дочери урготского посла. Склоняя голову с привычным: «Да, отец», Джастин уже знал, что ослушается. Никогда прежде он не позволял себе лгать. Щеки горели от стыда, отец бы непременно заметил, если бы хоть раз взглянул на сына. Но этим вечером он был странно рассеян — не переоделся после бала, не пожелал доброй ночи, только взмахом руки велел Джастину выйти и заперся один. Выбраться из дома не составило труда. Не впервые Джастин отправлялся на ночную прогулку. Только раньше его сопровождали Леон или Гирке, а теперь пришлось идти по темным улицам одному. Спасибо коменданту Олларии, господину Фрамбуа, на центральных улицах среди богатых особняков было вполне безопасно даже ночью. Джастин шел быстрым шагом, стараясь держаться поближе к домам. До урготского посольства было рукой подать, но путь казался невыносимо долгим. Как будто он не шел, а плыл в густом киселе, как это бывает в душных снах. За воротами с гербом Ургота светился в сторожке огонек. Только благодаря этому Джастин не прошел мимо. В маленьком квадратике окна было видно, как сторож клюет носом. Прежде чем перемахнуть через решетку, Джастин остановился и прислушался — ни рычания, ни звона цепей. Собак в посольстве еще не завели. В доме уже спали; на фасаде, обращенном в сторону улицы, не светилось ни единого окна. Ведомый неизвестно откуда взявшейся уверенностью, Джастин стал обходить дом и был вознагражден за свое упорство: одно из боковых окон на втором этаже мерцало нежно-розовым. Представилась вдруг Урготелла. В столице Ургота Джастин никогда не был, но читал о ней в записках путешественников. Урготелла не знала зимних морозов. Там Розамунда могла бы выйти на широкий мраморный балкон, чтобы послушать цикад, и Джастин окликнул бы ее из сада. Да и взобраться на балкон не составило бы труда, ведь колонны под ним увивал бы густой плющ. В Олларии не строили широких балконов, а все окна были плотно закрыты. Наверх пришлось взбираться по неприятно дрожащей водосточной трубе, цепляясь плащом за стыки. Хорошо еще, Джастин оставил дома шпагу, иначе перебудил бы грохотом весь квартал. Летом на маленький витой балкончик должно быть ставили горшки с цветами, зимой же он был пуст. На полу валялось несколько засохших листьев. Джастин посмотрел в щель между шторами, чувствуя, как теплеют щеки. Не хватало еще увидеть что-нибудь непристойное, например, самого посла в обществе его почтенной супруги. Но чутье не обмануло. В кресле сидела Розамунда с книгой в руках. Нежное лицо ее было освещено пламенем камина. Стук в стекло заставил девушку испуганно вскочить, но в следующий миг лицо ее озарилось такой радостью, что Джастин почувствовал себя в Рассвете. Целую вечность они стояли, не в силах оторваться друг от друга. Джастину стало так тепло, будто он и впрямь оказался в Урготелле. Легкий аромат туберозы, исходивший от распущенных льняных волос, напоминал о летних садах. Через некоторое время он все же заметил, что Розамунда дрожит от холода, и заставил себя отстраниться. — Так что же, ты — Придд? — лукаво спросила Розамунда, закрывая за его спиной балконную дверь. — Так что же, ты — Савиньяк? — в тон переспросил Джастин. И они рассмеялись вместе. В самом деле, получилось забавно — как можно не узнать человека, которого тебе представляли четверть часа назад? — Я засмотрелась на хрустальную люстру. — А я оглянулся в поисках друга, — солгал Джастин. Не говорить же было, что он не сводил взгляда с Арно Савиньяка, боясь неведомо чего. Рядом с Розамундой Джастин не чувствовал себя таким неуклюжим глупцом, как в обществе Элизы. Розамунда смеялась его шуткам, с серьезным видом выслушивала его философские идеи и делилась своими в ответ. Оказалось, они оба любят Дидериха и Веннена, отдавая предпочтение последнему. Зашла речь и о Савиньяках. Розамунда поведала Джастину, что узнала настоящее имя своего отца совсем недавно: ей рассказала матушка, когда стало ясно, что семье придется ехать в Талиг. История ненависти между Савиньяками и Приддами была упомянута мельком. Пришлось Джастину рассказать известные ему подробности. Больше всего он боялся, что Розамунда вот-вот выдернет свою маленькую ладошку из его пальцев и велит убираться навсегда. Но дочь Арно Савиньяка оказалась истинным ангелом: — Что бы ни случилось, нельзя длить вражду вечно, — уверенно говорила она. — Создатель велит нам прощать врагов наших. Джастин ловил каждое слово, глядя на Розамунду снизу вверх — он сидел на ковре у кресла. Теперь ему и самому казалось, что бояться и ненавидеть бывшего Савиньяка глупо. Прошло четырежды четыре года, достаточно, чтобы от скверны не осталось и следа. Раз уж за это время ничего не произошло в Урготе, то и в Талиге не произойдет. Но поймет ли это отец?.. А граф Арно Фьянтина? Хватит ли ему ума понять, что обиды пора оставить в прошлом? — Я скажу отцу, что люблю тебя! — пылко воскликнул он, глядя в темные, как урготелльская ночь, глаза Розамунды. — Он не сможет отказать, я уверен! Я уговорю его! Одно твое слово… Скажи, Розамунда Фьянтина, Розамунда Савиньяк, ты отдашь мне свою руку? Спрашивать о сердце было глупо. Джастин чувствовал: их сердца бьются в унисон. — Ты — моя жизнь, — просто ответила Розамунда. Но потом вдруг спросила: — Что же делать, если нам не дадут благословения? За окном послышались размеренные удары. Бом-м-м! Бом-м-м! Розамунда невольно поежилась, и Джастин успокаивающе погладил ее по руке. — Это бьют полночь в соборе Святого Оноре. Послушай, даже если мой отец не согласится — матушка будет на нашей стороне, как и твоя, разве нет? Матерям обычно нет дела до протухшей ненависти. Счастливый взгляд Розамунды стал ему лучшей наградой. — Все это как в романе! — выдохнула она, но тут же спохватилась: — Я, должно быть, кажусь тебе очень глупой? — Как ты можешь так думать! — воскликнул Джастин. — Ты — ангел, ты — само совершенство! — Мы обязательно будем вместе, — прошептала Розамунда перед тем, как склониться к его губам. *** — Его Светлость герцог Придд, супрем Талига! — торжественно объявил лакей и посторонился, пропуская гостя. Еще час назад Арно скорее поставил бы на второе пришествие Абвениев, чем на то, что Придд явится к нему в дом, но тот и в самом деле пришел. Арно собрался было принять его в малой гостиной, но в последний момент передумал. Много чести. Войдя в кабинет, Придд надменно поздоровался. Весь его вид сообщал о том, что переступить порог урготского посольства его вынудила неприятная необходимость. Арно предложил гостю кресло, заранее зная, что предложение будет отвергнуто. — Полагаю, вы хотели бы узнать, зачем я здесь? Арно развел руками, подтверждая: «Хотел бы». Некстати вспомнилось, что на Мельниковом лугу полковник Придд и теньент Сэ перешли на «ты». За тогдашнюю наивную радость было стыдно. Валентин, герцог Придд и супрем Талига, казался чужим и чуждым до тошноты. Тем более странно было после длинного вступления услышать: — Я хотел бы просить руки вашей дочери Розамунды. Арно растерянно переспросил: — Что? В первый миг показалось, что он ослышался. Потом подумалось: «Сговорились они что ли?!». Затем пришла третья мысль, самая глупая: «Валентин успел овдоветь?». Очевидно, недоумение было огромными буквами написано на его лице, ибо последовало снисходительное разъяснение: — Я прошу руки вашей дочери для своего сына Джастина, графа Васспарда. Арно выдохнул с удивившим его самого облегчением. Потом сообразил, что выглядит глупо, и, нахмурившись, скрестил руки на груди. — Большей ерунды я еще не слышал, — заявил он. Потом поправился: — Герцог Придд, ваше предложение слишком большая честь для нас. Арно прямо видел, как осуждающе качает головой экстерриор Валмон. Любезная улыбка, которой полагалось смягчить отказ, вышла неубедительной. Придд не дал себе труда улыбнуться в ответ, а процедил, не разжимая губ: — Боюсь, я вынужден настаивать, граф. Арно сглотнул застрявшую в горле ненависть. После всего, что сотворил этот мерзкий Спрут, он еще и настаивает! — Боюсь, я не имел чести понять вас, герцог, — передразнил Арно. Дипломат из него аховый, ну и к кошкам дипломатию! Порядочный человек бы принял отказ или хотя бы разозлился по-человечески, но Валентин, будто не слыша, принялся по-судейски занудно излагать свои соображения: — Не сочтите мое предложение корыстным, граф. Полагаю, вашему семейству оно выгодно даже более, чем моему. Как вам известно, трон Ургота наследует сын принцессы Елены. — Говоря это, он не смотрел на собеседника, а разглядывал книжные полки. — И, тем не менее, брак дочери принцессы Юлии с графом Васспардом, наследником одного из знатнейших родов Талига, мог бы скрепить союз между Талигом и Урготом. Разве не эту цель преследовал его величество Фома, отправляя в Олларию посольство? Арно сжал кулаки. «Дочь принцессы Юлии»! Знай свое место, Арно уже-не-Савиньяк, брак с твоей дочерью «знатнейшие роды Талига» интересует меньше, чем кучка лошадиного навоза! — С подобным предложением, — поди поговори сквозь стиснутые зубы! — только, разумеется, более любезным, ко мне уже обратился граф Валмон. Если уж вам угодно торговаться, герцог, брачный союз с родом Валмонов не менее выгоден его величеству Фоме. И, знаете, есть разница, — выплюнул Арно напоследок. — Мне не будет так противно! Придда явственно передернуло. Однако он так и стоял вполоборота, вдруг заинтересовавшись фигуркой оленя на каминной полке. Отблеск пламени сверкнул в прозрачных глазах. — Если уж вам угодно говорить откровенно, господин граф, — сколько яда было в этом обращении! — мало что будет для меня неприятнее, чем ежедневное созерцание в своем доме потомков некоего славного рода, и я говорю не о королевском доме Ургота. Арно возмущенно фыркнул, но Валентина это не остановило. — …однако я готов переступить через личную неприязнь ради счастья двух молодых людей, одним из которых является мой сын. Менее всего мне бы хотелось уподобляться человеку, решающему за других, как им жить и как умирать. Хотелось закричать: «Тогда почему ты решил за Ли?! Почему ты убил его, а не герцога Алву, который не реже посылал людей на смерть? Проклятый Спрут, он же доверял тебе!» Слова теснились в горле, мешая друг другу вырваться наружу. — Я говорю о своем отце, — продолжал Валентин, по-прежнему не глядя на него. — Я стал главой рода и супремом Талига подобно ему. Однако мне противна сама мысль о злоупотреблении этой властью. Джастин, — он на мгновение запнулся, — граф Васспард утверждает, что заручился согласием вашей дочери… — Наверное, ему тоже трудно было говорить, поэтому конец вышел скомканным: — Этот союз выгоден Талигу, я не вижу причин препятствовать ему. — Зато я вижу! — выкрикнул Арно. — Вижу, что вы окончательно потеряли честь и совесть, господин супрем! Распинаетесь тут, как торгаш на ярмарке, читаете мне проповеди, вы… Желание придушить гада собственными руками оказалось непреодолимым. Единственное, на что хватило остатков выдержки, это не кидаться через весь кабинет, сшибая кресла, а медленно наступать. Белоснежный отложной воротник так и манил взяться за него и тряхнуть хорошенько. — Низкий, лицемерный, скользкий… Валентин смотрел молча, в упор, упрямо сжимая рот. Впрочем, стоило коснуться его губами, и рот послушно приоткрылся навстречу. Когда целуешься, ругаться не слишком удобно. Да и невозможно, потому что все мысли вылетают из головы. Сильные руки обхватили его за пояс, притягивая ближе. Снова пахнуло Мельниковым лугом, и Арно совсем потерял голову. Кружево воротника мялось под пальцами. Камзол и жилет ужасно мешали, стоило ли удивляться, что они распахнулись сами собой? Сквозь тонкую ткань рубашки чувствовалось тепло ладоней, каждое касание обжигало как молния. Горячие губы скользнули к уху, спустились по шее, Арно беспомощно запрокинул голову. Воздух стал густым и зыбким, невозможно вдохнуть. В бедро недвусмысленно уперлось что-то твердое, и это была точно не гарда шпаги. «Зар-раза!» — хотел возмутиться Арно, но вышел невнятный стон. В штанах стало горячо и тесно. Арно извернулся, вновь ловя губы Валентина своими. Ох, уж это не было сном — во сне не бывает так хорошо! Их руки столкнулись внизу, — Арно невежливо фыркнул в губы Валентину, — но когда пальцы коснулись горячей кожи, стало не до смеха. Вышло сумбурно, неловко, может быть, слишком сильно — желания было хоть отбавляй, умения не хватало. Однако это странным образом только усиливало возбуждение. Пару минут спустя Арно уже было не до размышлений и вообще не до чего. Стало ужасно жарко — кто сказал, что в Рассвете не бывает жары? С губ сорвалось беспомощное «А-ах!» — и пламя захлестнуло с головой. Мгновение спустя Валентин вздрогнул в его объятиях, и протяжный выдох едва не отправил Арно в Рассвет вторично. Как сказал кто-то из древних: «Все проходит». Прошло и волшебство. Арно обнаружил, что стоит как дурак, уткнувшись носом в помятый приддов воротничок, а ниже пояса мокро и холодно. — Кляча твоя несусветная, — пробормотал он, неловко отступая назад. Холодный воздух немедленно пробрался под рубашку. Платок нашелся не сразу, и толку от него оказалось мало. Можно сказать, совсем не оказалось. И как, спрашивается, выходят из положения адъютанты его высочества? Не салфетки же со стола воруют? Некстати пришла в голову мысль: «Слуги увидят — позору не оберешься». А то и учуют — запах страсти густо висел в кабинете. Поморщившись, Арно перевел дух. «Впрочем, — решил он по некотором размышлении — ничего непоправимого не случилось». Скомканный платок поместился в кармане. Стоило открыть окно, и в кабинет ворвался сырой зимний ветер, разгоняя остатки дурмана. Арно даже нашел в себе силы обернуться, но его смелость пропала даром: Валентин стоял спиной, ополаскивая руки над чашей для умывания. Стоило бы последовать его примеру, но это бы означало подойти ближе, поэтому Арно остался на месте. Зная Валентина, можно было предположить, что тот вежливо попрощается и уйдет, но не тут-то было. — Проэмперадор Севера был безумен, — безо всякого перехода начал он, по-прежнему стоя к Арно спиной. — Скверна, та самая, что наступала из Дриксен, захватила его. Это было особое безумие. Нет, не бросаться на ближнего своего, стремясь разорвать его на куски, как делали бесноватые. Масштабы были поистине широки. Маршал Лионель заражал скверной собственных солдат, а потом приказывал расстрелять их. Он равнял с землей целые деревни, чего наши предки не делали даже во время эпидемий чумы. Он истреблял людей не оружием и даже не голыми руками, как другие безумные. Ему достаточно было приказать. Я пытался открыть ему глаза. Но если генерал Ариго и генерал Райштайнер прислушались к моим словам, то проэмперадор не слышал никого, кроме самого себя. Я чувствовал… Впоследствии регент Алва подтвердил мои опасения. Он же под присягой подтвердил на суде, что другого выхода не существовало. Старший в роду… в вашем роду, — поправился Придд, словно боялся произносить само имя Савиньяков, — впустил в себя скверну. Это бросило тень на весь род, сделав его орудием. Ваш род мог бы погубить Талиг. Поэтому пришлось разбить герб и поделить земли между другими семьями. Правильность этого решения косвенно подтвердило и самоубийство маршала Юга… — Миль умер от холеры! — От крика засаднило в горле. — Так сообщили народу. Дуксы написали правду только великому герцогу Фоме, а тот передал регенту Талига. Ваш брат застрелился. В палаццо его супруги хватало древних книг, должно быть, он прочел в них то же, что и мы с герцогом Алвой. Спорить с этим потоком бреда у Арно не было сил. Он только и смог, что глухо спросить: — А как же я? Третий из сыновей Арлетты Савиньяк. Почему же я не погубил Талиг, Золотые земли, Рассвет, Закат и кошек в ступе?! — он снова сорвался на крик. — Что вы там еще насочиняли, съентифики… — он добавил грубое слово, памятное по общению с драгунами. Валентин все же повернулся и посмотрел Арно в глаза. Лицо его застыло привычной надменной маской, только непривычно яркие — зацелованные — губы кривились... от презрения? Ненависти? — Стоит признать, что великий герцог Фома оказался умнее нас всех. Проклятье легло на Савиньяков, поэтому Арно Савиньяка не стало, появился Арно Фьянтина, не угрожавший Талигу, поскольку подданным Талига он не был. Возможно, маршалу Юга следовало поступить так же, но… — Убирайтесь из моего дома, герцог Придд, — сказал Арно, закрывая глаза. — Сгиньте в Закат вместе с вашими оправданиями, вашими предложениями и вашими признаниями. Убирайтесь. Я не хочу вас видеть. Отныне и навсегда. «Один, два, три…» Арно насчитал ровно шестнадцать ударов сердца до того, как закрылась дверь кабинета. * Письмо написалось легко и быстро. Арно сыпанул песка, чтоб побыстрее просохли чернила, и позвонил в колокольчик. — Экстерриору Валмону передайте в собственные руки, — велел он лакею. Тот понятливо кивнул и исчез. На душе было пусто и в то же время удивительно спокойно. По братьям Арно отгоревал давным-давно. У него было на это достаточно времени по дороге из Южной Марагоны, когда слезы на лице смешивались с дождем, и потом, в ажурном палаццо, которое Фома щедро выделил новоявленному графу Фьянтине. В конце концов слезы высохли, и Арно решил, что будет жить за троих назло всем, кто хотел уничтожить род Савиньяков. Поэтому он согласился жениться на Юлии, поэтому танцевал на балах, играл в мистериях, покупал лучших морисков и лучшие шелка. Поэтому, в конце концов, согласился отправиться послом в Талиг — пусть те, кто пожелал стереть Савиньяков с лица земли, убедятся: Савиньяки живы и жить будут. И союз с Валмонами в этом смысле придется куда как кстати. А если Валентин решит отомстить, посмотрим, кто кого! Супрем Талига кажется всемогущим, но и супремам случается оказаться в Багерлее. Арно невесело усмехнулся. Леопольд Манрик уморил в тюрьме родителей Валентина, а тот взял и женился на его дочери. Чего ради? Вот оно, лицемерие высшей пробы: ради выгоды Спруты готовы предать даже самих себя. В словах Валентина, однако, сомневаться не приходилось. Очевидно, Джастин Придд понял, что девица не станет легкой добычей, и сочинил сказку про возвышенную любовь. Розамунда — наивное дитя, вскружить ей голову труда не составило. Ничего, решил Арно, утешится. В ее возрасте чувства проходят быстро, еще и спасибо отцу скажет. Опасаться стоило только возражений со стороны Юлии. За долгие годы супружеской жизни Арно так и не научился понимать женщин. Воистину, предсказать, когда принцессе придет в голову устроить очередной скандал, не смог бы и лучший гоганский астролог. Сама Юлия любила поговорить о неудачных браках, однако же для себя устроила жизнь со всеми удобствами. В посольском обозе приехал корнет Лоренцо Боргезе, наследник бедного дворянского рода, слывший роковым красавцем. Прежде чем покинуть кабинет Арно подошел к зеркалу. Зеркало послушно отразило пылающие скулы и слегка растрепанную шевелюру. — Ты дурак, — сказал Арно своему отражению. — Нашел с кем связаться — с Приддом! Ну стало тебе скучно с нелюбимой женой, захотелось большой и чистой гайифской любви, так нашел бы кого-нибудь в свите принца Антуана, обеспечив благоволение его высочества урготскому посольству. Отражение криво ухмыльнулось в ответ. Выйдя из кабинета, Арно плотно прикрыл за собой дверь, отрезая лишние мысли. В салоне на втором этаже было жарко натоплено. На щечках Розамунды играл легкий румянец, удивительно ей шедший. Юлия, как всегда, смотрела недовольно. — Неужели зимние месяцы нам придется провести здесь? — капризно спросила она, протягивая руку для поцелуя. — Говорят, что анфиладу на первом этаже протопить нет никакой возможности. Арно пожал плечами. К недовольству супруги ему было не привыкать. — На мой взгляд, в урготелльских палаццо зимой еще хуже. Мраморные полы никогда не согреваются, и вечно откуда-нибудь дует. — По крайней мере, там есть свежий воздух, — отрезала Юлия. К счастью, в беседу вступила Розамунда, погасив ссору в зародыше: — А мне ужасно нравится в Олларии, — она мечтательно взглянула в окно, за которым виднелось пасмурное небо. — Здесь так уютно, почти сказочно. Я мечтаю увидеть настоящие сугробы. Или поиграть в снежки, или покататься на санях. Вы столько рассказывали о снеге, когда я была маленькой! Арно мысленно проклял собственное красноречие. К сказочному королевству в его рассказах прилагался сказочный принц, и Джастин Придд подходил на эту роль куда лучше стареющего Валмона. Вышивка Розамунды отливала темно-лиловым. Арно без особой надежды прищурился, но так ничего и не разглядел. Хоть бы не спрутий герб вышивала! Определенно, дольше тянуть было некуда. Щедрое предложение экстерриора Арно пересказал в нескольких словах, опустив политические соображения. Юлия отнюдь не была дурой, расписывать выгоды такого союза ей не требовалось, а Розамунде — и вовсе знать было рано. — Замуж за Валмона? — Широкие черненые брови Юлии приподнялись. — Да ведь он ровесник герцога Алвы. Тридцать семь лет разницы — не кажется ли вам, что это чрезмерно? — В их роду принято жениться поздно. «Мудрость — красота зрелости» — как говорил великий Иссерциал. Или не говорил. Откуда пришла в голову подобная банальность, Арно не имел понятия. Розамунда смотрела в окно, закусив губу и часто-часто моргая. Снисходительное урготское воспитание позволяло ей дерзко спорить с родителями, но сейчас, когда речь зашла о серьезном деле, дочь не возразила и словом. Арно загордился ее выдержкой. — В браке по расчету есть свои… преимущества, — негромко сказала Юлия. — Это понимаешь со временем. Взгляд ее, устремленный на дочь, был печален, и Арно едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Вряд ли Розамунда станет признаваться супругу в любви к другому прямо в первую брачную ночь, как это сделала ее матушка. Хотелось надеяться, что Розамунда окажется умнее Юлии. Или хотя бы Валмон умнее самого Арно. Тогда, после свадьбы, ему стоило возмутиться хотя бы для виду, пообещать бороться за любовь супруги. Его равнодушие обидело Юлию до глубины души, возможно поэтому они так и остались чужими друг другу. Подумалось: жаль, Валентина не спросить, как было у него. Хотя Манрики не бывают романтичными, даже юные девицы. — Я пригласил графа на ужин сегодня вечером, — сообщил Арно. — Думаю, через день-два объявим о помолвке. — Как вам будет угодно, дорогой супруг. Прищуренные глаза Юлии предвещали очередной скандал. Арно поклонился с вежливой улыбкой. Главное, не поссориться при Розамунде, а остальное решится. Фома отзывался о Валмоне с восхищением, можно было не сомневаться, чью сторону он примет. Выходя за дверь, он услышал, как Юлия поднялась с кресла и приблизилась к дочери, шурша юбками. — Поплачь, дитя мое, теперь можно. Знай, матушка понимает тебя, как никто. Теперь, когда его не видели и не слышали, Арно мог позволить себе фыркнуть. Ох уж эта неразделенная любовь! Рокэ Алва, по которому страдала в девичестве Юлия, женился, когда ему было уже за сорок, и оставил супругу с наследником в Кэналлоа. Вряд ли та была так уж счастлива. Говорили, что после Изломной войны Алва сделался равнодушен к женщинам и к жизни в целом. В отличие от Валентина Придда, которого, судя по всему, совесть совершенно не мучила. Арно упрямо тряхнул головой. К кошкам! Пусть Четыре Молнии падут на голову… кому-нибудь. А от пронырливых Спрутов Арно защитит свой дом и сам. *** На этот раз в заветном окне было темно. Труба успела обледенеть и теперь обжигала пальцы. Джастин едва не поскользнулся на самом верху и даже успел подумать, как глупо было бы разбиться сейчас, но каким-то чудом все же сумел перебраться на балкон. Они с Розамундой мельком увиделись на балу у кансильера. Джастин улучил момент, когда Савиньяк отвернулся, и сумел даже коснуться руки возлюбленной. Наградой ему стала скользнувшая в ладонь записка. Одно слово: «Приходи», написанное изящным девичьим почерком, заставило сердце биться сильнее. Балконная створка была приоткрыта. В спальне никого не оказалось, даже постель была не смята, зато из-под двери в соседнюю комнату пробивалась желтоватая полоска. Не успел Джастин нажать на ручку, как дверь распахнулась, и Розамунда оказалась в его объятиях. — Я же с мороза, замерзнешь, — прошептал он, зарываясь лицом в льняные кудри. — Ничего, это ничего, иди сюда. В маленьком кабинете шторы были плотно задернуты, на каминной полке горели свечи. Избавившись от плаща и перчаток, Джастин вновь привлек Розамунду к себе. — Каждый миг без тебя — вечность, — прошептал он. Рядом с любимой поэтические банальности обретали смысл. Розамунда всхлипнула. — Что случилось? Что? — Джастин упал на колени, заглядывая ей в лицо снизу вверх. Прекрасные глаза и впрямь покраснели от слез. — Кто посмел тебя обидеть? Только скажи, и я… Савиньяк оказался истинным отродьем Леворукого! Джастин слушал, оцепенев, и не верил своим ушам. — Валмон? Этот жирный уродливый старик посмел докучать тебе своими… — Он… он… — Розамунда не выдержала — осела на ковер и разрыдалась у Джастина на груди. — Он просил… моей руки у отца… отец сог… согласился. Уже решено! В месяц… Зимних ветров. Так скоро! — Но подожди, — Джастин никак не мог осознать, ведь такого просто не могло случиться! — Мой отец обещал попросить твоей руки, а Придды всегда верны клятвам. Он сначала пытался меня отговорить, но поняв, что я не отступлюсь даже ценой жизни, согласился. Он ведь приходил к вам, правда? Мир пошатнулся. Джастин мог поверить во что угодно, но только не в предательство отца. Розамунда обняла его крепче, успокаивая. — Герцог… — из ее груди вырвался судорожный вздох. — Герцог Придд был у нас. После этого отец и… и решил… Громкий звук заставил их вздрогнуть. Джастин обернулся. Но это всего лишь треснуло полено в камине. Искры удались о решетку и пеплом осыпались вниз. «Аллегория наших надежд», — с грустной усмешкой подумал Джастин, но затем решительно взял себя в руки. — Значит, мы обвенчаемся тайно, — твердо сказал он. — В Олларии мало эсператистских священников, но ради тебя я найду. — Не нужно. — У Джастина вмиг заледенело сердце, но Розамунда, несмело улыбнувшись, добавила: — Тебе не придется принимать эсператизм. Я готова венчаться по олларианскому обряду. Твоя религия — моя религия, твоя жизнь — моя жизнь. Задохнувшись от острого счастья, Джастин принялся осыпать поцелуями ее руки, стирая соленые капли слез и мечтая вот так же стереть с лица земли и Валмона, и Савиньяка, и все невзгоды, которые могли бы затронуть невинную душу возлюбленной. — Когда? Только скажи, когда ты хочешь венчаться? — На завтрашнем приеме у Эрмали отец хочет объявить о помолвке с Валмоном. Но ведь помолвка это еще не свадьба, верно? Ночью после бала я тайно выйду из дома. Будешь ли ты ждать меня? Джастин порывисто обнял ее. — Ничего не бойся! Никакой помолвки не будет, слышишь? Я все устрою! — Будь осторожен, прошу тебя! Эти слова вызвали у Джастина улыбку. Вместо ответа он ласково погладил Розамунду по волосам. Придды исполняют свои клятвы, поэтому никогда не обещают невозможного. Ради счастья возлюбленной он забудет об осторожности, рискнет чем угодно, хоть самой жизнью! — Счастье мое, клянусь, что бы ни случилось, тебе не придется выходить замуж за этого отвратительного жирного старика. Он не стоит ни единой твоей слезинки. Розамунда доверчиво прижалась к нему всем телом. В этот миг Джастину хотелось только одного: чтобы поскорее настало невозможно далекое завтра. * Рассвет все никак не наступал, и, отчаявшись ждать, Джастин поднялся с постели. Накануне они с Розамундой пообещали друг другу выспаться перед трудным днем, и все же ночью ему так и не удалось сомкнуть глаз. Он самонадеянно пообещал сорвать помолвку, но имел весьма смутное представление, как это сделать. Только когда тяжелые напольные часы отбили шесть, решение пришло само собой. Оно оказалось до смешного простым. Помолвка будет объявлена вечером на балу. Всего-то и нужно сделать так, чтобы Валмон на этот бал не явился. Джастин знал, в какой шкатулке отец хранит фамильный перстень с тайником. Знал, что в нем до сих пор лежат белые крупинки, несущие смерть. Но знал он и то, что Придды никогда не унизятся до того, чтобы травить исподтишка. Валентин Придд выстрелил в самого проэмперадора, хотя по законам военного времени за такое полагалась унизительная казнь, так неужели его сын испугается в открытую выступить против негодяя? Отец спасал весь Талиг, Джастин — лишь свою возлюбленную, но разве этого недостаточно? К тому же, он не желал Валмону смерти. Самая пустяковая рана уложит изнеженного экстерриора в постель, а после он уже не будет опасен. Погода соответствовала настроению Джастина — серая хмарь царила за окном. Будто солнце всходить не собиралось вовсе. Леон, разбуженный в несусветную, по его мнению, рань, был мрачен и молчалив. Даже не спросил, за какими, собственно, кошками они тащатся в гости к экстерриору. И хорошо, потому что мысли Джастина были заняты тем, как посильнее оскорбить Валмона, не слишком уронив собственное достоинство. Пока шли к дворцу Валмонов (выводить коней ради того, чтобы проехаться три квартала, не хотелось), на улицы Олларии нехотя вполз зимний рассвет. Небо висело над городом низко-низко, как бы застыв в ожидании. Накануне тонкий снежный ковер растаял, едва появившись, однако сегодня было ощутимо холоднее. Мог выпасть настоящий снег. Джастин не слишком любил сугробы на улицах, но в этом году ждал их — потому что снега ждала Розамунда. Кованые ворота, закрывающие дорогу к дворцу экстерриора, украшала гальтарская маска. Джастин невольно поежился — вид у маски был зловещий. — Преотвратная рожа, — высказался Леон. — Наверное, дальний предок Марселя Валмона. Впрочем, нет, слишком сильно фамильное сходство. Наверняка это портрет его батюшки или, того хуже, матушки. Он всегда бывал особенно язвителен, когда не высыпался. Пока Джастин высматривал в сторожке привратника, вдалеке зацокали копыта, и вскоре из-за угла показалась четверка лошадей. Дверцу кареты украшали две борзые на зеленом поле. — Можешь спросить у него самого. Привратник выскочил словно из-под земли, и ворота немедленно распахнулись. Карета прогрохотала по брусчатке двора с задернутыми занавесками, Джастину с Леоном ничего не оставалось как последовать за ней. Сначала из кареты показалась шуба— она все выходила, выходила и никак не заканчивалась. «Страшно представить, сколько соболей пришлось забить, чтобы окутать мехом такую тушу» — отстраненно подумал Джастин. Бесконечные валмоновские подбородки тонули в пышном воротнике. Два лакея бережно поддержали хозяина под локти. Только утвердившись на земле, Валмон наконец соизволил заметить гостей. — Граф Васспард, теньент Манрик. Какой приятный сюрприз, — подбородки заколыхались, обозначая милостивый кивок. Джастин подмел крыльцо пером своей шляпы. Наследник Приддов, в отличие от Валмона, не мог позволить себе нарушить этикет. Зато свое отношение отлично выразил Леон, изобразив шляпой дурацкий зигзаг: — Граф Валмон, примите заверения в моем нижайшем почтении. — Даже не буду спрашивать, чем обязан столь раннему визиту, — Валмон зевнул, прикрыв ладонью рот. — Предлагаю обсудить ваше дело за завтраком. Леон покосился на Джастина и пожал плечами. Пришлось вежливо соглашаться за обоих. — Клод, проводите гостей в малую столовую и велите подавать к столу. Господа, мне придется ненадолго вас покинуть. Величаво взмахнув рукой, Валмон поплыл к дверям. Один из лакеев отправился за ним, другой вежливо кашлянул, привлекая внимание, и пригласил гостей следовать за собой. В анфиладе комнат первого этажа царил таинственный полумрак. Лакей нес подсвечник, освещая путь, огоньки отражались в вазах, рамах картин, причудливых масках — родных сестрах рожи на воротах. Валмон слыл собирателем древностей. Джастин не мог не представить здесь Розамунду. После светлых палаццо Ургота поселиться в этих мрачных стенах! Она бы зачахла, как цветок без солнца. — Не удивлюсь, если наш экстерриор служит сразу всем правителям Золотых земель, — прошептал Леон, ткнув Джастина в бок. — Видел ту нухутскую саблю на стене? За такую не то, что состояние отвалить — душу продать не грех. Джастин фыркнул. — Кто о чем, а Манрик о деньгах. Странно, что тебя так не любит надорская родня. — За то и не любят, — Леон подмигнул. — Кому приятно видеть свое отражение? Леон приходился матушке Джастина двоюродным племянником и жил в доме Приддов с самого детства. Его родичи из Надора считали Олларию жалким захолустьем, превыше всего ставя любимые мануфактуры. Лакей тем временем распахнул украшенные причудливыми узорами двери. Такую «малую столовую» в ином доме назвали бы бальным залом. Слуги уже успели открыть ставни, однако в комнате все равно было сумеречно. Лакею пришлось зажигать настенные светильники в виде львиных лап. — В последние дни ты не бываешь у Элизы, — заметил Леон, когда они с Джастином остались одни. — И даже не интересуешься, справлялись ли о тебе. А между прочим справлялись. Джастин только усмехнулся, вдруг почувствовав себя взрослым и серьезным человеком. Три дня назад, услышав такое, он бы начал пытать Леона: каким тоном говорила о нем Элиза, какие подобрала слова? Теперь же пустые салонные разговоры казались ужасно далекими. — Боюсь, я навсегда покинул круг почитателей госпожи Элизы. Из окон открывался вид на внутренний двор. В полусотне бье, у конюшен, суетилась дворня, зато слева, возле большого крыльца в виде подковы, было чисто и пусто. Это означало, что далеко идти не придется. — Надо понимать, объяснений я не дождусь? Покинув прекрасную Элизу, ты перешел в круг почитателей господина Марселя? Желаешь взять у него пару уроков дипломатии, чтобы утереть нос этому Фьянтине? Кстати говоря, наш необъятный экстерриор во времена Изломной войны слыл отличным фехтовальщиком. Воевал бок о бок с герцогом Алвой — не ызарг чихнул. — Вот уж не знал, что молодежь слагает обо мне легенды. «Какая прелесть!» — сказал бы один мой друг. Джастин обернулся и увидел вплывающего в столовую Валмона. Подбородки его были свежевыбриты, по комнате поплыл запах сирени. То ли из-за приторных духов экстерриора, то ли из-за душевного волнения, но Джастину кусок не лез в горло. Валмон шутливо попрекнул его пренебрежением трудами господина Бовари, лучшего кондитера Олларии. Ответная улыбка получилась вымученной. Хотелось выбрать удобный момент, чтобы бросить вызов старому развратнику, но разговор шел о пустяках. «Зачем только согласились на этот завтрак!» — сердито думал Джастин. Затевать ссору среди чашек из тончайшего надорского фарфора и воздушных сластей казалось неуместным донельзя. А завтрак длился и длился. Поесть хозяин любил, пирожные исчезали одно за другим. Наконец Валмон насытился. Тщательно промокнув салфеткой блестящие от жира губы, он заявил: — Не пора ли перейти к делу господа? Граф Васспард, вижу, вы буквально извертелись от желания что-то мне поведать. Если желаете, можем перейти в гостиную. Джастин с Леоном переглянулись. Вспомнилось, что ходить с визитами ранее двух часов пополудни считается дурным тоном. Гостиная соседствовала со столовой. Валмон направился было к обшитому цветами диванчику, но Джастин остановил его. — Граф Марсель Валмон! — воскликнул он, чувствуя, как пылают от волнения щеки. — Я, Джастин Придд, граф Васспард, вызываю вас на дуэль! Валмон усмехнулся. — Так вот оно что. И в самом деле — какая прелесть! Будет ли графу Марселю Валмону позволено узнать причину? Валмон очевидно насмехался над ним. Джастину стало досадно за свою глупость. Бросать перчатку в лицо нужно прямо с порога, а не после того, как напился шадди. Тем не менее, отступать было некуда. — Вы оскорбили Дом Волн. На прошлой неделе вы изволили сочинить сонет, в котором употребили весьма неприятные сравнения. Декламация сонета в самом деле имела место, и не где-нибудь, а в гостиной Элизы, которую Валмон изредка посещал. Тогда Джастина беспокоило только, не поддержит ли насмешливый тон хозяйка дома, а тут вспомнилось — и показалось отличным предлогом. — Долго же до вас доходило, молодой человек, — Валмон примостился на диванчике, всем своим видом показывая, что никуда не торопится. — Ну-с, продолжайте же, я весь внимание. К счастью, Джастину было, что возразить: — Вас нелегко застать дома, а подобное дело не терпит публичности. Заплывшие глазки Валмона прищурились. — Однако вашей фамильной гордости хватило терпения позавтракать со мной. Полагаю, тут сказывается кровь вашей матушки, ибо ваш почтенный батюшка не позволил бы себе отступления от канонов. Кстати, вы испросили его позволения на сию эскападу или?.. Рука сама нашла рукоять шпаги. В самом деле, жирный боров напрашивался, чтобы его проткнули безо всякой дуэли! — Я не нуждаюсь в его позволении! — звонко воскликнул Джастин. — Продолжая оскорблять мою семью, вы трусливо тянете время! Я требую удовлетворения немедленно! Валмон вздохнул. — Драться на полный желудок — фи, какая пошлость. Ну а вы, теньент, не желаете остановить своего порывистого друга? Леон не желал. Честь Приддов он ценил даже выше собственной. — Ни в коем случае, граф, ни в коем случае! — он раскланялся с ослепительной улыбкой. — Право, не опереди меня мой порывистый друг, я вызвал бы вас сам, но теперь остается выступить лишь в скромной роли секунданта. — Что ж, — унизанные перстнями толстые пальцы Валмона скрестились на необъятном животе. — Как говорил один мой друг: «Глупых щенков надо учить». К вашим услугам, господа. Вижу, шпаги у вас при себе. Обсудите подробности с моим братом, встретимся во дворе, — он позвонил в колокольчик, в дверь тут же сунулся лакей. — Жак, разбудите господина Водемона, а затем проводите этих господ к внутреннему крыльцу. Леон дождался, пока Валмон выплывет из комнаты, и живо обернулся к Джастину. — Ну ты даешь, мой порывистый друг! Чем же тебе так насолила эта старая перечница? Сонет был скверный, но все же не настолько, чтобы помнить о нем целую неделю. Джастин неловко улыбнулся. Юлить он не привык, но и спорить сейчас не хотелось. — Я не могу тебе рассказать. Пока не могу. — Ого! — Леон подмигнул. — В деле замешана дама! Я с ней знаком? Краска бросилась в лицо Джастину при мысли, что друзья знают его лучше, чем он сам. — Не спрашивай, умоляю. Я все объясню после. — Учти, Валмон тебе не простит — ты заставил его переодеваться дважды за утро, — Леон отодвинул плотную темно-зеленую штору и выглянул в окно. — Кажется, вот-вот пойдет снег. Надеюсь, этот Водемон не будет собираться два часа, как его старший братец. Второй секундант, к счастью, не заставил себя ждать. И Джастин, и Леон впервые видели младшего брата экстерриора — тот вроде бы служил где-то в Варасте. Невысокий, ниже Леона на полголовы, крепко сбитый, Водемон Валме скорее походил на купца, чем на дворянина. Выглядел он раздраженным, изъяснялся кратко и по делу, так что на обсуждение условий поединка ушло меньше минуты. — Только шпаги. До тех пор, пока одна из сторон может продолжать бой. Секунданты между собой не дерутся. Согласны? — Водемон глянул на Леона исподлобья. Леон развел руками. — Как вам будет угодно. Смею надеяться, что… Однако договорить ему не дали: — Я к вашим услугам. Жак проводит. Развернувшись на каблуках, Водемон вышел из комнаты. — Удивительно неприятный субъект, — возмущался Леон, пока они шли за слугой сквозь полутемные комнаты. — Одичал в своей степи до ызарга. В самом деле, жаль, что мне не придется с ним драться. На заднем дворе пахло лошадиным навозом, но Джастин все равно вдохнул полной грудью, избавляясь от воспоминания о приторных сиреневых духах. На крупной брусчатке, которой был замощен двор, редкие снежинки не таяли, оставались лежать белой крупой. Джастин растер несколько штук сапогом, убеждаясь, что не скользит подошва. Потом зачем-то проверил, хорошо ли вынимается из ножен шпага. Леон в это время вертел головой по сторонам. Проходящая мимо служанка в чепце покраснела, когда ей подмигнул красивый рыжий господин. — Чувствую себя оскорбленным, — пожаловался Леон, провожая служанку одобрительным взглядом. — Трижды я дрался на дуэли сам и два раза был секундантом, никогда об условиях не договаривались так небрежно. Заметь, теряется половина удовольствия. Джастин дернул плечом, словно отгоняя муху. Какое уж тут удовольствие. Дуэль с надутым индюком Валмоном представлялась неприятной обязанностью, с ней хотелось побыстрее покончить. Тогда Савиньяк останется с носом — помолвка не состоится. Розамунде нечего будет бояться до того, как они обвенчаются, а после Джастин уж сумеет ее защитить. — Выше нос, друг мой, — Леон толкнул его в плечо. — Твоя возлюбленная не обидится, если ты не будешь думать о ней аж целых четверть часа. Шпага — дама ревнивая, отвлеченных мыслей не прощает. — Поистине, Водемон, сей вьюнош кладезь мыслей мудрых. Одна другой банальнее, но сие молодости простительно. Валмон небрежно сбросил плащ на руки лакею и остался в штанах и сорочке такой огромной, что из нее можно было сшить парус для корабля. Хмурый Водемон подал брату шпагу. Джастин, в свою очередь, отдал камзол и ножны Леону, невольно поежившись от ледяного ветра. — К вашим услугам, граф. В позицию! Шпаги скрестились с привычным звоном. Со стороны казалось, что Валмон огромен, в эдакую тушу хоть вслепую тычь — попадешь. Однако сталь каждый раз натыкалась на сталь. Вроде бы Валмон едва шевелил запястьем, но шпагу Джастина раз за разом отбрасывало в сторону, будто по ней били кузнечным молотом. Вскоре неприятно заныло запястье, пришлось умерить темп. Уже понятно было, что легкой победы ждать нечего и нужно думать над каждой атакой. Обманное движение, которому научил отец, почти удалось, но правое плечо вдруг обожгло болью. Джастин подался назад, бездумно перекидывая шпагу в левую руку, и только потом посмотрел на порванный рукав — по нему расплывалось темно-алое пятно. — Удовлетворены? Ах, нет? Какая жалость. Джастин понял, что пора драться всерьез. Мир сузился до искры на кончике клинка. Атака — закрыться — снова атаковать. Быстро, еще быстрее, не давая опомниться. От звона заложило уши. Где-то за неуловимой валмоновской шпагой противно колыхались розовые подбородки. Ментор учил предсказывать движения противника по выражению глаз, отец — по игре света на клинке. Валмону все же пришлось сдвинуться с места. Он топтался, как неуклюжий медведь, однако шпага его с ювелирной точностью отбивала все атаки. — Что ж… вы… не уйметесь? — продышал-прохрипел Валмон. Резануло болью левое запястье, чуть выше гарды. Шпагу снова в правую! Правый рукав весь промок от крови — откуда ее столько? — но ладонь осталась сухой. Стиснув рукоять — огненная волна прокатилась вверх до самой ключицы — Джастин вновь вскинул шпагу. Последняя отчаянная атака внезапно не встретила сопротивления, и острие клинка замерло в полупальце от судорожно вздымающейся груди. Валмон застыл, глупо разинув рот, будто кабан на праздничном блюде, по вискам его стекали, как жир, капли пота. Левая рука медленно поднялась, потянувшись к горлу Джастина, но ухоженные ногти только зря царапнули воздух. — Мэтра Рене! — крикнул кому-то Водемон. Огромная туша медленно оседала вниз. Джастину показалось, что она колышется, как студень. Длинно зазвенела, ударившись о булыжники, шпага. Потом Джастина отпихнули в сторону — сразу трое лакеев бросились на помощь хозяину. «Я не виноват!» — хотел сказать Джастин. В самом деле, он ведь не собирался убивать старого Валмона, только ранить, уложить толстого экстерриора в постель на неделю или две… Но с губ не сорвалось ни слова, и Джастин обнаружил, что стоит, как дурачок на ярмарке, с открытым ртом. Прибежал немолодой сутулый лекарь, слуги почтительно расступились, давая ему дорогу. Встал с колен и Водемон, устремив на Джастина тяжелый взгляд. — Щенок! Одним движением он схватил с земли шпагу и прыгнул вперед. Гарды столкнулись с оглушительным грохотом, дрожь прошла вверх по руке, плечо дернуло, как больной зуб. Проклятье! Он все-таки поскользнулся на снежной крупе или просто не удержался на ногах от тычка. Камни больно ударили в спину. Время вдруг стало странно вязким. Джастин успел впомнить родинку на щеке Розамунды, подумать об отце и матушке, а стальная смерть все летела и летела к его лицу. Дон-н-н! — клинок наткнулся на клинок. — Не так быстро, сударь! — Леон едва не выдернул шпагу из руки Водемона, отбивая удар. Джастин попытался было подняться, но правый локоть предательски подломился. Он оперся на левую руку — и снова упал, запястье оказалось скользким от крови. А потом через него просто перешагнули: Леон — отступая, Водемон — за ним. — Осторожнее, осторожнее! — причитал кто-то тонким голосом. Джастин бездумно смотрел, как Валмона с трудом поднимают целых шестеро лакеев. Жив тот или нет, с земли было не рассмотреть. Белели огромные носилки. — Что же вы, сударь, право! Совсем лоск потеряли, чисто адуан, — голос Леона звенел в тон шпагам. — А вот так не хотите? — Дон-н-н! — Нет? А с этой стороны? — Дон-н-н! — Послушайте, так дрались в позапрошлом Круге… Сражаясь, Леон всегда трещал без умолку. Но теперь за него было почему-то страшно: верно он сказал, шпага — дама ревнивая… — Что же вы торопитесь, как на пожар? Изящнее надо, сударь, изящнее. А, к-к-кошки вас задери… Вдруг оказалось, что сесть и даже встать можно вовсе без помощи рук. Джастин бросился вперед, чуть не покатившись кубарем, но все же успел. Камзол Леона был расстегнут — и алое пятно стремительно расплывалось по тонкой ткани сорочки. Не чувствуя рук, Джастин уложил голову Леона к себе на колени, зачем-то пригладил рыжие волосы, стряхнул запутавшуюся в них снежинку. — Сударь, подите прочь, вы мне надоели, — Леон смотрел на Водемона, скривив губы вроде бы презрительно, но на самом деле — от боли. Водемон резким движением вбросил шпагу в ножны. — Молчите, болван. Вы наговорили уже достаточно. — Слышишь, Джастин? Варастийский ызарг желает испортить мне последнее удовольствие. — Глупости какие, — перед глазами расплывалось, но Джастин заставил себя улыбнуться. — Сам говорил, тебя не заставит замолчать даже Леворукий. — Это выяснится раньше, чем хотелось бы… Эй, не смей плакать. Не годится графу Васспарду… Расскажи лучше… про Валмона, — расслышать его шепот становилось все труднее, пришлось низко наклонить голову. - А то ведь встретимся в Закате… спросит, за что его так, а я и знать не знаю… История оказалась до смешного короткой. Леон, вопреки обыкновению, не перебивал, не смеялся. Глаза его были закрыты, но грудь вздымалась и опускалась. Казалось, он уже не слышит, но когда Джастин окликнул его, медленно, будто нехотя, открыл глаза. — Зачем ты… — Джастин глупо, по-детски всхлипнул. Темно-рыжие ресницы Леона дрогнули. — Не вздумай носить по мне траур… Срочно женись, слышишь? Савиньяк найдет… Грохот подкованных сапог по камням заглушил его слова. — Граф Васспард, извольте отдать вашу шпагу. Вы арестованы. *** Когда понадобились четыре свидетеля, младший брат графа Валмона не придумал ничего лучше, чем написать Арно. Казалось бы, кому нужен урготский посол на талигойском судилище? Но, как дворянину и будущему родственнику, отказываться не подобало. Под крыльцом внутреннего двора Арно столкнулся с носилками, на которых несли молодого человека, смутно знакомого. Рыжие пряди расплескались по белой подушке. Но на гогана юноша не походил, очевидно, это был какой-то Манрик. Худощавый лекарь вежливо поклонился Арно и велел носильщикам посторониться, давая дорогу. По заднему двору носилась поземка. Не видать было обычной суеты — слуги зачем-то сгрудились у конюшни. Хмурый порученец, передавший записку, не рассказал никаких подробностей, предоставив Арно самому догадываться, что произошло. С наружной стороны лестницы мерзла группа дворян. Издалека бросались в глаза черно-белые плащи гвардейцев городской стражи. Арно сощурился, пытаясь разглядеть лица, и тут же едва подавил желание позорно сбежать. Что здесь случилось такого ужасного, если разбирать дело заявился сам супрем Талига? Арно, подходя, поздоровался сразу со всеми, ему ответили вразнобой. Только Валентин едва кивнул, поджав тонкие губы. Двое гвардейцев стерегли Водемона Валме. Того, впрочем, мало заботила охрана. Его напряженный взгляд был устремлен вверх, на окна второго этажа. Еще двое караулили — вот так сюрприз! — младшего Придда. Этот, напротив, стоял, уставившись на свои сапоги. На плечи его был небрежно наброшен светло-фиолетовый камзол, а рукава рубашки оказались по локоть в крови, будто у мясника на бойне. Кроме этих, присутствовал капитан городской гвардии Мевен, служивший еще при Фердинанде, и двое незнакомцев, один в зеленом с серебром, другой в коричневом. Дождавшись, пока Арно встанет рядом с Мевеном, Валентин начал свою речь: — Согласно Уложению от второго дня месяца Осенних Скал седьмого года Круга Ветра, — говорил он медленно, внятно и так занудно, будто и в самом деле стоял в зале суда, — в мирное время вне стен Дворца правосудия приговор представителю дворянского сословия должен оглашаться в присутствии четырех других представителей дворянского сословия, не считая судьи, обвинителя и обвиняемого. Каковыми представителями в данном случае являются маркиз Лецке, виконт Мевен, виконт Давен и граф Фьянтина. Подданный иного государства, согласно Уложению… Вспомнилось, как Валентин целыми кусками цитировал Пфейтфайера. На память он не жаловался никогда. — Согласно показаниям свидетелей, сегодня утром граф Васспард вызвал на дуэль графа Валмона. Господин Водемон Валме, была ли названа причина вызова? Арно едва не присвистнул. Романтичный мальчик решил избавиться от соперника вычитанным у Дидериха способом. Что самое смешное, удачно, судя по тому, что Валмон на собрании не присутствовал. Арно малодушно понадеялся, что будущий зять отделался легкой раной. — Какой-то сонет, — нелюбезно буркнул Водемон. — Марсель… граф Валмон не успел мне его рассказать. По его словам, ничего оскорбительного. То есть, настоящую причину мальчик не назвал, очевидно заботясь о репутации дамы. Арно, возможно, и оценил бы такое благородство, если бы не чесались руки придушить бестолкового сопляка. — Во время дуэли у графа Валмона случился апоплексический удар. Согласно показаниям домашнего лекаря Валмонов мэтра Рене, предрасположенность у графа имелась, однако непосредственной причиной стало излишнее напряжение сердечной мышцы, вызванное упомянутой дуэлью. Согласно первоначальным условиям дуэли секунданты… Придд говорил и говорил, громко и монотонно, не хуже королевского ликтора. Будто судил не собственного сына, а какого-нибудь интенданта, за взятку купившего червивую муку. Арно помнил, что Карл Четвертый, едва избавившись от опеки регента, бросился изменять законы. Но запретил ли он дуэли? По лицу Валентина было не угадать, какой приговор ему предстоит вынести. С этого сталось бы отправить сына в Занху из одной только фамильной гордости. — …было нанесено смертельное ранение… — Леон Манрик еще жив, — непочтительно перебил Водемон. — Если он умрет, мэтр Рене скажет. Младший Придд вдруг вскинулся, ожег его ненавидящим взглядом. «Неужели я был таким же глупым?» — подумал Арно. И подтвердил сам себе: «Был». Вызывал на дуэль из-за всякой ерунды, шляпу обещал сжевать, Валентину Придду поверил… — Уточнение принято во внимание. В вашем случае, капитан Валме, отягчающим обстоятельством является нарушение условий дуэли. В случае смерти вашего противника вы будете разжалованы в рядовые, лишены права наследования и проведете в Багерлее следующие десять лет. Графа Васспарда, в свою очередь, — Придд говорил о сыне в третьем лице, будто его здесь не было вовсе, — можно назвать лишь косвенной причиной смерти графа Валмона, если таковая будет иметь место. В этом случае его приговором станет изгнание из Талига на десять лет. Порыв ветра едва не сорвал с Валентина шляпу, вынудив придержать ее рукой. На бледной ладони отчетливо виднелись следы от ногтей. Заметив взгляд Арно, Валентин опустил руку. Другой бы посмеялся над иронией Создателя, Арно смеяться не хотелось. Пусть Джастина Придда ждала не смерть, в изгнании тоже мало радости. Куда поехать мальчишке, не отучившемуся даже в Лаик? Но и Валмона было жаль не меньше. Жил себе человек, служил королю и Талигу, принимал послов, жениться собирался — и ведь нашелся ревнивый дурак на его завитую голову. Впрочем, мнения урготского посла никто не спрашивал. Повисла неловкая пауза. Даже Валентин, судя по всему, не представлял, что делать дальше. Ожидание неизвестно чьей смерти в пустом холодном дворе — что может быть страннее этого? Здание худо-бедно прикрывало их от снега, но все равно то одному, то другому бросало в лицо горсть колючей крупы. Водемону следовало бы пригласить всех в дом, но тот по-прежнему не сводил глаз с оконных стекол, дребезжащих от ветра. Арно поймал взгляд Мевена, потом Давена. Они переглядывались между собой, никто не решался заговорить первым. Неизвестно, сколько еще они бы простояли так, но тут мэтр Рене выглянул из боковой дверцы под крыльцом, поежился и все-таки вышел на улицу. Все взгляды устремились на него. — Примите мои соболезнования, господин Водемон. Ваш брат покинул этот мир. Второй господин еще дышит, но… Водемон выругался по-солдатски, Мевен склонил голову, Фарнэби и Давен дружно забормотали соболезнования. Арно вздохнул. Бедняга Валмон, земля ему пухом! Как ни хитри, а со смертью не договоришься, хоть ты шестнадцать раз экстерриор. Только сейчас герцог Придд соизволил посмотреть на сына. Губы его кривились, и до Арно наконец дошло, что это вовсе не означало презрения. Такое выражение лица получалось у Валентина, когда он сдерживал слова, которые не мог позволить себе сказать. — Водемон Валме, — голос его не дрогнул, — вы остаетесь под домашним арестом, пока не решится ваша судьба. Мевен, вы и ваши люди свободны. Свидетелей благодарю за помощь. И все же ледяной супрем Талига перевел дыхание, прежде чем сказать: — Граф Васспард, ваш приговор вступает в силу с завтрашнего утра. А сейчас прошу следовать за мной. Он развернулся так круто, что тяжелый зимний плащ всколыхнулся волнами. Безнадежно глядя ему вслед, Джастин Придд оторвал было ногу от земли, собираясь шагнуть, но вдруг начал заваливаться на бок. Арно, не задумываясь, прыгнул вперед, ловя оседающее тело. И все-таки поймал у самой земли, ударившись коленом о камень. — Кляча твоя... Валентин! Первым подлетел мэтр Рене. Разорвал мокрые от крови рукава и удивленно вскрикнул. Юный остолоп, стесняясь то ли перебивать отца, то ли жаловаться злым взрослым дядькам, едва не истек кровью. Ран было две, и обе плохие — темная кровь сочилась из них без остановки. Несчастную рубашку тут же дорвали на бинт, один жгут наложил мэтр, второй — сам Валентин. Шляпу он все-таки потерял, на щеку упала прядь каштановых волос. Арно смотрел на нее, не в силах оторвать взгляда. Когда улеглась суматоха, Водемон догадался пригласить гостей в дом. Джастина пришлось нести слугам, но мэтр Рене заверил, что жизни этого его пациента, в отличие от двух предыдущих, ничто не угрожает. Имеет место потеря крови, дело неприятное, но поправимое. Постельный режим и укрепляющие бульоны быстро поставят больного на ноги… «…и приговор вступит в силу» — никто не сказал, но наверняка подумали все. На прощание Валентин сдержанно поблагодарил Арно за помощь. Они снова были на «вы». Впрочем, странно было бы ожидать иного. Коляска ждала у крыльца. Кучер съежился на облучке, обеими руками придерживая шляпу, лошади недовольно переступали с ноги на ногу, встряхивали гривой, отбиваясь от назойливых мух-снежинок. На крыше коляски с наветренной стороны намело небольшой сугроб. — Домой, — велел Арно, залезая внутрь. В Олларии наконец-то началась зима. *** Проклятая слабость! Джастин в очередной раз попытался сесть на постели — и в очередной раз свалился обратно на подушки. Голова кружилась немилосердно. Матушка уже успела выговорить ему за глупость, и возразить ей было нечего. Рыцарь нашелся! Герой непризнанный! Умер бы — и получилось бы, что Леон погиб зря. Пришлось зажмуриться, прогоняя непрошенные слезы. Как мог умереть тот, в ком было столько жизни?! Проклятый Валме! Чтоб ему сгнить в самой грязной камере Багерлее! Увы, даже злость не помогала Джастину подняться. Мэтр Рене и мэтр Матиас в один голос утверждали, что слабость скоро пройдет, нужно только отдыхать и пить красное вино, полезное для кроветворения. По настоянию матушки Джастин выпил бокал «Змеиной крови», но стоило ей выйти, тут же отодвинул кувшин. Сегодня ему нужна была трезвая голова. Леон (проклятые слезы!) успел сказать главное: «Савиньяк ждать не будет». С чего бы этому циничному чудовищу горевать о потере несостоявшегося зятя? Посмотрит вокруг и найдет нового, такого же толстого и старого. О помолвке объявить не успели, это значило, что Розамунде не придется носить траур. Нужно было торопиться. Создатель с ним, с Савиньяком, но как только мэтр Матиас подтвердит, что Джастин может сесть на коня, ему придется уехать. Сначала покинуть Олларию, а потом и Талиг. Отец вынес приговор и не отступит от своего слова. Перед отцом было стыдно. Он не говорил с Джастином в карете, пока они возвращались домой и сдал на руки матушке, не снизойдя до объяснений. Джастин пообещал себе, что напишет письмо с извинениями, как только они с Розамундой выедут за границу Талига. Розамунда! Одно дело выходить за наследника Приддов, и совсем другое — за изгнанника. Джастин не сомневался в бескорыстии своего ангела, но следовало заранее объяснить всё. Если Розамунда согласится, они поженятся сегодня же. Как только Джастин справится с этой проклятой слабостью! А пока стоило написать ей записку. Да вот хотя бы доказать, что он вовсе не собирался убивать глупого Валмона, тот сам довел себя до удара пирожными да игрой в тонто по ночам! Подумав еще, Джастин решил благородно дать Розамунде выбор. Ей вовсе не обязательно бежать с ним сейчас, в полную неизвестность. Через месяц или два, устроившись на новом месте, он придумает способ забрать жену к себе. Главное, что они будут обвенчаны, а значит, Савиньяк не сможет выдать Розамунду ни за кого другого. Решено! Написать Розамунде и найти священника. Только бы встать… В дверь постучали и в комнату заглянул Ханс, лакей: — Господин граф, к вам теньент Гирке. Прикажете впустить? Вот Гирке-то и пригодится! — Да, скажи, я буду рад его видеть. Хотя какая уж тут радость… Щеки Гирке были сухи, но красные глаза выдавали его с головой. — Надо было взять меня с собой, — вместо приветствия сказал он, с размаху усаживаясь на постель. — Вместе мы бы одолели Валмонов, сколько бы их ни было. — По условиям дуэли секунданты вообще не должны были драться, — вздохнул Джастин. «Леон! Леон! Как же не хватает тебя!». Гирке упрямо тряхнул головой. — Ты чуть кровью не истек, пока все ворон считали! Мэтр Матиас называет лекаря Валмонов бесстыжим шарлатаном. — Да ну их обоих к кошкам, — махнул рукой Джастин. — Как видишь, я жив и чувствую себя превосходно. Я встану с постели прямо сейчас… хорошо, час спустя точно встану. Ты мне вот что скажи: знаешь, где найти священника? — Зачем священник? Ты что, всё-таки умираешь?! Не обманывай меня! — Гирке схватил его за плечи и вгляделся в лицо. — Еще не хватало мне тебя обманывать, - проворчал Джастин. Ему все же удалось сесть, пусть и обложившись со всех сторон подушками. А там и стены перестали танцевать перед глазами. Это был хороший знак: стоит преодолеть первую слабость, и все получится само собой. Гирке не отставал, пока не добился, чтобы ему рассказали историю с самого начала. У него чуть глаза на лоб не вылезли, когда он услышал, как Джастин отправился в посольский особняк ночью и без оружия. Он вообще то и дело морщился, закатывал глаза, как делал всегда, когда слушал про любовь. А выслушав план Джастина, резко ответил: — Ни за что! — на лице его было написано искреннее возмущение. — Ты с постели встать не можешь, а туда же — под венец собрался. И с кем! Савиньяк догонит тебя еще до Фрамбуа, и спустя четверть часа его дочь станет вдовой. — Я не боюсь Савиньяка! — возмущенно воскликнул Джастин. Гирке махнул рукой на окно, за которым видна была лишь белая круговерть. — Дорогу заметает. Не хватало еще, чтоб ты заблудился. Эр мне рассказывал про своего однокорытника, виконта… не помню как звали. Тоже умный был, вот как ты. Решил тайно жениться, велел девице ждать его в часовне, а сам заплутал из-за метели. Выбрался, а невеста уж за другого вышла — прохожий в ту часовню погреться зашел. Виконт с горя поехал воевать да и погиб под Ор-Гаролис. Каково? Джастин закатил глаза. — Ты эту сказку только что сочинил. Не бывает так, чтоб невеста жениха не узнала. Да и в Олларии захочешь — не заблудишься. — В Олларии или не в Олларии… Джастин перебил зануду на полуслове: — Помнишь развалины аббатства в излучине Данара? Главный храм сохранился неплохо, во всяком случае, своды уцелели и через дыры не задувает. Священнику дорогу объяснишь, а Розамунду проводишь, она города не знает совсем. — Джастин старался говорить уверенно, а сам думал: «Только бы встать поскорее!» — Встретимся за час до полуночи. Гирке замотал головой. — Никогда и ни за что! У меня остался всего один друг, и я не хочу его лишиться! Был у Джастина друг, которого никогда не приходилось уговаривать, который самую безумную затею принимал с восторгом. Был — а теперь не осталось. — Леон бы понял! — невольно вырвалось у него. Гирке посмотрел несчастными глазами и вздохнул так тяжко, будто взваливал себе на плечи и Розамунду, и священника, и весь собор впридачу. — Был бы здесь Леон, мы бы с ним утопили Савиньяка в Данаре, и никакой трагедии, — проворчал он себе под нос таким тоном, что стало ясно — согласен. Джастин сжал его руку и счастливо улыбнулся. — Тогда скорее дай перо и бумагу, я напишу Розамунде письмо. Душа пела. У него есть самый верный друг и самая прекрасная на свете возлюбленная! Гирке спорил со всеми на свете, но он был верным другом. Он выполнит свое обещание, чего бы это ни стоило. Розамунда и Джастин будут вместе навсегда! *** «Древние уверяли, что любовь — это жизнь. Почему тогда из-за любви умирают?» — думал Арно, стоя на коленях посреди снегопада. Думать было тяжело. В голове крутилось: «Девочка, моя девочка…» Снег застревал в ресницах, приходилось то и дело моргать, чтобы стряхнуть его. * За несколько часов до этого: Ехать на прием к Эрмали все-таки пришлось. Генерал от артиллерии, служивший вместе с Лионелем, был одним из немногих, кто писал Арно в Ургот. Даже предлагал похлопотать за него перед Алвой, но Арно отказался, вымоленная амнистия только унизила бы его. За те годы, что они не виделись, Эрмали высох, поседел и, как говорили, стал забывать имена собственных внуков. Но при виде Арно он едва не прослезился. Все повторял: «Одно лицо! Одно лицо!». С трудом сохраняя на лице вежливую улыбку, Арно вдруг с хрустальной ясностью понял: он и в самом деле живет за троих. Ли и Эмилю в год Излома было почти столько же, сколько ему сейчас. Вокруг только и говорили, что о смерти экстерриора Валмона. Приезд урготского посла утратил новизну, и это, по мнению Арно, было к лучшему. У Юлии от плохой погоды разыгралась мигрень, Розамунда выразила желание остаться с матушкой, а Приддов в доме Эрмали не принимали. Таким образом, у Арно не было ни единой причины задерживаться, и он уехал, как только позволили приличия. На улицах Олларии не осталось ни души. Бросив попытки что-либо разглядеть сквозь залепленные снегом окна, Арно откинулся на спинку сидения. В Торке по такой погоде не выходили из домов даже по нужде. Не раз и не два отчаянные смельчаки замерзали в двух шагах от двери. К счастью, даже в самую страшную метель заплутать на улицах Олларии было невозможно. По крайней мере, Арно был в этом уверен, пока карета не остановилась посреди серой круговерти. Стоило выглянуть наружу и открыть рот, как его немедленно залепило снегом. Кучер что-то крикнул, полуобернувшись, Арно услышал только: — ..гу... блу... ись... — остальное унес ветер. Ветер свистел в крышах, волком выл, носясь по улицам и переулкам. Где-то жалобно стучала плохо закрепленная водосточная труба. — Мало заплутали, ваша светлость! — проорал кучер, когда Арно догадался выглянуть с подветренной стороны. — Не извольте беспокоиться! Арно огляделся по сторонам. Понять, где они находятся, было невозможно. Висящий на крыше кареты фонарь мотался под ветром, разгоняя темноту едва ли на пять бье. Нос и уши немедленно замерзли. А если не стихнет до утра? Просидеть всю ночь в карете, стуча зубами от холода? Да и лошадей жалко, каково им будет мерзнуть по колено в снегу? — Стихает, ваша светлость! — крикнул кучер. — Еще бы час, мало — два! «По такой погоде два часа вовсе не мало!» — подумал Арно и крикнул в ответ: — Закрепи поводья и лезь в карету. В карету давай! — изо всех сил заорал он, поняв, что его не слышат. Кучер почесал в затылке, но все же послушался. — Благодарствую, ваша светлость, - бормотал он, неуклюже влезая внутрь. Помявшись для приличия, он все же примостился на край сидения и стащил перчатки, чтобы согреть дыханием красные от холода пальцы. В Торке, отправляясь в дорогу зимой, ставили в карету маленькую жаровню. В Олларии о такой роскоши не приходилось и мечтать. К настоящим холодам тут не привыкли, да и ехать было всего-ничего. Понадежнее закутавшись в теплый плащ, Арно прикидывал, сможет ли он уснуть, когда раздался стук в окно. Сначала показалось, что стучит в стекло ветка, но какие ветки вокруг? Потом затряслась ручка кареты. — Не открывайте, ваша светлость! — испуганно вскрикнул кучер. Арно потянулся, недоумевая, кому могло прийти в голову гулять в такую погоду. — Если это грабители, им ничего не стоит выбить окно. Шпагу из ножен он все-таки вынул и только после этого отодвинул задвижку. — Сударь, помогите, ради Созда… Савиньяк?! — смутно знакомое лицо захлопало мокрыми ресницами. На миг Арно показалось, что он и впрямь попал в Торку. Даже хотел осадить наглеца, потребовать обратиться по уставу, но вовремя одернул себя. — Извольте назваться! — потребовал он. Знать Арно до изгнания этот мальчишка не мог никак. Что еще за выходец по его душу? — Теньент Рихард Гирке! Сударь, я… я умоляю вас о помощи! Арно вдруг понял, что начисто забыл, как звали спрутьего полковника, служившего вместе с Валентином. Впрочем, тот уже тогда был старше. Должно быть, это его сын или племянник. — Если вы тоже заблудились, то милости прошу, — Арно жестом пригласил мальчишку в карету, чувствуя себя святым Антонио, подбирающим на дороге прокаженных. — Нет-нет, как здесь заблудишься! Это улица Анемонов, но… сударь, скорее, прошу вас! — А, излучина! — кучер посветлел лицом. — Отсюда вмиг домчим, ваша светлость. — Подожди. Господин Гирке, что бы ни случилось, я к вашим услугам. Вы покажете дорогу? Метель и в самом деле стихала. Ветер уже не швырял снег в лицо, а лениво гонял поземку по пухлым сугробам. К счастью, снег еще был достаточно рыхлым, чтобы карета могла проехать. Гирке шел рядом с лошадьми, показывая направление. Свет фонаря выхватил из темноты покосившийся деревянный забор. В одном месте доска была сломана, за ней зияла абсолютная чернота. — Туда, туда, скорее же! — теперь, когда ветер почти стих, было отчетливо слышно каждое слово. Арно так и не понял, куда его зовут. Молодые остолопы так хотели подраться, что не утерпели даже в метель? Двигались медленно — лошади шли с трудом, загребая ногами снег. Сюда бы торкских битюгов… Наконец вдалеке замерцал еще один фонарь, стоявший, насколько можно было разглядеть, на примятом сугробе. Гирке вскрикнул и бросился вперед. — Правь на свет, — велел Арно кучеру и выпрыгнул из кареты. Тонкие чулки немедленно промокли от снега, проклятые бальные туфли так и норовили свалиться с ног, но он упрямо бежал вперед. Тут варастийский ызарг бы догадался, что ничего хорошего не случилось. Рядом с фонарем на снегу темнел сверток, весьма походивший на человеческое тело. Арно едва не выругался. Ну, будет супрему Придду работа! Гирке, однако, на сверток даже не посмотрел. — Стойте! Да стойте же! — орал он кому-то, размахивая руками. Прищурившись, Арно разглядел за фонарем каменную кладку. Должно быть, труп специально подтащили к стене, чтобы спрятать от ветра. Стена когда-то была высокой, не меньше десятка бье, но теперь местами обрушилась, получилось нечто вроде лестницы. На ней тоже намело сугроб… Нет, это кто-то в белом! Гирке почти добежал до стены, когда фигура добралась до верха и выпрямилась на гребне. Ветер подхватил подол белоснежного платья. — Не надо! — прохрипел Гирке из последних сил, но девица, не слыша его, воздела руки к небу. — Любимый! Любимый, я иду к тебе! Арно с ужасом узнал голос. Следующее мгновение растянулось в вечность: словно во сне он смотрел, как невесомая фигурка взмывает в воздух, подхваченная ветром, и медленно опускается на снег, и остается лежать изломанной куклой. Крик застыл в горле. Белое платье на белом снегу, разметавшиеся льняные волосы. Сделав последний, отчаянный рывок, Арно наконец добежал и бросился на колени рядом с Розамундой. Снег присыпал ее со всех сторон, как бы заключая в объятия. Казалось, что стоит отвернуться на миг, и снег поглотит хрупкую фигурку, не останется ничего, кроме маленькой серебряной эсперы. Эту эсперу дочери подарила Юлия, обычно она была скрыта за воротом платья, а теперь темнела на белом плече. Если приглядеться, можно было заметить, как поднимается и опускается грудь. Надолго ли? Можно погибнуть всего лишь упав с лошади, а тут — тридцать бье… — На Джастина разбойники напали, — зачастил над ухом Гирке, про которого Арно успел забыть. — Он просил меня… просил священника нанять, венчаться, вот я и нанял. А тот не пришел. Или пришел, но был с разбойниками заодно, может, и сам он разбойник… Джастин Придд решил спасти возлюбленную из-под власти тиранического отца, но в этот раз удача отвернулась от него. Арно вдруг подумал о Валентине. И ему предстоит упасть на колени в снег, умирая от ужаса. И ему предстоит посмотреть матери своего ребенка в глаза. Бедная Юлия! — …идем, смотрим — лежит. Чудом под снегом заметили. Думали, сорвался со стены, но не нашли ни шпаги, ни кошелька, и перстень фамильный кто-то стянул. Я невесту с ним оставил, а сам — к священнику. Думал, за помощью, а в храме пусто, как у Леворукого за пазухой... Гирке говорил взахлеб, стремясь оправдаться, но перед кем? Некому простить его. И его, и Арно, и Валентина Придда, который все-таки лишился сына, и не на десять лет, а навсегда. — Бежали за помощью — вот и бегите! — рявкнул на болвана Арно. — Распрягите лошадей и скачите как сможете. Вы — к Приддам, кучер — в посольство. Всех лекарей, каких встретите, посылайте сюда, за платой дело не станет. Мальчишка захлопал глазами: — А может, хоть в карету… — Чему вас только в Лаик учат! — заорал Арно, окончательно разозлившись. — Упавших с высоты нельзя трогать, пока не придет лекарь! Вперед! — Да, да, спасибо вам! Гирке зачем-то сдернул с себя плащ и накрыл им тело Джастина, будто пытаясь согреть его напоследок. Арно горько усмехнулся. Как это было знакомо! Услышав о смерти Ли, всё тоже глупо суетились, отказываясь понимать, что ничего уже не изменишь. Тем не менее, Арно поднялся, нашел сброшенный Розамундой плащ и укрыл ее потеплее, раскидав настырный снег. Подумал — и добавил сверху собственный плащ, а заодно и камзол, оставшись в одной сорочке. Он все равно не чувствовал холода. С неба сыпались белые хлопья, словно Создатель разорвал подушку с перьями. Арно стоял на коленях, смаргивая эти хлопья с ресниц и онемевшими пальцами сметая снежинки с лица Розамунды. Снежинки огибали непослушные пальцы и одна за другой таяли на щеках, превращаясь в капельки воды. Пока еще таяли. * Должно быть, Валентин поднял на ноги весь дворец. Прибежала целая толпа с факелами, на заснеженной улице стало людно и шумно. Лекарей явилось целых трое: северянин с узким лицом, шустрый болтливый колобок и почтенный мэтр с аккуратной седой бородкой. Колобок вежливо поклонился Арно, но отойти велел не допускающим возражений тоном. — Я помогу здесь, вам не нужно беспокоиться, — сказала Арно дама в капюшоне, отороченном светлым мехом. Из-под опушки выбилась рыжая прядь. Очевидно, это была герцогиня Придд, в девичестве — Иоланта Манрик. Арно молча поклонился ей и отошел в сторону. Герцогиня желала отвлечься от собственного горя — кто он такой, чтобы ей мешать? Чужие люди заслонили от него Розамунду, и в тот же миг повеяло могильным холодом. Арно обхватил себя руками в тщетной попытке согреться, но всё равно застучал зубами. На плечи вдруг опустился плащ, согретый чьим-то теплом. Арно, не задумываясь, вцепился в него обеими руками и, плохо понимая что делает, кутался, пока наружу не остался торчать только нос. — Благод-дарю, — кое-как выдавил он и только потом обернулся к нежданному спасителю. Десятки огней отражались в серебряной пряжке в виде спрута. В неверном свете факелов лицо Валентина казалось ужасно усталым. Арно принялся распутываться обратно. — З-замерзнешь, з-зараза! — Тебе нужнее. Это «тебе» согрело Арно лучше любой жаровни. Зубы угомонились, под пальцами обнаружилась бархатная подкладка — к рукам медленно, но верно возвращалась чувствительность. Незнакомый голос громко потребовал принести носилки. Арно посмотрел туда, где лежало тело Джастина. Над ним тоже склонились люди, а рядом с несчастным видом топтался Гирке. Арно и Валентин стояли бок о бок, чувствуя себя одинаково лишними в суете. Арно думал о том, что только очень глупые люди ненавидят детей за грехи их отцов и дедов. Жить ненавистью вообще глупо. Жаль, понимаешь это только перед лицом смерти, и добро бы, хоть своей. — Это моя вина, полагаю, — глухо сказал Валентин. — Вопреки желанию стать непохожим на своего отца, я, как и он, послал графа Васспарда на смерть. Арно горько фыркнул. — Твоя? Это я, дурак, не видел дальше собственного носа. Если бы я не отказал… — Если бы я соизволил попросить учтивее… — Ничего бы не изменилось, — отрезал Арно. — Если помнишь, твоя учтивость доводила меня до бешенства еще в Торке. Нет уж, ты мог предложить мне весь Талиг и Багряные земли в придачу, я все равно бы уперся рогами, как истинный олень. Спины лекарей скрылись за спинами слуг — каждый рвался если не помочь, так хоть посмотреть. Сердце Арно тянуло туда будто клещами, но он упрямо оставался на месте. Плечо стоявшего рядом Валентина грело даже сквозь плащ. Или так только казалось? — Каждый из нас был уверен, что действует во благо, — задумчиво произнес Валентин. — Герцог Придд и граф Фьянтина, принцесса Юлия и герцогиня Иоланта, граф Валмон, его брат капитан Валме, мой взбалмошный племянник Леон и его верный друг Гирке. Мы все совершили одну и ту же ошибку: поверили в собственную непогрешимость, забыв о том, что нет ничего опаснее подобной веры. Еще два дня назад Арно усмотрел бы в этой фразе оскорбительный намек на Лионеля, и разговор бы вновь закончился ссорой. Теперь же он криво усмехнулся. — Помнишь, как отец Герман учил нас, что непогрешим лишь Создатель? В конце улицы засверкали новые факелы. Впереди всех, подобрав юбки, неслась Юлия. При мысли о том, что придется посмотреть ей в глаза, Арно стало страшно. Но Юлия даже не взглянула в его сторону, а первым делом опустилась на колени возле тела Джастина, оттеснив прочих помощников. Пробыла она там не более минуты, после чего ввинтилась в толпу, собравшуюся возле Розамунды. Арно сглотнул. «Девочка… моя девочка…» — заныло в голове. Однако принцесса предаваться скорби не намеревалась. Обменявшись несколькими фразами с герцогиней Придд, она поднялась. Освободившееся место тут же заняли лакеи с носилками. Юлия же подошла к Арно и, презрительно сощурившись, ткнула пальцем ему в грудь. — Если вы немедленно не согласитесь выдать Розамунду за графа Васспарда, я удавлю вас собственными руками. Арно зачем-то оглянулся на Валентина. Могла ли Юлия помешаться от горя? — Разве… — он затаил дыхание, боясь поверить вспыхнувшей надежде. — Разумеется, они живы! — Юлия воздела руки к небу, призывая Создателя в свидетели глупости мужчин. — Мэтры в один голос утверждают, что подоспели вовремя. Если бы этот болван Гирке бегал быстрее, граф Васспард не потерял бы столько крови. Эта рана на голове так ужасно выглядит! Валентина рядом уже не было. Арно смотрел, как тот подбегает к Джастину, которого только что переложили на носилки, и склоняется над ним. — Нет, герцог Валентин Придд, вы ни капли не похожи на покойного Вальтера, — пробормотал Арно себе под нос. Юлия топнула ногой по снеговой каше, перемешанной десятками сапог. — Вы соизволите мне ответить или нет? — Разумеется, я согласен! — огрызнулся Арно. Когда Юлия точно знала, что права, она становилась особенно невыносимой. Хотя Арно сам не знал, злиться ему теперь или безумно хохотать от радости. — За кого вы меня принимаете в конце-то концов? Юлия сморщила нос, но отвернулась, не сказав больше ни слова. Должно быть, чувствовала и свою вину: не поняла, не настояла, не уследила… Слуги подняли носилки на плечи. Процессия тянулась медленно, как на похоронах, меся сапогами снеговую кашу. Джастин и Розамунда оба пришли в себя от нюхательной соли и оба немедленно попытались встать. Никакие уговоры не подействовали, пришлось нести их рядом, чтобы видели друг друга, и это отнюдь не ускоряло ход. Арно мечтал о том, как вскоре окажется дома, по-настоящему обнимет дочь, прогоняя остатки ледяного ужаса, а потом избавится от безнадежно испорченных бальных туфель, сменит промокшую одежду и устроится в кресле, протянув к камину замерзшие руки и ноги. И в то же время ему хотелось идти как можно дольше, чувствуя плечом тепло шагающего рядом Валентина. Совсем хорошо было бы взять его за руку, вернуть долг, согрев своим дыханием холодные пальцы. Не шуми вокруг толпа слуг, Арно бы так и сделал, наплевав на приддовские фанаберии. Свет факелов окрашивал сугробы в теплый золотистый цвет. Вот и все, что осталось от недавней бури. Эпилог Карл Четвертый, король Талига — герцогу Придду Писано в Карлсбурге в пятый день месяца Зимних Волн Господин герцог Придд, письмо, которое вы мне написали, подтверждает, что я не ошибся, назначив вас на должность супрема Талига. Ваше стремление к справедливости весьма похвально и заслуживает глубочайшего уважения. Не могу не оценить знания и мудрость, с которой вы рассуждаете. И всё же вынесенный вами приговор отменен моей высочайшей волей. Прежде вашего письма я получил послание от Водемона Валме. Сей достойный дворянин испрашивает помилование для вашего сына, утверждая, что причиной смерти экстерриора Валмона стало прискорбное невнимание последнего к собственному здоровью. Полагаю, чудом избежав заключения в Багерлее, он желает осчастливить весь мир. Настоящим письмом сообщаю вам, что удовлетворил его просьбу. Примите мои поздравления со свадьбой графа Васспарда. Ожидаю в самом ближайшем времени увидеть молодую чету, а также, разумеется, вас, герцогиню Придд и графа Фьянтину с супругой в прекрасном Карлсбурге. Поверьте, новая столица превосходит все ожидания. — Весьма любезно со стороны его величества, — заметил Арно, возвращая пахнущие лавандой листки. — И еще любезнее со стороны Водемона. Валентин улыбнулся, и от этой улыбки сладко замерло сердце. Давно пора было привыкнуть, а все не получалось. Как всегда, немедленно захотелось сцеловать эту улыбку с его губ. — Полагаю, благодарить стоит в первую очередь Леона. Водемон не отходил от его постели и готов был достать луну с неба, а то и лично сразиться за его душу с Леворуким, только бы выздоровел. По сравнению с этим написать письмо его величеству — сущий пустяк. Арно развел руками, отдавая должное хитроумию нового родственника. Манрик есть Манрик — даже из смертельной раны умудрился выгоду извлечь. Хотя ему все же казалось, что Водемон Валме, несмотря на грубость манер, не глупее покойного экстерриора. Пример Арно уже-не-Савиньяка оказался нагляднее некуда. Водемону еще повезло. Бывает, готов отдать всё, а «всего» оказывается недостаточно. — Луну с неба, черную ройю и всех кошек Заката… — пробормотал Арно, наблюдая, как Джастин вкладывает только что слепленный снежок в ладошку Розамунды. Снежок влепился точно в затылок Гирке, заставив того возмущенно вскрикнуть. Они с Валентином оставили молодежь играть во дворе посольства, а сами поднялись в гостиную на втором этаже, чтобы прочитать королевское письмо. Теперь письмо было прочитано, но возвращаться на улицу не хотелось. Романтичные молодые люди согреваются любовью, Арно же предпочитал добавить к любви тепло камина. Сама мысль о том, что он кого-то любит, по-прежнему вызывала у него оторопь. К его облегчению, это оказалось совсем несложно. Думать о Валентине целыми днями Арно привык с молодости. Теперь казалось, что они не расставались никогда. Так естественно было взять Валентина за руку, сжать тонкие пальцы и почувствовать ответное пожатие. Потом неизбежно повернуться навстречу, потянуться губами к губам… — Застанут, — дыхание Валентина обожгло щеку. — К кошкам, — так же тихо прошептал Арно в ответ. Застежки камзола сами расходились под пальцами. О том, чтобы раздеться днем, не могло быть и речи, но очень нужно было коснуться кожи через тонкую ткань рубашки. Развязать ворот сорочки, поцеловать ямку между ключицами, спуститься ниже… Главным было не дать Валентину отвлечься. Иначе он возьмет верх, и Арно останется только стонать от наслаждения в его руках. «Ну уж нет, — решил он. — Сегодня моя очередь!» Хотелось попробовать кое-что, случайно увиденное в одном из альковов. Он медленно опустился на колени, сходя с ума от собственной смелости. Представив, как Валентин будет кусать губы, чтобы не застонать в голос, Арно едва не застонал сам. Мелькнула глупая мысль, что они нашли отличный способ согреться. Во всяком случае, Арно бросило в жар от близости чужой горячей плоти, от того, что он касался губами самого сокровенного, не чувствуя ни малейшего стыда. Теперь он понимал, о, прекрасно понимал адъютантов его высочества, уединяющихся в альковах. И хотя Арно даже не касался себя, вскоре от привычной жаркой слабости задрожали колени. Он издал горлом какой-то странный звук и, падая в бездну, смутно почувствовал, как его дернули за волосы, отстраняя. — На воротник попало, — хрипло сказал Валентин. — Извини. Поистине, должен был случиться конец света, чтобы Валентин Придд начал выражаться лаконично. «К кошкам!» — хотел повторить Арно, но сзади что-то зашуршало, он оглянулся через плечо — и потерял дар речи. Случилось то, что случается со всеми глупцами, в пылу страсти забывшими о замках: их застали. Юлия высоко вздернула подкрашенные брови, но выглядела при этом довольной, как объевшаяся кошка. Герцогиня Придд стояла, широко раскрыв глаза и закусив губу, будто сама не зная, закричать ей или рассмеяться от души. Застань его супруга с какой-нибудь девицей, Арно бы и бровью не повел. Жены изменяют мужьям с корнетами, мужья женам с куртизанками, при дворе Ургота не слишком придавали значения супружеской верности. Но чтобы так! Можно было не сомневаться, что ехидным шуточкам о гайифской любви теперь не будет конца. Арно стыдливо опустил глаза, чувствуя себя проштрафившимся унаром, и украдкой покосился на Валентина. Тот с невозмутимым видом приводил одежду в порядок, хотя скулы предательски горели. Если верить Юлии — вот уж сплетница! — герцогиня Иоланта давно пренебрегала супружеской спальней, но внешние приличия для Приддов священнее Эсператии. Юлия простерла руку вперед, как гальтарский оратор. — Что ж, полюбуйтесь. В другой бусине Ожерелья поэт написал бы: «Нет повести печальнее на свете». Однако наша повесть заканчивается счастливее некуда. Дорогая Иоланта, я не раз говорила, вам давно пора завести любовника. Хотя бы в подражание вашему благородному супругу. Герцогиня прыснула, как девчонка, и тут же благонравно прикрыла рот веером. — Вы правы, моя дорогая Юлия. Вы, как всегда, правы. Когда за дамами захлопнулась дверь, Валентин, не говоря ни слова, взял Арно за руку. Они долго-долго стояли рядом у окна, наблюдая, как Розамунда и Джастин кидают в Гирке снежки.