На меньшее сердце не согласно

Олег ничего не понимает. Олег, наверное, и не догадывается. Олегу такое и в голову не придет. Сережа безнадежно листает форум, списывается в личке с несколькими парнями сразу, переходит с двумя в мессенджер, с одним договаривается о встрече. Понимает по переписке, что тот, очевидно, женат, и тачки у него тоже нет, а значит, придется звать к себе. К себе он не любит. Олег может вернуться в любое время с пар, он тот еще прогульщик; у них темно и тесно, да и не особо прибрано. Впрочем, кого волнует чистота, если гость придет на час-другой по-быстрому перепихнуться? Может, вовсе ему предложить отсосать в туалете торгового центра… Сережа все-таки зовет его к себе и идет в душ. Даже радости особой не испытывает. На его фотки все клюют, снять мужчину — ничего не стоит. Мог бы хоть каждый день на десяток свиданий ходить. Проблема в том, что он слишком придирчивый. Не хочет с полными, не хочет с блондинами, его не устраивает низкий рост. Нет, ищет подтянутых, высоких и темноволосых, чтобы они хоть немного напоминали Олега. Злится на себя: нельзя же столько сохнуть по лучшему другу. Но на то он и лучший, а на меньшее сердце не согласно. Он тщательно готовится, погружает в себя пальцы и на миг представляет, что это Олег. Обычно запрещает себе и думать о нем, незачем травить душу, они друзья — и не более. Даже когда он еще в школе осторожно завел с Олегом разговор о гомосексуальности — не о своей, упаси боже, а так, прочитал в книжке… Когда он пытался прощупать почву, Олег мигом открестился, сморщился, замотал головой — какую же дрянь ты, Серый, читаешь… С тех пор Сережа даже не пытался подтолкнуть Олега к мысли, что мужчины вполне могут любить мужчин. Старался не смотреть на него лишний раз, чтобы не спалиться, а по ночам все равно представлял, как обнимает его, и Олег понимает все без слов, и обнимает в ответ, даже целует, а потом и вовсе позволяет дотронуться до его груди, живота, сжать вставший член через джинсы… Вместо того, чтобы отдалиться и попытаться забыть, Сережа предложил квартиру вместе снимать. Мало того, что бездумная трата денег, так еще и находится постоянно рядом с Олегом, слышит, как он засыпает на диване, как он гремит по утрам на кухне сковородкой; Олег возвращается домой — и Сережа видит его в мягкой домашней одежде, уставшего или, наоборот, полного сил. При этом — ни обнять, ни прижаться к его груди. Сделать вид, что ничего к нему не чувствует, кроме нормальной мужской дружбы. Совсем не по-гейски. Ага. Гость приходит с опозданием. Сережа встречает его в футболке и джинсах, оценивающе смотрит. Темная щетина ему нравится, глаза — карие, хищные — тоже устраивают. Они обмениваются ничего не значащими фразами, присматриваются друг к другу, присаживаются на диван. От гостя приятно пахнет. По имени Сережа его не называет — как там его?.. Пашка, Санька?.. Какая разница. Чтобы не тратить времени, он забирается к гостю на колени, целует, царапаясь о щетину, и даже возбуждается, когда тот тянет за длинные волосы до боли. Подставляется в коленно-локтевой, чтобы не видеть лица, чтобы прикрыть глаза и представить, что это не разовый перепих, а что-то, похожее на любовь. На мгновение получается: пальцы жесткие, проникают в него уверенно, Олег бы тоже так, наверное, делал, только еще бы наклонился и поцеловал между лопаток… Выгнувшись, Сережа прикусывает ладонь, принимая член. Он растягивает, заполняет, чужие руки крепко сжимают бедра. Стон только у Пашки — Саньки?.. — слишком высокий, раздражающий, и Сереже хочется зажать уши. Наверное, именно из-за этих дурацких стонов, словно гость посмотрел порнуху и решил скопировать оттуда все звуки, Сережа и не слышит, как ворочается в замке ключ. Не слышит шаги. Раздается вдруг: — Блядь! И его будто ледяной водой окатывает. Член, еще секунду назад долбивший, как отбойный молоток, мигом выскакивает, Санька — Пашка? — мельтешит, хватает с пола свою одежду, весь краснеет, пугается и нелепо прикрывает пах, пытаясь одновременно надеть носки, а Олег стоит с каменным лицом и смотрит на Сережу так, словно вот-вот ударит. Пашка, кажется, сбегает в подъезд полуголым. А Сережа все сидит на диване без одежды, сидит на коленях и прячет опавший член под ладонью. Во все глаза глядит на Олега, и сердце испуганно бьется, дрожь бежит по всему телу, холодно, руки и стопы ледяные, Олег даже не моргает. Наконец бросает: — Пиздец, — и уходит, грохнув дверью. Сережа медленно стекает на диван. Съеживается в комок, укрывается своей одеждой. Его колотит. Да, пиздец, Олег, причем полный. Ладно хоть не врезал… Дрожа, Сережа поднимается на ноги, подхватывает с пола резинку и фольгу, выбрасывает в ведро, утрамбовывает сверху туалетной бумагой, словно может еще сделать вид, что ничего не было, словно может скрыть следы. Ощущая вину, варит макароны на ужин, но Олега все нет. Сережа ложится в холодную постель, укрывается одеялом с головой. Не знает, чего теперь ждать. Понятно, что они разъедутся. Ясно, что дружить больше не станут. Так даже, может, лучше, Олега рядом не будет, и он сумеет забыть его… Сам себя обманывает. Олега он не забудет никогда. …Олег слоняется по сырым улицам. В голове — пустота. Повторяет про себя: пиздец, пиздец, пиздец, и отлетающие брызги из луж от его шагов вторят звенящему в ушах слову. Может, ему показалось? Может, он перепутал, и ничего такого на диване не происходило? Просто к Серому пришел приятель из универа, им стало жарко, они разделись… и че? Че, бля? Программированием занялись? Какая же мерзость — два мужика… И один из них — Серый, Серый, с которым он с детства вместе, за которым рюкзак таскал, за которого дрался со шпаной, которого учил, как правильно кулак сжимать, чтобы при ударе большой палец не выбить, ради которого горбатится на работе после пар четыре дня в неделю, чтобы им было что жрать, кроме макарон, чтобы у Серого была возможность жить в квартире, а не в общаге, ради которого он сдохнуть готов. А Серый за его спиной ебется с мужиками. На диване, на котором Олег спит, потому что кровать в квартире всего одна и односпальная, почти детская, у Серого ноги на ней едва умещаются. К ночи Олег все-таки возвращается домой — не на вокзале же ночевать. Открывает дверь и нарочно громко топает в прихожей, долго возится с курткой, шумит, всячески выдает свое присутствие, чтобы не застать врасплох Серого с левым мудилой, чтобы не войти в комнату и не таращиться, как какой-то хер долбит Серого прямо в зад… Но в квартире — тишина, темнота. Олег созерцает пустой диван. Вспыхивает, как кадры фильма, перед глазами: Серый на коленях и локтях, совсем голый, волосы свисают вниз и закрывают лицо, чужое тело позади него нервно движется, вбиваясь по самые яйца. Олег мотает головой, прячет лицо в ладонях. Его же это теперь всю жизнь будет преследовать… А может, Серого заставили, мелькает в голове. Может, ему нужна была помощь, а Олег сбежал… Нет, у Серого был шанс объясниться. Пока он сидел на диване и смотрел в глаза. Смотрел испуганно, почти виновато, но — не как жертва. Все там по согласию было… Олег ощущает себя грязным. Идет в душ и долго скребется мочалкой, будто кожу содрать хочет. Не понимает, как Серый мог под кого-то лечь. Болт же огромный… ну даже если маленький… как он может войти и не порвать?.. Он выключает воду. Натягивает свежие трусы, отправляется на кухню. В дуршлаге над раковиной — слипшиеся макароны. Олег хватает их прямо рукой, запихивает в рот. Вкуса не чувствует. Аппетита — ноль, хоть и не помнит, когда в последний раз ел. Обедал вроде что-то… словно в другой жизни. Садится на табуретку и таращится в темный проем окна. В окне — картинка, как Серый выгнулся в пояснице и будто подмахивает, так и просится на член. Да какого?.. Серый же не такой. Ну да, с девицами он не встречался, но в школе бегал то за одной, то за другой. Все ему отказывали, но он не терял надежды. А как переехали — учился, постоянно в компе сидел, не до девчонок стало… Надо лечь спать. Попытаться заснуть. Может, наутро все покажется сном. Точно, он проснется и поймет: привиделось, и никакой Серый не… Даже в мыслях не получается его оскорбить. Олег достает из шкафа постельное белье, подушку, бросает на диван. Никак не может заставить себя не то что лечь на него — но даже прикоснуться. Всего передергивает. Там же на коленях стоял левый мужик и… Олег задыхается. Отходит к окну, закуривает. Глотает дым, пытаясь успокоиться. Не выходит. Так и звенит в висках. Нет, точно ошибка, Серый бы никогда… Забычковав сигарету, бросает ее на улицу. Надо поговорить. Серый скажет, что он все не так понял. Найдет, что наплести, и Олег охотно поверит, правда, поверит. Он подходит к комнате Серого, кладет ладонь на ручку двери. Обычно она открыта. Серый запирается, только когда хочет подрочить, или наоборот — Олег закрывает ее и оттягивается на диване. И все же… Он с ума сойдет, если не спросит прямо сейчас. Он осторожно открывает дверь, тихо зовет: — Серый… спишь? Шуршит в темноте одеяло. Шелестит в ответ: — Нет. — Можно? — Заходи. Олег шагает в его комнату. Глаза, уже привыкшие к полутьме, различают, как Серый садится, подтягивает к себе колени. Олег опускается на самый край постели. Слова вдруг кончаются. Вопросы исчезают. Остается только один. Олег робко спрашивает: — Тебе… тебе было больно? — Нет, — шепчет Серый. — Мне так нравится. Он вздыхает так, словно душит рыдания. Олег сидит, оглушенный. Нравится… как такое может нравиться? Сглотнув, он облизывает губы. — Прости, пожалуйста, — звенит Серый. — Олег, прости. Я думал, ты придешь позже, я бы никогда… Мне так жаль, — выдавливает он. — Ты это… — никак не складываются слова. Олег переводит дух. — Ты это впервые? Жаль, что глаз Серого не видно, только очертания плеч. Он, кажется, дрожит. — Нет, — отвечает Серый. У Олега внутри все падает. — С этим же мужиком? — зачем-то уточняет. — Нет, — поспешно говорит Серый, словно это действительно важно, — я с каждым только один раз, ни с кем дважды не встречался, просто ищу в интернете на одноразовый секс, и все, блочу сразу… От вороха оправданий голова идет кругом. Олег тупо спрашивает: — Так ты… этот, что ли? — Гей, — роняет Сережа. — Прости. Олег запускает пальцы в волосы. Слово бьется о стенки черепа, отскакивает, как капля воды. Гей. Его лучший друг — гей. Вспоминается вдруг, как однажды Серый заговорил об этом, прочитав какую-то дурную книжку, и Олега будто кипятком ошпарило, чтобы о таком — и в приюте говорить? Да сразу убьют… Он думал, что у Серого этот интерес прошел. Больше Серый не заговаривал ни о книжках, ни о мужиках, был нормальным. А теперь оказалось, что тайком трахался то с одним, то с другим. Олег прислушивается к себе. Странно, но кулаки не чешутся. А он думал, что у него это на подкорке вшито: пидора — бей. Но ни левого мужика, ни тем более Серого он не захотел ударить. Слишком ошеломлен. А Серого — вовсе никогда, даже пальцем… — Олег, — бесцветным голосом зовет Сережа. — Я понимаю. Я съеду завтра. В общагу. Я тебя не побеспокою. — Угу, так тебе и дали комнату по первой просьбе, — бурчит Олег. — Дошиками там отравишься… — Он осекается. На долю секунды показалось, что не было признания Серого, и Олег будто просто отговаривает его от очередной сумасбродной идеи. Он выдыхает. Решает: — Давай спать. Завтра поговорим. Встает, проводит ладонью по лицу. Вспоминает про диван проклятый… и виновато произносит: — Я там спать больше не могу, Серый. Когда там этот тебя пялил… Тут же жалеет. Серый вскакивает, говорит: — Хорошо. Ложись у меня. Я на диване посплю… И он сбегает из комнаты, закрывает дверь. Олег стоит возле кровати. Помедлив, ложится. Простынь еще теплая. Подушка пахнет шампунем Серого. Олег укрывается одеялом, устраивается удобнее. Здесь ему уютно. Спокойно. Не лезет в голову никто. Ничто. Закрывает глаза, обнимает подушку. Невольно вдыхает глубже — у Серого волосы всегда вкусно пахли, и наволочка пропиталась им, так бы и лежал вечность, уткнувшись в нее носом. Иногда он, устав, подходил к Серому со спины, брал его голову в ладони и, прижавшись носом к макушке, глубоко вдыхал, и будто бы становилось легче. Неужели теперь все это закончится? Они разойдутся навсегда, привыкнут жить поодиночке, и напоминать о себе будут только редкими поздравлениями на праздники. С др, с нг — вот и все общение… Сердце от этого сжимается. Это же Серый. Его Сережа. С которым он и в огонь, и в воду, за которого любого порвет. Ближе у него никого нет. Да и просто — никого, кроме него, нет. Может, ничего такого, что он по мужикам, Борис Моисеев вот тоже гей, но Серый-то нормально выглядит, не как пи… гей. Он, значит, уже давно гей, может, даже со школы, и это никак не мешало их дружбе, так почему теперь она должна прерваться? Нет, надо все-таки поспать. Сон не идет. Так и вспоминается изгиб белого тела, рыжина волос, скомканная одежда на полу. Бедра и напряженные руки. И чужие ладони на талии. Представляются вдруг свои ладони. Свои ладони и мерные движения тазом, ягодицы, пошлый шлепающий звук. По спине скатывается холодный пот. Олег с ужасом пытается отогнать картинку, но не выходит, она так и маячит перед внутренним взором, и он опасливо анализирует ее, ничего такого, просто моделирует ситуацию, в которой… в которой Серого сзади брал бы он. Не натягивал, не ебал, а осторожно брал, погружался бы в его тело. Серый ведь сказал, что ему такое нравится. Может, и с Олегом понравилось бы. Он, разведя ноги, постанывал бы от каждого толчка. И был бы внутри шелковым, горячим, а не как собственный грубый кулак. Олег цепенеет. Это просто от шока, уговаривает он себя. Я бы, если б не увидел, никогда бы. И все равно тлеет возбуждение, представляется Серый, его ласковый, охотно поддерживающий любую затею Серый, его красивый Сережа… Его запах окутывает, щекочет ноздри, словно Олег приблизил к нему лицо для поцелуя. Детьми они иногда целовались — Серый чмокал его в щеку, еще не забыв, как его целовали родители, а Олег мигом смущался: в его семье так было не принято. Потом подросли, и все детские нежности сошли на нет. Остались редкие объятия в порыве радости, порой Олег, взяв лицо Серого в ладони, чмокал его в лоб, и Серый сразу же краснел, сиял от восторга. Они стали жить вдвоем, и столкновения были неизбежны — заденет Серый его локтем, Олег на тесной кухне возьмет его за талию и переставит, чтобы не мешался под ногами. Разок отнес его, заснувшего на диване под тоскливый фильм, в кровать, бережно положил теплого, сонного, укрыл одеялом. Вот и все их прикосновения… А сейчас он ступил на запретную территорию, нафантазировал стыдное, неправильное. Самому впору признаваться и просить прощения. Утром Олег проспал. Будильник остался в комнате, у дивана. Шевельнувшись, понял, что уже слишком светло для шести утра, и продолжил спать. Плевать на пары. Выгонят — невелика потеря. Когда он окончательно скидывает оковы сна, дверь в комнату приоткрыта, но Серого уже точно нет: он никогда не прогуливает. Потягиваясь, Олег касается себя между ног — утренней эрекции дела нет до переживаний накануне. Он проводит кулаком через ткань трусов, лениво думает, что надо бы в ванную… Представляет, как скрючивается над холодной раковиной или садится на ледяной стульчак, и остается в теплой постели. Машинально шарит по ящикам тумбочки возле кровати — книжка, тетрадки, какие-то провода… Ага, вот и салфетки, Серый и не заметит, что пара штучек пропала. Рука вдруг натыкается на тюбик. Олег вытаскивает его. Моргает. Интимная смазка. А нафига?.. Олег разглядывает надписи на тюбике, другой рукой мнет член. Читает инструкцию. Нанести, не глотать, угу… Стягивает трусы и выдавливает себе на ладонь. Раньше у них все общее было. Так что ничего такого. Обхватывает член, проводит и выдыхает: как гладко, и ощущения совсем другие. Приятнее… Ласкает себя наскоро, представляет всякое, и вдруг привычно-безликие фантазии вытесняет детализированная, яркая. Серый. Серый под ним стонет. А он входит в него, проскальзывает без труда, и сразу становится ясно, зачем именно ему смазка, без нее ведь туда и не влезет. Олег прикусывает губу, пытаясь прогнать мысль, но не получается, она завладевает им без остатка, она накрывает, и он не кулаком себя уже ласкает, нет, он крепко держит Серого за талию, он погружается в него, стоя коленями на диване, он толкается глубже — и Серый стонет, голос у него нежный, стон — мелодичный, Серому нравится, Серый просит еще, и Олег старается, Олег очень старается, чтобы ему было приятно, выполняет все просьбы — и глубже, и сильнее, и быстрее, а потом наклоняется, касается губами волос, целует шею, прижимается к его спине грудью… И замирает. Сперма бьет так, что чуть на подбородок не попадает, заляпывает живот и грудь. Олег дышит, словно после стометровки. Подрагивающей рукой берет салфетку, стирает. Заставляет себя встать и забраться в душ. Потом, конечно, прячет смазку, поправляет постель, на кухне вываливает в сковороду слипшиеся макароны, расталкивает их лопаткой, разбивает пару яиц… Ничего. Сегодня на работе смена, пока будет таскать тяжелые ящики — весь срам забудет. Он возвращается заполночь — вымотанный, грязный, пропахший потом. Серый клацает за компьютером, вжимает голову в плечи, когда Олег проходит мимо, и шелестит: — Привет. — Привет, — вяло отзывается Олег. Слишком устал. Отмывается, переодевается в домашнее, набрасывается на макароны с сосисками — не было денег на нормальную еду. Серый, проскользнув на кухню, ставит чайник и бросает пакетик в кружку. Ставит ее, дымящуюся паром, перед Олегом, будто все по-старому. Олег закидывает в себя еду, прихлебывает, обжигаясь, и, насытившись, удовлетворенно выдыхает, разворачивается спиной к стене и прислоняется к ней. Все, теперь можно жить… Серый опасливо садится на табуретку поодаль. У Олега совершенно нет сил на разговоры, думать он не хочет — работа действительно избавила его от лишних мыслей. Закрыв глаза, он говорит: — Нормально все, Серый. Просто… дико. Ты их на мой диван больше не води. — Я и не хотел, — тихо отвечает Серый. — Само как-то получилось. Сели поболтать, и… — Не надо, — обрывает его Олег. Приоткрывает глаза, берет кружку. Пьет едва остывший чай. И лишь после этого смотрит на Серого. Свет от тусклой лампы рисует на его лице глубокие тени, и Олегу кажется, что Серый всего лишь за один день осунулся, в лице — ни кровинки, одни глаза огромные, испуганные. Олега толкает в грудь вина, хоть умом понимает: ничего плохого он не сделал, злого не наговорил. Да, сбежал, так потому что его так шокировал интимный момент, он к этому совсем не был готов. Будь Серый с девушкой — понял бы, а с мужиком… Олег мотает головой. Все. Хватит вспоминать. Надо как-то научиться жить с этим. Думать поменьше. — Серый, забыли, — говорит он и смотрит ему в глаза. — Если кто из них обидит — свистни, я морду набью. И Серый улыбается несмело, от его улыбки становится тепло. Олег улыбается в ответ. Вот вроде и решили все… Он оставляет посуду Серому, а сам, почистив зубы, кое-как расстилает себе на диване и валится спать, отрубается почти мгновенно, а с утра идет на пары, высиживает все, даже лекции. Получает незачет, договаривается о пересдаче, хотя знает: завалит. Доберется до сессии — и завалит половину экзаменов, потому что в шараге ему отчаянно скучно, поступил, потому что вступительные были совсем для дурачков, ему важно было лишь закрепиться в Москве и остаться с Серым рядом. Думал, что лениво протянет четыре года, а дальше — придумает, чем заняться. Точно уж не бухучетом. Еще пару вечеров его выручает работа. Он возвращается с нее с пустой головой, ест и ложится спать, просыпается — и прямиком в шарагу, отвлекается, не размышляет о неположенном, но появляется выходной, и он, играя в линейку на компе Серого, ловит себя на том, что проигрывает одну за другой катки, просто не замечает, куда жмет и кого атакует. Все мысли — далеко. Все мысли — о Сером. Олег эти дни с пар приходил словно не к себе домой, а в гости, топтался в коридоре, кричал: Серый, я дома! И тот появлялся в прихожей испуганной тенью. Олег корит себя: я виноват, что он теперь боится. Начнет что-то рассказывать об универе — и замыкается, сникает. Тягостно становится находиться наедине. Сегодня Серый, вернувшись с пар, тихо приветствует его, проскальзывает на кухню. Олега колет в грудь. Он вырубает игру, подходит к Серому и, крепко обняв со спины, говорит: — Все хорошо. Правда, хорошо, Сереж. Прости. Серый вздрагивает. Сердце его под ладонью Олега начинает биться чаще. Он сжимает его предплечья ледяными пальцами, объятие затягивается, но Олег и не хочет отпускать — редкий момент, почти нежный. Нежности в его жизни всегда было мало. — Ты действительно меня простил? — глухо спрашивает Серый. — Я и не обижался, — удивляется Олег. — Просто… надо было привыкнуть. — Быстро ты, — хихикает Серый совсем как раньше. — Всего за пару дней! — Ты же мой друг, — укоряет Олег. — Лучший. Единственный. Касается губами макушки Серого вместо того, чтобы сказать самую естественную вещь, самые простые и правильные слова: я люблю тебя, и это действительно так, он с детства любит Серого, и уж точно не возненавидит его за то, о чем сам ненароком помечтал, касаясь себя в его постели. Между ними все становится по-прежнему. Не сразу, но за пару недель — точно, и Олег снова по вечерам то смотрит фильмы с Серым, то читает под стук клавиш его компьютера, приносит ему чай или кофе, если ему еще всю ночь таращиться в монитор. Диван, насколько знает Олег, больше никто не оскверняет. Все хорошо, за тем исключением, что теперь во время дрочки неотступно преследует образ бедер, изгиба спины, распущенные волосы, стекающие по плечам. Он не знает, куда деться от собственного мозга-предателя, пытается думать о другом. Даже тайком, пока Серого нет, включает его компьютер и ищет порно — раз уж так впечатлило случайно увиденное, почему бы не попробовать перебить другой картинкой? Но, наткнувшись на первый же доступный ролик с грудастой блондинкой, закрывает браузер, и лицо горит от смущения. Нет, ничего он смотреть не будет… Ложась спать, он вертится с бока на бок, под закрытыми веками — ритмичные движения, изгиб спины, ложбинка позвоночника и сведенные лопатки. Образ преследует его, чужой человек пропадает, и каждый раз Олег представляет на его месте себя. На стенку лезет от стыда, а прогнать не может, член встает — и он видит, как берет Серого сзади, только его, ни на кого другого — или другую — заменить не получается. Он плавно входит, и Серый тихо стонет, позволяет гладить его бедра, ягодицы, спину… А иногда он не к месту вспоминает о нем — и внизу все наливается кровью. Уже не понимает, что первично: при эрекции настигает его пошлая фантазия — или, наоборот, встает, стоит только об этом подумать. Олег умело скрывает свои мысли, свое влечение. Почти смиряется с тем, что может думать лишь о Сером, и некстати замечает, какой он красивый. Пялится, как он накручивает прядь волос на палец, глядя в монитор; опускает взгляд к изгибу его ягодиц, когда Серый тянется за сахаром на верхней полке. Сходит с ума. В один вечер они пьют портвейн на кухне, голова туманится, и Олег ляпает: — Много уже оприходовал мужиков с того раза? Не то чтобы его сильно интересует количество. Просто хочет еще раз услышать, что Серому это нравится, ощутить, как возбуждение начинает покалывать, расходится мурашками по телу. Серый застывает, и Олег, тут же пожалев, оправдывается: — Я не с наездом. Любопытно просто… Серый с подозрением смотрит на него, но смягчается. Говорит: — Ни одного. Как отрезало. Будто посмотрел на все это твоими глазами и понял, как грязно и мерзко. Больше с ними не хочу. В смысле, я не стал гетеро, — торопливо добавляет, увидев округлившиеся глаза Олега. — Но одноразовые перепихи закончились. Лучше покодить лишние пару часов. Олег разливает еще одну бутылку портвейна по стаканам, добавляет колу. Чувствует себя обломщиком. И сам не гам, и другому не дам. Хорош друг. — А ты? — вдруг хищно спрашивает Серый. Подперев кулаком подбородок, смотрит на него с хитрой улыбкой. — Сколько красавиц на твоем счету? Олег торопеет. В последний раз они обсуждали победы на любовном фронте классе в восьмом. Счет был ноль — ноль. Он торопливо делает глоток портвейна. Уши краснеют. Разозлившись на себя, он отрубает: — Ни одной. Сережа вскидывает брови. Горячо говорит: — Не может быть. Ты просто рассказывать не хочешь. Ты же красивый, умный, на тебя вешаться должны… — Не вешаются, — пожимает плечами Олег. — Ну… одна была. Ладно, две. Хотели “дружить”, — он показывает кавычки пальцами. — Но мне… — Он мнется. Действительно не хочет рассказывать. А Серый ждет, Серый смотрит. Ладно, он же был с Олегом откровенен, надо поделиться в ответ… Глубоко вдохнув, Олег решается: — Я не хочу с ними. То есть стоит, не импотент, но как представлю, что они трогать будут, — передергивает. И чтобы самому кого-то трогать… фу. — Недотрога, — нежно говорит Серый и, протянув руку, проводит пальцами по его щеке. — Так тоже неприятно? — Приятно, — коротко отвечает Олег. — Это же ты. Серый, умилившись, чокается с ним бокалом и делает несколько быстрых глотков. И вправду — приятно. Любое его прикосновение всегда было приятным, будь то объятие, вцепившиеся в локоть холодные пальцы, тычок кулаком в дружеском спарринге или голова на плече, когда он засыпал под кино. Потому что он — свой, объясняет себе Олег. Он — мое, родное, любимое. А остальные — чужаки, неприятные, дурно пахнущие, лезущие в личное пространство. Напившись, они разбредаются по кроватям. Олег в пьяной дымке вертится на диване, едва начинает дремать — и поднимается, чтобы отлить. Вымыв руки, стоит, уперев ладони в раковину, и смотрит на себя в зеркало. Думает опять о Сером. О всех его прикосновениях. О его красоте. О том, как после их школьных тренировок он пах потом, но Олег все равно оставался рядом, и запах был приятным, играл в крови адреналин, накрывало возбуждение — потому что хорошо разогрелся и был полон сил. А может… может, из-за Серого, позволяет он себе предположить. Может, он запрещал себе думать о нем в таком ключе. А сейчас понимает, что член вставал, когда они были рядом. Сидели слишком близко после отбоя, болтая обо всем на свете, и касались друг друга бедрами. Прижимали друг друга к стенам, когда Олег учил его драться. Это физиология, оправдывал себя Олег, у нас всех в этом возрасте встает бесконтрольно. А теперь? Тоже физиология — представлять Серого под ним обнаженным и дрочить на это? Олег жмурится. Хорошо, что завтра на работу. Забудет обо всем хоть на один вечер, на одну ночь… Сессия приближается неумолимо. Олег ее предсказуемо заваливает. Идет на пересдачу и заваливает снова. Потому что не учил. Не захотел учить. Шарага его бесит, бухгалтером он себя не видит, и его закономерно отчисляют. Серый предсказуемо ужасается, твердит, что Олег должен был сказать раньше, они бы вместе разобрали все билеты, вдвоем бы написали шпаргалки… Олег обрывает его: — Да не хочу я учиться. Работать и без корочек можно. Серый поджимает губы. — А от армии как косить будешь? — обвиняет он. Олег хлопает глазами. Об армии он как-то забыл. Подумав, он говорит: — Никак не буду. Что я, не мужик? Отслужу. Закатив глаза, Серый говорит: — Идиот. Олег даже немного обижается. Сидят по разным углам весь вечер, а на следующий день Серый заводит разговоры о покупке белого билета, о плоскостопии, тычет пальцем в статьи на форумах, предлагает прятаться до двадцати семи лет и нигде официально не работать, не отсвечивать, и тогда, может быть, пронесет. Уговаривает он долго. Олег выходит грузчиком на полные смены, хватается за все подработки, выбивается из сил, а Серый то и дело ненароком замечает: и так пахать всю жизнь, да-а, незавидная участь… Олег смотрит на него исподлобья. Злится: а куда идти? В продавцы, сим-картами торговать? Официантом? Куда его еще возьмут? Скажи спасибо, что в тюрьму не загремел, как половина наших из детдома… Ругаются. Не разговаривают друг с другом два дня. Олег не выдерживает первым, подходит со спины и, положив руки ему на плечи, спрашивает: — А что мне тогда делать? Серый долго молчит. Плечи его сникают. — Не знаю, — признается он. И в этот вечер они пьют. Серый напивается вдрызг, курит крепкие сигареты Олега, хватает за руки и твердит: я что-нибудь придумаю, обязательно придумаю. Олег забирает у него стакан и наливает колу, без портвейна, но Серый не замечает подмены, жадно пьет. Жалуется, что тоже устал, не так-то просто идти на повышенную стипендию, а еще он хватается за все олимпиады и конкурсы, но толку?.. Только распечатанные на цветном принтере грамоты. Вдруг просит: — Отнеси меня в кровать. Встает и выжидающе смотрит. Олег, приблизившись, подсаживает его к себе на бедра, Сережа тут же крепко сжимает его талию ногами, обвивает руками шею и кладет голову на плечо. Олег поддерживает его под ягодицы, медленно идет к его комнате. Вес его приятен. Совсем кошачий по сравнению с ящиками и контейнерами на работе. Теплый, уютный. Олег, остановившись, прижимается кончиком носа к его шее и глубоко вдыхает. Алкоголь его не так сильно взял, но хмельное возбуждение все равно зарождается, стекает вниз. И он вовсе не лапает Серого за задницу, нет, всего лишь поддерживает его, чтобы не упал… Олег заставляет себя сделать еще несколько шагов. Заходит в комнату Серого и в темноте приближается к постели, аккуратно наклоняется, но Серый все держит его руками и ногами, будто боится упасть. Олег ставит колено на кровать, кладет Серого спиной на одеяло. Отпускает. — Серый, приехали, — шепчет. Серый не дает уйти. Вцепился. Тянет на себя. И Олег поддается, ложится на него сверху, между его колен. Замирает с бешено колотящимся сердцем. Если бы не портвейн — член бы уже стоял, как каменный. Он, опираясь на один локоть, проводит ладонью по волосам Серого и тихо просит: — Отпусти меня. — Никогда не отпущу, — бормочет Серый. Гладит по плечам, по спине. Давит зевок. — Совсем пьяненький, — выдыхает Олег. Позволяет себе вольность: касается губами его щеки. Серый быстро поворачивает голову и утыкается в его губы своими. Олег цепенеет. Все внутри орет: оттолкни и сваливай, немедленно, сейчас же! И тихо, по-змеиному шепчет кто-то в голове: осмелься, ему же такое нравится, он сам поцеловал… Если только это поцелуй. Может, неудачно повернулся просто. В ушах шумит, сердце заходится в бешеном темпе. И пока Олег медлит, Серый обнимает за шею и притягивает ближе, сладкими от колы губами интимно прижимается к его губам, цепляет нижнюю. Я же не умею, мелькает паника, я же ни с кем… Серый, войдя во вкус, толкается в его рот языком, и все отходит на второй план. Олег, приоткрыв рот, позволяет ему целовать, пусть сам делает, он-то все знает, он умеет, а мне всегда противно было, даже когда в школе все по приколу лизались, и это — в первый раз… Руки его начинают жить своей жизнью. Гладят Серого по щекам, по шее, касаются бедра. Встает, полноценно встает, все-таки не так уж много выпил по сравнению с Серым, а у него, интересно, тоже? И глупая рука лезет к его штанам, накрывает пах, сжимает — не так уж и мягко, глупая рука мнет его член, и Серый стонет прямо в рот. Звук разом отрезвляет. Олег вырывается, вскакивает, сердце выпрыгивает из груди. Он пятится к двери. — Олег, — зовет Серый. — Извини, — выдавливает Олег и, шагнув в проем, захлопывает дверь. Смотрит на нее, закрытую, и весь горит. На нетвердых ногах идет на кухню, машинально ставит стаканы в мойку, пустые бутылки — рядом с мусорным ведром. Открывает окно, чтобы проветрить. Прячется в душ. Никак не может прийти в себя. Он же… он же едва не воспользовался Серым. Тот пьян, ничего не соображает. Изголодался по ласке. Доверился. И Олег в ответ… Он стонет, сам себя презирая. Все еще стоит. Яростно отдрачивает, но кончить не может. А нечего было так накидываться. Ощущает себя предателем. А на следующий день сам приходит в военкомат за повесткой — март ведь уже, пора бы. Попросту сбегает от самого себя. Оставшиеся до отъезда дни они ни разу не вспоминают пьяные поцелуи. Олега обжигает один взгляд Серого, стыдно смотреть на него. Серый и сам будто бы виновато отводит глаза. Вместе ходят по магазинам, покупают разрешенные вещи по списку. Дни пролетают, как одно мгновение, и вскоре Серый уже провожает его на поезд. Крепко обнимает на прощание — чисто по-мужски, соприкасаясь одними только плечами. И Олег уезжает. Скучает по нему. Ходит строевым, гадая, разрешат им сегодня телефоны забрать или нет. Чистит снег и выравнивает его лопатой так, чтобы получился ровный угол. Стирает все ноги в кирзачах. Стреляет лучше всех. Насмерть пиздится с дедами, потом отдыхает в медпункте неделю. Звонит Серому и заверяет, что все прекрасно. Обнаруживает, что у него спиздили ватник, а вместо него подложили старый и крошечного размера. Звереет и находит вора, разбирается с ним за казармами, а потом ходит почти месяц в наряд. Звонит Серому и признается, что скучает, но все хорошо. Уходит в увал в городок рядом с частью, не просыхает пару дней. Получает внеочередной наряд, вернувшись. Сам становится дедом и отбирает у новичков сигареты. Немного жалеет, что по пьяни Серого решился только поцеловать. Звонит ему и признается, что до смерти соскучился, сил уже нет терпеть. Слышит: я тоже, я жду тебя, я люблю тебя. Жмурится до слез. Засыпает на дежурстве, получает от старшины по шапке. В наряд не отправляют. Отжимается только от пола раз двести, а потом старшина похлопывает его по плечу и вроде как даже не хочет орать и называть дебилом. Звонит Серому, шепчет, что все бы отдал, только бы его сейчас обнять, и тот шмыгает носом — простудился, видимо. Опять уходит в увал, уже не напивается, скупает только мелочи для дембельки и альбома. Пришивает к форме самый красивый аксель, собирает у парней пожелания в альбом, старшина подписывается и почему-то говорит: ты молодец, Волков. Олег улыбается. Звонит Серому и говорит, что скоро вернется, такая-то дата, во столько-то поезд. И засыпая, каждую ночь думает о нем, как вернется, как обнимет, расцелует его прямо на перроне, обнимет — и никогда уже не отпустит, и сам больше от него не уедет. Плевать, что в голове, что хочет его — можно уже признаться себе, да? Хочет. Любит. Поскорей бы уже в свою кровать — не спросил, ту же квартиру Серый снимает или переехал в общагу, но это неважно, главное — в кровать, вокруг которой не стоят койки еще нескольких десятков парней, лечь, закрыть глаза и представлять Серого, ласкать себя мозолистой рукой, уже даже не стыдиться — весь стыд пропал, пока тянулись два года, оказывается, в армии действительно происходит переоценка приоритетов, и он понял, что на самом деле важно. Важно то, от чего он сюда сбежал. Он возвращается в Москву. Трясется на поездке несколько суток, тихонько подпевает песням под гитару, с завистью смотрит на то, как его приятель ловко перебирает струны. Заверяет проводницу, что они ночью шуметь не будут, а потом извиняется перед ней — ну вот не вышло у нас тихо. И наконец поезд прибывает на конечную станцию, с лязгом останавливается на Курской, все они высыпают на перрон, мельтешат зеленой в крапинку массой, выглядывают своих, плачут матери, орут друзья. Олег замечает в толпе рыжие волосы и, расталкивая всех плечами, бежит к Серому. Тот, увидев его, раскидывает руки, и Олег, бросив наплечную сумку на заплеванный бетон, сгребает его в объятия, приподнимает, целует — щеки, нос, уши, целует куда попало. Потом опускает на землю и стоит с ним, обнявшись. Серый снимает с него шапку и проводит ладонью по обритой голове. Домой едут на метро. Серый частит: — Нет, с той квартиры давно съехал, к августу уже в общагу заселился, денег особо не было, но потом подкопил, еще немного заработал, месяц назад снял поближе к универу, ждал тебя очень, тебе же некуда, а ко мне нельзя, там вахтерша никого не пропустит, поэтому вот так, не обжился еще, только там, знаешь… дивана нет, — вздыхает он. — Это я сглупил. Пришел посмотреть, увидел, как светло, даже не обратил внимания, что всего одна кровать, там одна комната и кухня… — Я отмоюсь, — обещает Олег, — и со мной рядом можно будет спать, обещаю. Серый смеется заливисто, будто шутка действительно смешная. Квартира крошечная. Действительно: одна комната с широким окном, через которое льется свет, в ней и кровать, и стол с компьютером, телика нет, зато шкаф в прихожей — здоровенный, уродливый. Ничего, главное, что плита с холодильником на кухне есть… Олег торчит в ванной целый час. Прикрывается полотенцем и, высунув голову за дверь, спрашивает: — Серый, а мои вещи остались? Тут же оказавшись рядом, Серый отвечает: — Да. Я на полочки все разложил. Идем, покажу. — Мне бы трусы, — просит Олег. Взгляд Серого сползает вниз, к паху, спрятанному за полотенцем. Он весело улыбается: — Да ладно, неужели ты меня стесняешься? Согласившись, Олег вместе с ним идет в прихожую, придерживает полотенце на бедрах, чтобы ненароком не оголить что-нибудь лишнее. Серый, открыв шкаф, показывает: — Вот. Все перевез. В общаге хранил. Не обессудь, немного заносил твои футболки и свитера, — хихикает он. Олег, взяв с полки трусы, с улыбкой отвечает: — Мне не жалко. Серый, вдруг посерьезнев, опускает глаза и тихо говорит: — Я их надевал, потому что скучал по тебе. Сильно. А так… будто ты рядом. Спал в твоей футболке. У Олега сжимается в груди. — Прости, — шепчет он. — За что? — Серый поднимает на него взгляд. — За то, что тебя не слушал. И… — Олег облизывает губы. — И я же… Серый все ждет. Олег никак не может решиться. Но отголоски вины все еще гуляют между ребер, хоть и прошло целых два года. Он, втянув воздух, выпаливает: — Я тебя облапал. И поцеловал. Когда мы в последний раз накидались. — Ну… это я тебя поцеловал, — смущенно говорит Серый. — Мне очень хотелось, и я… я долго был в тебя влюблен. У Олега опускаются руки — силы разом покидают. Влюблен?.. Влюблен, звенит в ушах. Серый. В него. — А другие мужики? — тупо спрашивает Олег. — Просто сублимация, — хмыкает Серый. — Искал похожих на тебя. Полотенце сваливается с бедер, и Олег не успевает его подхватить. Стоит в полутемной прихожей голый и пытается осознать, обработать услышанное. Во-первых, Серый помнит про тот поцелуй. Хоть и был вдрабадан. Во-вторых, он был влюблен. Был… Сжимается что-то в груди, трепыхается. — А сейчас не влюблен? — безнадежно спрашивает Олег, готовясь выслушать тираду про левого мудака, с которым Серый благополучно сошелся. — Поверь, ты в безопасности, — заверяет Серый. — Больше не полезу к тебе. Даже по пьяни. Купим раскладушку, чтобы вместе не спать… — Но я хочу вместе, — жалобно говорит Олег прежде, чем подумать. Представляет: они с Серым в одной кровати. Он обнимает Серого во сне. Просыпается с ним. Он же был влюблен! Неужели остыл? Он же плакал в трубку, говоря, что любит и ждет. Серый будто съеживается. Обхватывает себя руками. — Просто спать? — пытается звучать весело, но голос его подрагивает. — Я не замечал, — выдавливает Олег. — Я не знал, что ты в меня… И про себя не понимал. Пока тебя не застукал. Пытался перебороть. — Получилось? — тихо спрашивает Серый. Смотрит с опаской. Олег мотает головой — горло сжалось, ни звука не выдавить. Губы у Серого дрожат. Он делает к Олегу шаг, берет его лицо в ладони и целует — почти как в тот, первый раз, целует сначала осторожно, прихватывает нижнюю губу своими и не двигается, и тогда Олег делает, как два года назад он: проскальзывает в его рот языком. Серый стонет, и Олег вцепляется в него, обнимает так, что весь воздух из легких Серого выходит, целует его как умеет — никак не умеет — но очень старается, вылизывает его губы, подхватывает на руки — а может, Серый сам запрыгивает к нему на бедра. Олег пятится, налетает плечом на косяк, но все-таки добирается до постели и опускает на нее Серого, ложится сверху сам, целует, целует, до нехватки воздуха целует, слюней, наверное, слишком много, и все он делает не так, но в главном — поступает правильно. Весь он горит, плавится, встает мгновенно, и членом он утыкается Серому в живот, мажет смазкой по футболке. Никак не может насытиться его губами, его объятиями, бедрами, сжимающими талию, гладит его — волосы, плечи, ноги… И в тесной возне нарастает возбуждение, подкатывает близко-близко, только поэтому он на миллиметр отстраняется от Серого, выдыхает: — Я сейчас… Серый не дает ему закончить, впивается в губы, лезет рукой между их животами, обхватывает влажную головку — и Олегу одного прикосновения хватает, чтобы испачкать ему всю футболку, он стыдливо утыкается лбом в изгиб плеча Серого. Тот мягко его подталкивает, и Олег перекатывается на спину. Серый торопливо сбрасывает футболку, раздевается и, стягивая носки, спохватывается: — Ты же голодный! — Только до тебя, — отвечает Олег. И Серый, голый, белый весь, только рыжина в паху горит, валится на него сверху, снова целует, и на него опять встает, наконец не беспокоят никакие мысли — только бесконечное счастье бьется в каждой клетке тела, выскакивает наружу словами: скучал, люблю, прости, так люблю. Олегу кажется, что он бесконечно может с Серым ласкать друг друга. Укладывает его на спину, целует шею, касается его члена — и Серый тоже недолго держится, стискивает плечи, ахает. А потом, толкнув в плечо, вдруг спускается вниз, и Олег всем телом дрожит, не верит, что это происходит — Серый между его ног, его губы — скользят по члену, смотрит вверх, и глаза его сверкают, Олег даже дышать не может — так возбужден и взбудоражен. Серый берет в рот. Олег не пытается сдерживаться, знает — не получится, слишком изголодался, слишком долго о нем мечтал, а от вида растянутых губ вокруг собственного члена совсем теряет контроль. Пробует отстранить Серого, а тот все равно сглатывает. Подбирается поближе, ложится на плечо и мурлычет: — Я разучился это делать. — Это… — выдыхает Олег. И больше ничего сказать не может, только хватает воздух ртом. Возятся — руками, ртами, трутся друг о друга — и все же ползут на кухню. Серый, порозовевший, с улыбкой во все лицо, вываливает на тарелку макароны. Олег едва сдерживает разочарованный вздох — как же ему надоели макароны… Но есть хочется, и он без жалоб съедает все. Рассказывает про армию, показывает с гордостью дембельский альбом, а Серый, сияя, ведет его к компьютеру и демонстрирует сайт — еще не настоящий, зарегистрироваться нельзя, но скоро… Олег внимает. Вечер они заканчивают в постели — и почти не разговаривают, только касаются, любят. Реальность настигает спустя несколько дней эйфории. Серый уходит на пары, Олег раздумывает, куда же пойти работать. Грузчиком больше не хочет, а больше ничего и не умеет. Нужно заработать деньги на автошколу — в армии он научился водить, пора сдать на права. Сходив в магазин за продуктами, готовит обед и ужин, ждет Серого. Накрывает на стол и, пока Серый восторгается его кулинарными талантами (льстит, всего-то картошку приготовил и мясо пожарил), предполагает: — Может, мне вышибалой в клуб устроиться? — И пропадать ночами? Нет уж, — фыркает Серый. — Отдохни пару недель, — ласково говорит он и проводит по плечу Олега ладонью. — Ты же только вернулся. Олег ловит его руку и целует пальцы. — Расскажи лучше, как мечтал обо мне, — самодовольно требует Серый. Олег вспыхивает. Ставит опустевшие тарелки в раковину. — Мечтал — и все, — отрезает. — А почему сразу не сказал? — продолжает допытываться Серый. — Знал же, что я по мальчикам. Попытал бы счастья. — Да как я мог сказать? — выпаливает Олег. Оборачивается к нему и успевает заметить, как гаснет улыбка Серого. Прислоняется к кухонной тумбе, сжимает ее пальцами. — Я себя ненавидел за то, что так о тебе думаю. Испугался, что сорвусь, как тогда… — Когда мы немного выпили, — вставляет Сережа. — И решил, что вот в армии из меня дурь точно выбьют, — заканчивает Олег. Отворачивается к окну. — Ох. Хороший мой… Серый тихонько встает и обнимает его со спины. — А сейчас? — тихо спрашивает. — Тоже ненавидишь? Олег кладет руки на его ладони, прижимает их к груди. — Нет, сейчас я понял, что был дебилом. — Не называй себя так. — Да я по привычке… нас старшина всех так звал, — улыбается Олег. Серый трется кончиком носа о его колючий затылок. И так, стоя спиной к нему, говорить легче. Олег, глядя в темноту окна, признается: — Я постоянно думал о том, как беру тебя сзади, и ты стонешь, и тебе нравится. Ты ведь говорил, что тебе так нравилось. — И сейчас нравится, — шепчет Серый. — Только смазки нет… ту я выкинул за ненадобностью во время переезда. Но я куплю. Сердце у Олега пропускает удар. Серый выполняет обещание: приходит на следующий день с игривой улыбкой, надолго прячется в душе, а потом, оседлав бедра Олега, берет его ладонь, выдавливает на пальцы смазку и, растирая ее, говорит: — Сразу не получится, наверное. Я же столько времени ни с кем. Но хотя бы пальцами. Он приподнимается на коленях, тянет руку Олега к своим ягодицам. Олег едва дышит. Подушечки пальцев касаются мягких мышц, скользят по ним. — Я больно боюсь сделать, — охрипшим вмиг голосом говорит Олег. — Не бойся. Я в душе немного растянул. Попробуй… Серый смотрит ему в глаза. Замерев, ждет. Отпустив руку Олега, ладонями опирается на его грудь, изгибается немного, и Олег пробует чуть протолкнуть в него пальцы. Встречает сопротивление мышц, Серый приоткрывает рот, глаза его округляются. Олег проскальзывает в него указательным и средним на две фаланги. Горячий. Шелковый. Как он мечтал. Серый вдруг насаживается глубже, покачивается немного, движется на его пальцах медленно, и у Олега спазмом руку сводит — боится двинуть ею даже немножко. Зрачки Серого расширяются. Он сжимается на пальцах, плавно снимается с них. Просит: — Можешь сам? И, не дождавшись ответа, перебирается на вторую половину постели, выгибается в коленно-локтевой, кладет щеку на скрещенные предплечья. У Олега внутри все замирает. Он встает за ним на колени, завороженно смотрит на изгиб спины, на белые ягодицы. Наклоняется и целует поясницу, поднимается поцелуями вверх по позвоночнику. На ощупь касается между ягодиц и вводит пальцы, толкается так же медленно, как Серый танцевал на них. Слышит стон и едва не воет — быть не может, чтобы это по-настоящему все было… Берет Серого пальцами, целует его спину, прижимается к его ягодице членом. Серый, ахнув, опять сжимается на пальцах, дрожь проходит по его телу — и ноги его разъезжаются, он падает животом на постель, стонет. Олег осторожно опускается сверху, целует в ухо. Только тогда понимает, что Серый кончил. Кончил от его пальцев. Все в нем дрожит. Вжавшись членом между его ягодиц, Олег трется между ними. — Я, знаешь, тоже долго мечтал, — сдавленно говорит Серый, и Олег ускоряется, один только звук его голоса распаляет сильнее. — О твоих пальцах во мне… и не только… Олег, ткнувшись головкой в него, содрогается. Накрывает мгновенно. Кончает на него, стискивает в объятия, слипается с ним телами. — Пообещай мне, — шепчет Серый. — Да?.. — рассеянно отвечает Олег. Зарывается лицом в его волосы. — Пообещай сразу говорить, если что-то хочешь. — Обещаю… Они не торопятся. Несколько ночей сплетаются в объятиях, Олег ласкает Серого, касается его пальцами, а тот просит — добавь еще один, люблю, чтобы растянуто было… Сходят с ума от нежности. Серый уходит на пары с искусанной, зацелованной шеей, Олег даже не помнит, когда его видел настолько счастливым. И видел ли вообще… И сам он счастлив, как никогда. Серый предлагает в пятницу вечером: — Возьми меня. Говорит это буднично, когда только забирается в постель после душа. И пальцы принимает легко, постанывая от удовольствия. Выгибается привычно, позволяя любоваться плавной линией тела. Хочу не так, вдруг понимает Олег. Хочу лицо его видеть… Говорит, помня, что обещал больше не умалчивать о своих желаниях: — Серый… Сереж, а лицом к лицу можно? Серый кошечкой перекатывается на спину, улыбается во весь рот. Подбивает себе под ягодицы скомканное одеяло, и Олег опускается между его ног, с неловкостью пристраивается. Серый помогает ему. Опустив ладонь, направляет, и Олег толкается в него, медленно входит, дыхание перехватывает. Смотрит Серому в глаза. Входит до конца и замирает. Они глядят друг на друга. — Давай, — одними губами произносит Сережа, и Олег плавно качает бедрами. Движется в нем, и все внутри горит от любви. Соединившись телами с Серым, он никак не может наглядеться в его глаза. Серый сжимает его талию коленями, сцепляет пальцы в замок на затылке, и от макушки до пят у Олега прокатывается волна. Он влюбляется все сильнее, с каждой секундой — сильнее, любовь его сжигает дотла, они оба полыхают, чувств становится так много, что Олег сжимает Серого в объятиях, прячет лицо в его волосах, а Серый обнимает его крепко-накрепко, даже двигаться почти не получается — лишь короткими толчками, до дрожи близко. Но и этого хватает, чтобы накрыло лавиной. Серый, всхлипнув, прижимается к его животу членом еще сильнее, становится тесным, и бьет его горячая сперма, а Олег сразу же догоняет его, разбивается на осколки, разлетается на атомы, катятся из глаз слезы — пара слезинок, а ему кажется, что целый водопад. Дрожат оба, сцепившись в объятиях, и никак не могут друг другом надышаться.