Рисунок на память

      Миша проснулся с лёгкой головной болью. Не нравилось ему это состояние — обычно простуда так начиналась. И пусть болел он обычно недолго и не часто, но этого хватало, чтобы внести дисбаланс. Потом приходилось восстанавливать гармонию, а это всегда непросто.       Он откинул одеяло и сел на краю кровати; ноги коснулись холодного пола, Миша вздрогнул. В голове воцарился смутный туман. Миша потрогал лоб — ожидаемо горячий.       Он встал и подошёл к шкафу. Там, на средней полке, хранилась аптечка. Миша порылся в ней. Спустя несколько минут он уже запивал на кухне розовую таблетку, затем постоял немного у гудящего холодильника и решительно вернулся в спальню.       Этим утром он проспал, надо было спешить. Миша достал лист желтоватой бумаги и восковые карандаши. Сегодня он рисовал немного небрежно, но постарался вложить все требуемые чувства в рисунок.       Красный — для тепла, розовый — для нежности, синее небо и коричневая земля — для ощущения надёжности, зелень деревьев — должна пробудить желание трудиться, ни на что не отвлекаясь.       Пока он рисовал, капельки пота выступили на белом лбу. Миша смахнул их тыльной стороной ладони. Всё должно было получиться... Всегда получалось.              Мама ещё спала. Он зашёл в её спальню, и поскольку из-за плотно запахнутых штор там царил полумрак, пришлось включить свет. Невозможно кричащая люстра, вся сложенная из разноцветных, подвешенных квадратиков стекла, разлила желтоватый свет. Мама слабо замычала, после чего с головой нырнула под одеяло в цветастом пододеяльнике.       — Доброе утро! — натянуто-бодро поздоровался Миша, подходя ближе к кровати. — Мам, смотри, что я для тебя нарисовал.       Она слегка вздрогнула под одеялом, но вскоре из-за его краюшка показалось её сонное лицо; она на пару секунд не моргая смотрела на рисунок.       — Наша дача, — наконец произнесла мама и улыбнулась. По-доброму улыбнулась. Миша испытал облегчение. — Красиво... Я сейчас встану, сынок.              Через полчаса она кормила его овсяной кашей с бананом и спрашивала о том, какие у него планы на этот день. Миша подробно отвечал. Он любил, когда у мамы бывало хорошее настроение, пусть даже для этого и приходилось корректировать его рисунками.       — Ты молодец, — похвалила она его, когда он вернул ей пустую тарелку. — Иди в школу. И нигде не задерживайся. А я буду на работу собираться.       Миша взял портфель и, поцеловав маму в щёку, отправился в школу.       Он пробежал в синеватых предрассветных сумерках до остановки, где дождался нужного автобуса. Ему повезло: попалось свободное место у забрызганного грязью мутного окна.       Миша почти не чувствовал головную боль — значит, таблетка начала действовать, и у него впереди пять часов спокойствия.       В классе он молча проследовал до последней парты во втором ряду, никем не остановленный и будто незамеченный. Первым делом он достал из портфеля бумагу и карандаши, после чего принялся быстро рисовать.       Требовалось что-то простое... Поле. С ясным небом над ним...       Витька Скворцов было сунулся к нему, но увидев рисунок, молча отошёл — вся злость, которая минутой ранее клокотала в нём, унялась. Да кому нужен этот Мишка? Пусть пока живёт...       Когда учительница вошла в класс, то первым делом увидела Мишу, стоявшего с рисунком в руках. До конца урока она не спрашивала его, не вызывала к доске.       Голова хоть и не болела, но была непривычно тяжёлой. Мишу то и дело клонило в сон, и всякий раз, почти засыпая, он резко вздрагивал, пробуждаясь.       Сегодня было пять уроков — лёгкий день. А потом надо было бежать домой, выпить ещё одну таблетку и в постель — выспаться. У мамы смена длилась до восьми часов, значит он успеет поспать и, может быть, нарисовать ещё одну картинку. На этот раз он постарается получше.       Веки его опять налились тяжестью, и Миша не заметил, как перешёл из настоящего в неверное пространство хрупкого сна.       Ему снилась мама — такой, какой она была раньше, до того, как он научился рисовать. Она тогда часто плакала и любила в одиночестве выпить на кухне одну за другой стопку горькой, дурнопахнущей жидкости, от которой её настроение только улучшалось, а в глазах появлялся лихорадочный блеск. Отец ушёл от них, когда Мише исполнился год, и вот уже три года мама нигде не работала. У неё не было ни родственников, ни друзей — только тяжёлое отчаяние да маленький Миша, вечно голодный, но не плачущий. Он быстро сообразил, что плакать бесполезно. А она продолжала пить, изредка что-нибудь готовила, а в приступе отвращения к себе могла немного прибрать или вынести мусор. Сейчас Мише снилось, что она снова пьёт, а он, сидя на грязному полу, рисует карандашами «настроение». Впервые у него получилось, и мама его послушала. После того, как она увидела его рисунок, мама подошла к нему и крепко обняла. Миша замер — так хорошо ему давно не было. Он по-настоящему чувствовал любовь, и не важно, что это всё порождение его неуклюжих штрихов и линий... В тот день она перестала пить: вылила весь алкоголь в раковину и принялась за уборку, после чего приготовила вкусный ужин. Перед сном мама читала ему сказки. Кажется, Киплинга. Слишком рано для такого крохи, но Мише было всё равно — главное, что он снова любим. А утром мама вновь проснулась несчастной и злой. Тогда он быстро нарисовал ещё одну картину...       Белкин слишком сильно раскачивался на стуле. Как итог — оглушительное падение. Миша проснулся от грохота.       Учительница суетилась вокруг ревущего в голос Кольки, рядом с которым сидела невозмутимая Воронина Светка. Они встретились взглядами: Светка смотрела на Мишу с вопросом, Миша отвернулся.       На неё его картины не действовали. Причина, по которой Света на него не обращала внимания, была проста: он ей и правда был неинтересен. А вот она ему, пожалуй, нравилась. Было что-то в Вороне, что придавало ей сходство с маленькой ведьмой. Может быть, всегда хмурое выражение лица?.. Или то, что от неё пахло мятой и вербеной? Или дело в том, что с ней шутки были плохи? Светка умела осадить даже Решетникова, а тот был самым настоящим психом. И ещё она дружила с воронами — это Миша знал наверняка, потому что следил за ней. Не специально. Просто так получалось...              Вопрос в её взгляде всегда был немой, хотя Мише слышалось: «Что ты делаешь?» Он бы хотел ей всё объяснить, только не знал как. И, если честно, он и сам не знал, почему у него получалось то, что получалось.       Он умел создавать настроение, которое длилось около суток, а потом требовалось нарисовать новую картинку. Мама уже десять лет жила по его указке: она работала, убирала, готовила, гладила его по голове и целовала на прощание только потому, что каждое утро он создавал ей нужный настрой.       Миша рисовал что-то простое. Главное не форма, а содержание. То, как он умел перекрестить цвета, как накладывал штриховку, как изламывал линии. Его руки и голова знали, что делать, они работали слаженно, не допуская провалов.       Хотя бывали дни, обычно, если Миша заболевал, когда всё могло пойти не по плану. Тогда мама становилось злой и раздражённой, звонила на работу и в резкой форме сообщала, что увольняется, иногда била посуду и кричала на него. В такие минуты Миша, превозмогая болезнь, брал в руки карандаши и спешил нарисовать очередную картинку. К счастью, болел он редко.       После уроков все разбежались кто куда. Миша хотел было последовать за Светой, но смутная тревога гнала его домой. Он пытался уговорить внутренний голос, сказать, что всё будет в порядке — мама утром видела картинку, в ней, кажется, не было дефектов, так как действие ничем не отличалось от обычного. Но тревога не унималась...       Он сел в автобус. На этот раз людей было слишком много, и Мише пришлось всю дорогу стоять. Рядом с их домом находился небольшой магазин «Гномыч», куда Миша иногда ходил за хлебом. Там, на крыльце, курила продавщица тётя Марина, и на торопливое Мишино «Здрасьте» ответила с кривой усмешкой:       — Что, гостей ждёте?       — Почему? — Мишка остановился и посмотрел на продавщицу; та сделала глубокую затяжку.       — Да мать твоя с утра была, — произнесла она неторопливо, а её маленькие глазки смотрели колюче. — Столько водяры накупила... Больше, чем мой мужик в день получки.       Миша похолодел. Значит, не сработало!       Он рванул к подъезду и, забежав внутрь, принялся доставать из портфеля бумагу и карандаши.       Так некстати вернулась головная боль! Сердце колотилось, а во рту пересохло. Немного дрожащими руками он рисовал картину — новую, сильную, которая должна была вернуть ему маму.       Как это он с утра не заметил, что её взгляд был направлен не на рисунок? Она смотрела куда-то выше... Отсюда этот остекленевший взгляд! Неужели она обо всём догадалась и сумела обмануть его?       Рука дрогнула, но Миша прикусил губу и продолжил рисовать.       Пусть и торопливый, но рисунок получился хороший: от него так и веяло спокойствием. Миша нарисовал маленькую речку в окружении мирного камыша и лазурное небо ним ними. Двойная синева — воды и небес — должна была успокоить маму...       Он лихорадочно запихнул карандаши обратно в портфель и побежал вверх по лестнице, сжимая в руке рисунок.       Лишь бы успеть до того, как она погрузится в сон, счастливый сон алкоголика, из которого она возвращалась ещё более злой, и не всегда удавалось сразу заставить её посмотреть на новую картинку.       Шаги гулко отдавались по лестнице. Миша бежал. Он мигом взлетел на пятый этаж и увидел приоткрытую входную дверь.       В доме было подозрительно тихо. Он скинул сапоги и, продолжая сжимать рисунок, двинулся по направлению к кухне.       Мамы там не было. Он посмотрел на открытую бутылку на столе — значит, поздно!       Она выросла тихо за его спиной и ударила по голове чем-то тяжёлым. Миша со стоном упал на пол, а мама с безумным видом навалилась на него сверху, сцепив руки на тонкой шее.       — Ненавижу тебя, гадёныш! Всю жизнь мне испортил, урод! — кричала она.       Миша видел только безумное выражение лица и ощущал страшное давление на шею. В глазах у него потемнело. Он понял: это конец...       И тем мучительней оказалось освобождение: соседи услышали крики — дядя Валера, из квартиры рядом, отцепил маму и утащил в другую комнату, а его жена принялась суетиться вокруг неподвижного Миши.       Когда приехали скорая и полиция, он уже сидел с отсутствующим видом на диване. Соседка подобрала рисунок, который он выронил, и теперь гладила Мишу по голове.       Он не стал ничего скрывать: честно рассказал полиции о своём умении создавать настроение, и о том, что мама ни в чём не виновата.       — Ты наверное сильно испугался? — спросила с участием симпатичная женщина-полицейская.       Никто ему не верил. Даже когда он стал кричать, чтобы маму отпустили, что она ни в чём не виновата и что это он был кукловодом, который руководил ею все эти годы! Естественно, никто не поверил...       Хотя его так и не вернули домой. Миша слабо помнил, что с ним происходило: болезнь дала о себе знать — его поместили в больницу до улучшения состояния. Он поклялся больше не рисовать, покорно, дважды в сутки позволял делать ему болезненные уколы и вяло ел больничную еду. А в день выписки к нему пришла женщина в сером пальто и розовом берете.       — Ты хочешь попасть туда, где много таких же ребят, как и ты? — спросила она ласковым голосом.       — Без разницы, — он оделся и направился за ней.       Снаружи их ожидала серая машина с розовой надписью «N…кий дом ребёнка «Радость». Миша усмехнулся; все в городе знали об этом заведении, где, по слухам, содержали самых безнадёжных маленьких психов со всей области. Ну что ж... Кажется, ему придётся много рисовать...       — Мне могут дать бумагу и карандаши? — спросил он женщину, пока молчаливый шофёр трогался с места.       — Ну конечно, Мишенька. У нас много карандашей! — с радостью отозвалась она.       «Вот и отлично», — подумал Миша. Сейчас ему не хотелось думать больше ни о чём. Жизнь и без того была слишком сложной.