Что нас убивает?

      Ева заливисто, заразительно хохочет над его очередной мерзкой шуточкой. Еë мягкие, круглые щëки очаровательно розовеют от смеха, плечи дрожат, и большие глаза лучатся таким ярким весельем, что Матвею становится тепло. Тепло разливается по телу, течëт то ли от сердца, то ли наоборот к нему, окутывает желудок и скользкую, болезненную влюблëнность, живущую за прутьями грудной клетки. — Матвей, это отвратительно! — Девичья рука несколько раз хлопает парня по плечу — как обычно, когда Ева искренне хохочет.       У Шевченко рядом с ней чувство юмора, кажется, умирает в агонии, словно подстреленный зверь. Бьëтся, истекает кровью, плюëтся чëрной желчью и изрыгает самые не смешные на свете сальные шуточки. Рядом с Евой у Матвея вообще всë идëт не так, как надо. А Сыровой, кажется, нравится. Для очаровательной девчонки, одетой сверху до низу в розовое, у неë просто отвратительное чувство юмора.       Еë розовые, пушистые кудри трясутся тоже. Вместе с каждым новым смешком, вместе с каждым хлопком по его руке, вместе с движением плеч и груди. Ева волосы покрасила совсем недавно, и Матвей бы солгал, скажи, что ей не идëт. Вслух он говорит, что она похожа на Пинки Пай. Про себя думает, что она будет хороша хоть с зелëными волосами, хоть с блестящей лысинкой. Про себя он думает, как сильно хочет запустить руки в эти кудри самого нежного цвета, что он видел. Превратить нарочито небрежную укладку в настоящий беспорядок, сжать в кулаке или ласково намотать прядку на палец. Это желание ломает каждую косточку в его кистях и предплечьях, выворачивает желудок и лëгкие.       Его длинная сигарета в еë пальцах с неоновыми ноготками выглядит до отвратительного неправильно. Ева, конечно, вообще-то не курит — курение ведь убивает. Но за компанию с Матвеем можно. Она выхватывает сигарету, затягивается и на фильтре остаëтся след от еë помады. Что-то жгучее, тëмное пузырится под его кожей, когда еë пухлые губы с маленькой ранкой складываются бантиком вокруг фильтра. Эта скользкая жижа вздымается, перекатывается из мозга в пах и обратно. И стонет, гортанно, будто какая-то подыхающая тварь. Хрипло воет и еë мерзкий скулëж закладывает Матвею уши. Но он улыбается и голос его сладкий, как приторный вишнëвый дым сигареты. Ева не любит запах обычных. А Матвей любит еë. И любит, и жаждет, и отчаянно хочет еë счастья, и также отчаянно желает сделать своей.       Его она, конечно, не будет. Увы и ах. Трагедия в одном действии — почти Шекспир. Дрочи и плачь, Матвей Шевченко. Сигарету из пальцев Евы он выхватывает ловким движением, не дав поднести еë к губам, и затягивается сам. Непрямые поцелуи, вот что ему остаëтся. Аккуратные густые бровки Сыровой приподнимаются в молчаливом удивлении, но девушка не возражает. Матвей курит, а его глупое сердце стоит на краю крыши. — Сделай сальто, — кричит ему Шевченко.       Глупая Ева стоит в одном топике на тоненьких лямочках да джинсах, так красиво облегающих еë бëдра. Волоски на девичьих руках стоят дыбом, мурашки бегут по всему подрагивающему от холода тела. Она то ли от веселья этого не чувствует, то ли храбрится, не желая признавать поражение. Матвею, кажется, до боли тяжело дышать. Дыхание сбивается в твëрдый комок в глотке — не вдохнуть, не сглотнуть. Когда-то Ева носила лишь безразмерные свитера и толстовки. Сейчас на ней нет бюстгальтера. Продолжать говорить Матвею тоже тяжело.       Матвея Ева давно не стесняется. С ним ей комфортно, как с лучшей подружкой. Это льстит, радует, бесит, печалит. Для неë он второй близкий человек — почти старший брат. Тот момент Матвей запомнил до гадостного чëтко. Ева улепëтывала мороженое, качая ногами в парке, а Шевченко не скрываясь пялился на неë и сердце облизывало рëбра, тыкалось в них, как ликующий щенок мокрым носом в ласковые ладони. И плевать Матвею было на еë загадочного парня, что оставлял на девичьих плечах и шее лиловые следы-метки-печати — «моя». А лицо Сыровой вдруг стало нежно-печальным, неуловимо трогательным — словно утренняя дымка над озером. И Матвей проглотил признание. Точнее подавился им. Оно встало рыбной косточкой поперëк горла, зацарапало слизистую и так и не сорвалось с губ. Потому что Ева подняла свои большие болотные глаза, так мягко улыбнулась, а на дне ореховой радужки заплескались то ли непролитые слëзы, то ли гладкие жемчужины. — Знаешь, пока я не переехала и не подружилась с Белкой… Надо мной издевались в школе. То из-за лишнего веса, то из-за отсутствия родителей. И я, насмотревшись на набожную бабушку, каждую ночь молилась, чтобы у меня внезапно появился старший брат. Ну знаешь, он пришëл бы из ниоткуда и начал жить со мной и бабушкой. Защищал бы меня и в школе, и от бабули. Она меня иногда… тоже довольно сильно обижала.       Собственный ответ Матвей не запомнил. Кажется он сам не до конца понял, что сказал. Он помнит только как защипало у него в носу — ох, может быть, мама была права, называя его чутким и чувствительным мальчиком. Ответ, глупый, лживый, слащавый нëс в себе немного правды — о желании Матвея защитить еë. Защищать, заботиться. Хоть и в словах о том, что она ему, как сестрëнка, было лишь враньë. Но наивная Ева, не замечающая ничего дальше своего маленького, вздëрнутого носика, расплылась в солнечно-слепящей улыбке.       Матвей распахивает олимпийку и притягивает девушку к себе. Его подбородок идеально ложится на еë макушку. Ева в его руках весело фыркает, смешно вытягивает шею, выглядывая запаздывающий автобус, а другие люди на остановке почти не обращают на них внимания. Девичьи кудри, слегка сбитые холодным ветром, как обычно пахнут кокосовым шампунем. Чтобы убедиться в этом, Матвей тычется носом в еë волосы, трëтся и судорожно вдыхает. — Не май месяц же, Сырова, — сдавленно повторяет он материнскую любимую фразу, прижимая Еву ближе. — А ты полуголая. — Вообще-то май, — смеëтся Ева. Не еë вина, что за несколько часов в торговом центре так сильно похолодало.       Не еë вина, что грудь Матвея так сильно вздымается, а с раскрытых губ срываются глубокие выдохи. От еë кожи пахнет какими-то цветами — целым лугом или садом. Шевченко обнимает ещë крепче (согревает, как и полагается). Еë отвердевшие от холода соски вжимаются в его руку. И нет, то что поднимается из глубин живота парня не возбуждение и не желание — даже не голод. О возбуждении Матвей знает, пожалуй, всë. Об этом — более тëмном, жгучем, шипящем, болезненном чувстве, по правде говоря, почти не оставляющим его — ничего. И это ничего убивает Шевченко похлеще очередной сигареты.       Сырова улыбается. Матвей этого не видит, но чувствует сердечными струнами, перетянутыми, запутавшимися — улыбается. Не зло, не ехидно, зная об его страданиях. То улыбка нежная, невинно-ангельская, почти мечтательная. Ева любит, когда о ней заботятся. Еве нужно, чтобы о ней заботились. Поэтому Матвей и оказался в пролëте. Ветреный, ненадëжный, блудливый и так далее. Опоздал — вот и всë. Опоздал, сомневаясь. И кто-то другой показал ей любовь. Тот, другой, хотел заботиться о ком-то, а Ева хотела заботы — возможно, это рецепт счастья. А ты, Матвей Шевченко, кусай локти, дрочи и плачь — ах да, ты уже…       Вообще-то, он должен был разгадать личность загадочного парня его подруги раньше, чем она призналась. Но Матвей, возможно, просто не хотел в это верить. Верить в то, что Ева встречается с преподавателем, который в два раза еë старше — не хотел, чего скрывать. Поэтому не замечал, что Ева, и так расцветающая с каждым днëм, словно сад роз под ласковой и твëрдой рукой садовника, превращающийся в настоящее искусство, рядом с Даниэлем Михайловичем озарялась, раскрывала поджатые лепестки и цвела-цвела-цвела.       Матвей чувствует ненависть и зависть чëрную, словно смоль, вязкую, липкую — гудрон, налипший на трахеях и бронхах. Ненавидит Старова, что смотрит на него с понимающей улыбкой — точно рыжий колдун, читающий мысли. Да и каждого человека, что покушается на Еву тоже. В розовом саду он Цербер, капающий слюной на землю. На руках кровь, у без-пяти-минут-выпускника разбито лицо. У того парня, что поддерживал сальные разговоры, тоже. Понравился еë зад на ощупь? Хочешь ещë? Говорят, что парень, который сталкерил Еву, в больнице. Матвей не жесток, но у него много друзей. Зависть продолжает вспениваться под кожей. Чем я хуже? Чем я хуже?       На кафеле белесые капли. У четвëртой девушки за неделю лицо Евы. Еë проклятые розовые кудри, мягкие черты и формы. Она откидывает голову назад, стонет сладко-сладко, приторно-сахарно. От еë стона у Матвея возбуждение прошивает каждую клеточку тела раскалëнной иглой, и он вдалбливается в худощавую высокую блондинку в какой-то болезненной одержимости. Его губы шепчут-выстанывают чужое имя — Ева-Ева-Ева. Вовсе не соблазнительница. Сама и есть запретный плод. Девушку, кстати, зовут Соня, и внешне она больше похожа на лучшую подругу Сыровой, чем на неë саму. Ещë у неë тяжëлая рука, и щека у Шевченко горит после удара, но он не шевелится — заслужил. Ева над опухшим лицом заливисто хохочет и еë звонкий смех отзывается саднящей болью по всему телу, занозами под всеми ногтями и тянущим чувством в груди. Ева — вся она, отзывается в Матвее нестерпимым желанием поцеловать еë. Глубоко, пошло, заталкивая язык поглубже, вылизывая тëплый, податливый рот до самого горла. Чтобы она стонала не в бредовых, пьяных фантазиях, а на самом деле. Вылизать изгиб шеи, ключицы, грудь, животик. Вонзить зубы в мягкую плоть, борясь с желанием сожрать Еву целиком — о, она точно невыносимо сладкая, словно крем с пирожного. Или сдержаться, чтобы не причинять боли. Хватит и сотни-другой следов от поцелуев по всему телу. Он в любом случае попробует еë на вкус. Круглые щëки алые, словно маков цвет, а на светлой коже расцветают лепестки поцелуев. По мягкой груди к животу. От живота к бëдрам. И там, где воспламеняется, она и правда цветочно-сладкая. Стекает по его подбородку и шее, подаëтся навстречу, хватается пальчиками за волосы и закусывает нижнюю губу. И внутри Ева горячая и мягкая, и голос у неë звеняще громкий, молящий о большем. Матвей даëт ей больше — даëт всего себя. — Используй меня, — шепчет почти бездумно — (безумно). — Я здесь для тебя. Для твоего удовольствия. Я твой. Пользуйся.       Он кончит обязательно в неë. Почувствует, как наполняет еë раз за разом — Евин живот переполнен, сперма течëт по дрожащим бëдрам, а у девушки даже нет сил возмутиться. Она трепещет, изгибается в оргазме — снова, снова, уже не способная сейчас думать. А он обязательно отпустит мерзкую шутку про дело семейное или про схожесть с Ланнистерами, чтобы увидеть, как красивое лицо Евы кривится в наигранном отвращении. Лицо у Евы и правда красивое — кто вообще пытался вбить ей в голову обратное? Пунцово-красная, с прикрытыми глазами и с зацелованными губами и вовсе прекрасная. Матвей в этом уверен — эта уверенность выжигает ему внутренности.       Ева фыркает, не получив ответа на вопрос, а Матвей шарит рукой по карманам, чтобы снова достать сигарету. Потому что его убивает не курение.