[proud husbands]

Подтянув ноги к груди и сгорбившись, Люцерис сидел на ковре у камина; пламя ярко освещало лист пергамента в его руках. Из-за близости огня лицо на грани приятного и невыносимого обдавало жаром; юноша периодически морщился, пытаясь разобрать начертанное. Хаотичными мазками спину обжигало горячее дыхание, пока Эймонд оставлял небрежные поцелуи на его коже, приобняв за талию. Периодически мужчина почти невесомо перебирал пальцами вдоль выпирающего позвоночника худого стана Люцериса, и тот наклонялся чуть вперед, чтобы уйти от щекочущих прикосновений. Но возвращался в прежнее положение, когда Эймонд продолжал выцеловывать редкие родинки. — Матушка просит как можно скорее завершить поездку. Веларион оставался раздражающе собранным, вчитываясь в чернильные строки. Эймонд начинал чувствовать личное оскорбление, яростнее припадал влажными губами к тонкой коже. — Даже слышать не хочу, — пробормотал Таргариен, крепче прижав к себе Люка, сгибая прежде вытянутые вдоль люцерисовых ноги. — Ты ещё даже не... Ему бы в последнюю очередь хотелось об этом думать, но такова была основная цель визита Люцериса в Штормовой предел, о которой они благополучно подзабыли. — Нужно поторопить Борроса, — решительно произнес Люк, но в конце голос нервно дрогнул. — Мне нужен этот союз. Нужна невеста... Не нужна. Эймонд хотел занимать голову этими мыслями реже, значительно реже, но не выходило. И все же это не означало, что требуется произносить вслух эти мерзкие слова. Эту неизбежность. Которая была способна отбить любое желание, вздымающееся пылающим вихрем в груди, где, жалобно требуя внимания, трепещущее сердце билось в такт с сердцем его кареглазого бастарда. Очередной дразнящий укус на коже заставил Люцериса отвлечься от письма. И затем ещё один, и ещё. Люк тихо зашипел, в полушутку выражая свое недовольство. Но на самом деле ему требовалось дочитать послание матери, как минимум, а затем уже отвлекаться… Но Эймонд, пусть и прекратил цепляться зубами, не остановился совсем. По каждому розоватому следу он проходил языком, а затем целовал. “Я не волен жениться. Я уже помолвлен.” Люцерис его. Только его. И стоя там, на невыносимо огромном расстоянии от возлюбленного, Эймонд утешался тем, что наверняка знал: Люк вскоре будет рядом. Под ним. Горячо выдыхая в изгиб шеи, цепляясь за него, как за последний глоток воздуха. Он рядом с ним будет дышать яростнее, громче, почти выдыхая пламя... Этот морской дракончик. Такой слабый снаружи, он выдержит все, на что Эймонд обречет его. И он, вдруг опустив взгляд вниз, едва будет узнавать этот блаженно-восторженный лик с влажными кудрями, прилипшими ко лбу, с капельками пота над раскрасневшимися губами. Люцерис будет над ним: сочащийся нежностью взгляд сверху вниз будет лишать Эймонда дыхания. Этот же взгляд внезапно холодеющий, требующий подчиняться, несмотря на то, что Эймонд полностью сдавался на милость племянника, сотрет его память о собственном имени. Он — его муж, любовь Люцериса. Он — Люцериса, и другого имени не знает. Между ними клятва на крови, между ними болезненная связь, вырезанная клинками на ладонях, проведенная кровавой линией прямо через глаз на его правой стороне лица. Любимой стороне лица Люка, которую он покрывает поцелуями чаще, нежнее. Но мысль о его помолвке с Рейной будет всегда беспощадно сверлить сознание, не давая уснуть, каждый раз, когда Люк будет укладываться рядом и мирно сопеть на его груди. Когда стало совсем невыносимо терпеть щекотку от падающих на спину волос Эймонда, Люцерис вновь подался чуть вперед, пользуясь моментом и скользя взглядом по последней строчке маминого письма. Эймонд уже был тут как тут: по-хозяйски уложил руку на живот и прижался ещё сильнее. Невозможно было представить, куда уже сильнее, куда ближе... Но Эймонд словно стремился впитаться в Люка, стать его второй кожей, накрывая своим теплом со спины, проникая в вены, вгрызаясь в мысли, мурашками оседая на кожу по всему телу. Телу, которое Люцерис обнажал только перед ним, потому что такова была их клятва. — Постой, — кидает Эймонд, после того, как Боррос произносит последнее слово, — не в пользу Люка, знаменующее окончание разговора, и племянник разворачивается к выходу. — За тобой долг, лорд Стронг. — Возьми меня в оплату, — почти шепчет Люцерис на валирийском, но звук его голоса все же настигает Эймонда сквозь громогласные раскаты чернеющего небесного свода, давящего на стены замка. И внизу живота болезненно скручивается желание и извечно сопровождающая его тоска, которую нельзя будет утешить ещё несколько часов как минимум. “Я-то возьму, мой лорд” — думает Эймонд, представляя, как крепко сжимает бедра Люцериса, сидящего на нем, как слышит гневное шипение в ответ; и этот звук раздается в голове Таргариена так громко, что чудится, будто стены тронного зала прямо сейчас он тоже тревожит эхом. И шумно сглатывает. К счастью, только Люк мог бы придать этому значение, если бы и услышал. — Смотри не пожалей о своем предложении, мое сердце, — тихо произносит Эймонд елейным голосом и продолжает на общем языке: — За свои поступки нужно держать ответственность, бастард. Люцерису кажется, что тоскливый скулеж, играющий меж интонациями валирийского, и этот абсолютно необъяснимый для внимательного наблюдателя — коими явно не являлись присутствующие здесь — нежный взгляд Эймонда обволакивают даже на таком расстоянии. И ноги готовы были ослабнуть. Но падение его встретит в таком случае только холодный, каменный пол. А Люку хотелось упасть лишь в объятья дяди. И это могло вскоре случиться, если их план сработает. Если все отписанные фразы будут произнесены достаточно убедительно. И Эймонд справляется потрясающе, Люцерису хочется прямо сейчас кинуться и расцеловать его за это. Чувства настолько переполняют, что он не может сдержаться — уголки рта ползут вверх. Но Люк быстро оборачивает ласковую улыбку в снисходительную ухмылку. — Я не стану драться с тобой. — Я и не предлагаю бой. Неужто не готов поступиться принципами ради знамен Штормового Предела для своей матушки? — ехидно бросает Эймонд. Брать на слабо с этим невероятно вызывающим, спесивым тоном, присущим ему перманентно вне зависимости от окружающих обстоятельств, было легко. Но наживка эта была закинута отнюдь не для Люка. Боррос выпрямляет спину и чуть подаётся вперёд, совершенно бестолково пытаясь скрыть то, что он определенно заинтересован услышанным. “Очень хорошо, любимый”, — думает Люцерис, в благодарность за потрясающую игру мысленно выцеловывая его дрожащие в сладком напряжении ресницы, его здоровый глаз, его разделенное шрамом надвое веко, сапфир под повязкой, который было позволено видеть только ему. — Не хочу даже представлять тебя рядом с ней... — Эймонд звучал так по-детски обиженно, но Велариону не удалось даже в мыслях успеть посмеяться. Мужчина прильнул к его плечу и так старательно вырисовывал круги языком на его коже, что казалось, будто это шифр и в пору начать его разгадывать. — Зачем это представлять? Что за извращённый ум у тебя, дядя? — все же усмехнулся Люк, откидывая голову назад, зазывая Эймонда быть ещё ближе. Тот двигался неспешно, поцелуй за поцелуем ближе к шее. Люк в нетерпении завел руку за голову и надавил Эймонду на затылок, требуя ускориться. — Я ещё… даже не выбрал- Губы Эймонда мокро продвигались по изгибу шеи, выше; он планировал прикусить мочку уха в знак своего возмущения, выразить нежностью ту деструктивную ярость и фрустрацию, которых невозможно было избежать во время всех этих разговоров. Как и избежать союза его прелестного племянника и кого-то из дочерей Борроса. Но пока Люк ещё не выбрал одну из них, Эймонд будет помягче с ним, так и быть. Люцерис внезапно, секунду назад млея и не имея намерений прерывать маленький, сладкий акт протеста мужа, повернул голову насколько возможно и поймал его губы своими, надавливая на затылок сильнее. Эймонд подчинился и сдался теперь сам, приподнимаясь на коленях, чтобы быть ближе. Превращаясь в жидкое пламя под натиском настойчивого повеления Люка, который обычно так тих и покорен. Вскоре племянник развернулся всем телом для удобства, уронив письмо из рук и заключив Таргариена в объятья. — Убирайся домой, щенок, — восклицает надутый от негодования Боррос. Эймонд с разгорающейся тревогой наблюдает, как Люцерис удручённо опускает голову. Но затем уверенно сжимает челюсти. Его племянник просто невероятен, и Таргариену на радостях не хочется больше перегрызть Баратеону глотку, пусть он и до этого знал, что Люка нисколько слова лорда не тронут. Ведь все это часть сценария. — Мне нужно сообщить о вашем ответе Королеве, — с невозмутимым лицом твердым голосом сообщает юный принц, абсолютно не страшась хозяина замка, в котором находится, и не оскорбляясь его высокомерным тоном. “Очень хорошо, любимый” — преисполненный гордости, думает Эймонд и не может сдержаться, чтобы не расплыться в улыбке и не выдохнуть через ноздри мягкий, пропитанный нежностью восторг, от того, как его маленький супруг достойно держится. Ему на руку, что никто из присутствующих не интерпретирует это правильно, зная о бесконечной его неприязни к бастарду. После того, как Боррос замечает сомнения на лице Люка, он внезапно меняет решение; отказывается от тактики изображать абсолютно незаинтересованного в таком выгодном союзе с Веларионом, права которого на владения всеми благами Дрифтмарка отойдут его дочери, какую бы тот ни выбрал. Что ему второй сын покойного короля! И как удачно и кстати щенок выказывает предельное желание заключить союз, после того, как его дядя невзначай кидает ему вызов и после меняется в лице — ведь он не ожидал, что мальчишка согласится отречься от своей кузины-невесты. — Я предлагаю вам заночевать, — произносит наконец Баратеон, смакуя возникающие одна за другой идеи в голове, затуманенным взглядом окидывая принцев, которые станут пешками в его игре. — Буря разыгралась не на шутку. Они соглашаются. Боррос планирует позже уговорить их остаться на несколько дней, познакомиться поближе с его дочерями, затем выбрать. Но последнее слово, конечно, будет за ним. Боррос уже принял решение в пользу Люцериса естественно, но как ему нравилось сводить лбами этих двоих. Он предвкушает их лебезение перед ним, наблюдая, как мальчишки морально готовятся соперничать, прожигая друг друга ненавистными взглядами. Он и не представляет, что мальчишки, вперившись друг в друга глазами, мечтают только о том, чтобы скорее удалиться в свои гостевые покои. Едва они оказывались чуть дальше друг от друга, чем на расстоянии обеденного стола между ними на семейном ужине, непременно стремились притянуться обратно, будто минута промедления могла стоить жизни. Так что едва слуги оставляют Люка одного, он тут же, скинув промокший плащ, спешит выскочить из комнаты и проследовать дальше по коридору, к комнате, в которой поселили Эймонда. Люцерис, к своей радости, обнаруживает Таргариена выходящим из своих покоев по направлению к его. Порой дяде была присуща некоторая заторможенность, а сегодня её можно было даже простить, потому что Люк понимал, каких усилий мужу стоило разыграть сценку для Баратеона. Накануне он переживал, что не сможет удержаться от улыбки или от того, чтобы не гаркнуть, как минимум, на невероятно надменного по слухам лорда. В отличие от него Люк самостоятельно накиданный план быстро выучил и был уверен в успехе. — Ты что-то хотел сказать мне, дядя? — вжимая всем телом Эймонда к двери, он произносит в губы, желая наградить мужа так же сильно, как и подразнить. — Ты весь промок, бастард, — слабо улыбается Таргариен, вспоминая строчку, которую ими было принято вырезать из сценария маленького представления, и толкает дверь позади себя, запуская их внутрь. Только дверь смыкается с косяком, теперь уже Эймонд прижимает племянника к деревянной поверхности своим телом, защищая от удара руками, которыми блуждает по его спине. Губы, небрежно скользнув по щеке, приближаются к уху. — Помолвлен, значит? — почти рычит Таргариен, и от вибраций его голоса на разгоряченной коже Люцерису хочется провалиться под землю, лишь бы не испытывать эту муку. А Эймонд будет его мучать — несколько невыносимых минут точно. Он имеет полное право. — Кто же эта счастливица, поведай. Прерывисто дыша и готовясь отдаться всем захлестнувшим ещё в холле чувствам, Люк все же находит силы: — Снимай, — сердито приказывает, потому что Эймонд снова забыл, или хуже — сделал вид, что забыл. — Не хочу видеть это уродство. — А чего ты хочешь? — игриво вопрошает Эймонд, не торопясь исполнять приказ, и неясно — то ли дразнит, то ли пытается уйти от темы. — Тебя хочу видеть, — с серьезным лицом отвечает Веларион и, поддевая пальцем повязку на глазу мужа, срывает её. Люк всегда непреклонен в этом вопросе. Эймонд теряется всего на долю секунды, как и каждый раз, когда его лишали его защиты, но затем вспоминает, как и из раза в раз прежде, насколько он в безопасности с Люцерисом, со своим законным, тайным, обожаемым супругом. — А я думал, тебе милее твоя невеста? А может, бестолковая Эллин? Гордячка Кассандра? С кем ты проводишь больше времени, м? — Хватит болтать, — растягивая губы в улыбке, бормочет Люк. — Заткнись и бери уже свой долг. Опускаясь на колени перед Веларионом, Эймонд не отводит взгляда, полного мольбы и благодарности, оглаживает его талию, словно приманивая и моля принять его, благословить своим присутствием. Будто Люцерис уже полностью и бесповоротно не принадлежал ему. И все ещё не разрывая зрительный контакт, Эймонд касается пряжки ремня на поясе племянника и замечает, как блестят глаза того, — куда краше любого сапфира. Поблескивающие издёвкой глаза на любимом лице заставляли конечности Эймонда слабеть, и как хорошо, что ноги ему сейчас не были нужны, но он держался из последних сил, приподнявшись на локтях. За спиной сидящего на его ногах Люцериса потрескивал огонь, уничтожая остатки послания матери. Юноша, расставив руки по бокам и пригнувшись, прокладывал влажную дорожку поцелуев на груди мужа, не отрывая взгляда, и пытался игнорировать любые попытки завести неприятный разговор о неизбежном. — Не хочу... Люк, не делай этого. — Умолкни. — Я сделаю всё для тебя... Я разыграл это представление для тебя. И я позволю тебе купить верность Борроса для твоей матери. Но война и разлука... — Эймонд, закройся, — нежно продолжил упрашивать его Люк. — Я не хочу быть настолько по разные стороны. Разделять нас. — Как моя новая невеста разделит нас? С Рейной было бы тоже самое. — Рейна — другое... — Эймонд внезапно замялся, но Люк дал ему шанс, решив не прерывать. — Я знаю, что Рейна не привлекает тебя. — Не может быть, — изумился Люк и вскинулся, оторвавшись от своего занятия. Укоризненно-смешливый взгляд заставил Таргариена нервно сглотнуть. — Ты правда думаешь, что кто-то из сестер меня впрямь очарует? И в подтверждение слов Люка, Эймонд упал на подушку и отвернул голову в сторону. Обожаемый Люцерисом сапфир в израненной глазнице мужа открылся взору. И он не смог удержаться от того, чтобы поцеловать метку, которую оставил в далеком прошлом. Но эта метка была не о том; другая — на ладони, говорила о добровольно сотворенной связи между их душами и кровью. — Сердце мое, — тонкие пальцы нащупали меж складок простыней и покрывал свободно лежащую руку и коснулись шрама, оставленного валирийской сталью после церемонии, — ты мной полностью владеешь. Это неизменно. Но муж не поворачивал головы, обозначая, что речь его была неубедительна. Тогда Люк начал мотать головой, нависая над лицом Эймонда, щекоча своими кудрями, чтобы хотя бы вызвать у него смех, после которого совсем стыдно будет продолжать строить из себя обиженного. Эймонд сдался довольно быстро и, с бесстыдно счастливой улыбкой, толкнул племянника на другую сторону кровати, перевернулся и навис сверху. — Ты достаточно обсох, бастард? — Мне пора в свои покои. Скоро рассвет, — мягко приподнес Люк нежеланную новость. — Боишься опоздать на утреннюю прогулку с Марис? — буркнул Эймонд, наклоняясь и перекатываясь на свою сторону кровати. — Нам в саду не так весело, как тебе с Флорис в библиотеке, — шутливо продолжив играть с ним в его игру, Люцерис, однако, даже без наигранной злобы, потянулся вслед и приобнял одной рукой. Эймонд вновь отвернул голову и упрямился до тех пор, пока не почувствовал болезненный укус в плечо. — Люк! — вскинул голову, изумлённый. Едкий прищур и победная, почти кровожадная улыбка на милом лице. — Не смей больше называть меня бастардом. Если не для представления. Опешивший Эймонд, вновь приподнялся на локтях, продолжал пристально следить за Люком, не молвя ни слова. Как он перелез через него, как начал одеваться, совершенно не скрывая злорадства на лице, поглядывая исподлобья за тем, как муж параллельно потирает место укуса. Наверное, он действительно переборщил… Но прошлыми вечерами Таргариену было позволено выражать негодование и обиду неограниченно, так что у Люка теперь тоже было право. Но после такого за ним, конечно, оставался долг. Нанесённую рану нужно было залечить. И как только Люцерис выбрал вернуться в объятья мужа ещё ненадолго, пульсирующие ощущения на месте укуса сошли на нет. Эта сторона его тела точно была любимой у Люка. И он целиком, весь такой нервный, искалеченный ещё в детстве и вечно остающийся недостаточно хорошим для всех вокруг был любим Люком. И каждый нанесённый им шрам был Эймондом обожаем, особенно тот, что рассекал ладонь поперек.