Грешные

      — Ещё раз. Джон.       Брайан нетерпеливо терзает зубами и без того искусанную нижнюю губу. Уголок сбившейся подушки больно упирается за ухом, и он елозит кудрявым затылком из стороны в сторону, пытаясь улечься.       — Ну скажи, — Мэй почти скулит и прихватывает Дикона за воротник клетчатой рубашки. — Скажи мне...       Устроиться поудобнее не выходит, и он сдаётся, приподнимаясь на локте. Брай тянет Джона не то чтобы требовательно, скорее в предвкушении. Как ребёнок ленточку на Рождественском подарке под ёлкой; весь год вёл себя хорошо, а потому однозначно получит то, чего хочет больше всего на свете.       В отблесках мерцающего телеэкрана волосы Джона золотятся кленовой рыжиной, а глаза гипнотически темнеют дьявольскими омутами, пригвождая к постели. Для Мэя это сущая трагедия: каждый раз, глядя снизу-вверх, он теряется, охваченный горячей пульсацией, от которой во рту сухо, в паху влажно, а в голове топко и вязко, как в грязной, замусоренной трясине. Оказавшись с Джоном наедине, Брай всегда проваливается в неё по самую макушку. Тонет, захлёбывается. Погибает…       Ровно до того момента, пока на поверхность его не вытягивает тонкая ниточка шёпота, желанного и сладчайшего, как первый глоток воздуха после долгой задержки дыхания.       — Ты восхитительный.       Пуговица впивается в кожу ладони и Брайан хочет разжать пальцы. Но вместо этого сжимает их ещё сильней. Дикон не сопротивляется. Напротив. Нависает над ним, упираясь в спинку кровати и крепко обхватывая её рукой. Рубашка натягивается на его плечах, собираясь складками вокруг шеи.       — Невероятный... Я бы даже сказал, совершенный.       Лежащая криво подушка больше его не волнует. Мэй падает на неё, запрокидывая голову, и с его губ срывается едва слышный, но отчётливо довольный стон.       Джона, вообще-то, можно и не упрашивать. Он уже не робеет, не прячет взгляд, не зная, как давать вожделенную ласку. Смотрит открыто, долго и без капли стыда. Вся его юношеская застенчивость давно растворилась на дне бутылки дорогущего Макаллана в личном минибаре за кулисами, выветрилась асфальтовой крошкой из-под шасси самолёта, летящего далеко за горизонт в очередной город, увешанный вывесками с рекламой грядущего шоу.       Джон теперь не мальчишка. Он молодой, красивый мужчина.       И этот мужчина знает, чего Брайан хочет.       Мэй ломко прогибается в спине и всё же разжимает хватку. Обнимает Дикона за плечи бесконечными тонкими руками. Его губы дрожат от наслаждения, худая грудная клетка часто вздымается.       — Они все смотрят только на тебя, — Джон наклоняется ниже и волосы спадают ему на лицо. Брайан его почти не видит, но это и не нужно. Главное — слышать то, что Дикон ему говорит. — На твои пальцы… На то, как ты играешь. Вся эта толпа орёт в унисон, потому что хочет тебя. Ты же буквально дрочишь свою гитару. Почти онанируешь у всех на виду.       Мэй облизывается и раскрывает рот, жадно собирая потрескавшимися губами каждое произнесённое Джоном слово.       Ему нравится, пребывая в тревожном возбуждении, думать, что где-то в этой необъятной вселенной существует крошечный, буквально микроскопический, затерявшийся между мириадами небесных тел шанс, что Джон, отличающийся любовью к постоянству, вдруг откажет ему и не озвучит то, что Брайан с липкой, умопомрачительной алчностью мечтает услышать.       Дикон на секунду умолкает, а затем его голос становится утробным, почти мурлыкающим:       — Даже на Фредди они так не смотрят, как на тебя. Потому что твой соляк — это наглая мастурбация. Потому что ты бесстыже наслаждаешься собой. И делаешь это так красиво… Очень хорошо. Ты такая умница, Брайан. Ты великолепен.       Мэй жмурится и бессильно роняет голову набок. Джон упирается ладонями ему в грудь. Блаженный, ласкающий кожу трепет скользит от кончиков пальцев ног до взъерошенной кудрявой макушки.       Иногда его посещает странная, абсурдная мысль, что Дикон не в полной мере осознаёт, насколько происходящее между ними для Брайана важно. Джону плевать, кто и как на него смотрит. Выступления на публику — его работа и (изредка) отдушина. Для Мэя же любой выход на сцену — зеркало, глядя в которое он оценивает самого себя.       — Ты сексуальный. Ты с ума их всех сводишь, — Дикон вклинивается промеж бёдер Брайана коленом, прижимая его вставший от одного лишь разговора член. — Меня с ума сводишь, Брай.       Они практикуют это нечасто. Мэй себя знает — если переборщить, точно схватит тяжелейшую интоксикацию, а после ещё долго будет страдать аллергией на самые невинные и ни на что не претендующие комплименты.       Джон соблюдает образцовый баланс. Чувствует, когда Брайану хочется получить особый, только его организмом воспринимаемый наркотик полуправды и беззастенчиво балует, снабжая дозой в таких выражениях, какие в обычной жизни ни за что от него не услышишь. Хвалит — скорее восхваляет, — читает Мэю молитву льстивого обожания так горячо и истово, как не воздаёт дань Господу в церкви на воскресной службе...       В такие моменты Брайан готов отдаваться ему, дарить себя беспрекословно. Джон, быть может, не настолько идеален, как он сам. Но, восхищённый, заходящийся в благоговейном шёпоте, он его определённо заслуживает.       Мэй открывает глаза и приподнимает голову, слыша, как звякает пряжка, а затем ремень выскальзывает из шлёвок на джинсах.       — Ты самый лучший, — Дикон садится ему на бёдра и расстёгивает свою ширинку. — Лучше всех.       Брайан смотрит на него и кивает. Потому что когда это говорит Джон — тихо, интимно, ласково, — не верить просто невозможно.