Зелёный чай

Он закричал так громко, будто ему в живот вонзили ядовитый зазубренный нож. Вонзили и поворачивали, превращая крик в тягучий распалённый стон, который тёк из горла жидкой хвойной смолой. Экубо смотрел, как Рейген кричит во сне, и не мог пошевелиться. Прилип. Увяз. Застыл… Но за миг до того, как Рейген открыл глаза, он метнулся в сторону, забился за экран телевизора и зажал ладонями рот, чтобы оттуда не вытекло ни капли чего-нибудь едкого, кипящего… Из своего укрытия он слышал лихорадочное дыхание, шорох простыней. Обратившись в слух, прозрачный, бесплотный, он выглядывал наружу: Рейген щупал грудь и живот. Его пальцы искали рваную рану, но не находили и только мяли влажную футболку, и Рейген дрожал. И дышал. Неестественное, неоднородное, хлюпающее дыхание затапливало ночную тишину квартиры. Экубо вжался в стену ещё раз, когда Рейген, вспотевший и трясущийся, встал, покачиваясь, с постели и прошёл мимо него. Взял со столика стакан, опрокинул в разгорячённое горло. Затем пошёл дальше, к шкафу: Экубо не смог разглядеть, что он делал, услышал только пластиковый хруст и судорожный, насильственный глоток. Рейген вернулся к постели — на столик упала пупырчатая пачка таблеток. Снова наступило беззвучие, которому Экубо теперь не мог поверить. Зашёл стащить глупую книжку, о которой Рейген столько трепался в последние дни, а окунулся в омут, кишащий тем, о чём он никогда не говорил и не заговорит. Его отравленный крик осел на стенах, оклеил их жгучим коконом, превратив в непроницаемые плиты. Экубо жался к ним, но не мог коснуться. Думал: что, если его рука не просочится сквозь камень… или просочится, и он уже никогда не сможет вернуться сюда. С него падали капли, горячие, смоляные, клейкие, они обращались в прочные нити и тянули его к полу. Экубо смотрел на бледное лицо Рейгена: тот уже погрузился в сон, но пока ещё не захлебнулся. Вот он какой, настоящий. А Экубо думал, что тогда ему показалось… Он пытался убедить себя, что ему показалось. Но он побывал в этой горячей золотой голове и коротко, мельком видел их тогда. И он видел их и теперь. Они ползли сквозь окно, лились в комнату тонкими болотно-зелёными струями, и пол превращался в липкое чавкающее месиво. Пальцы вязли в нём, и на подушечках оставались клейкие крупинки, запахом и вкусом — гниловатые, пресные, чем-то напоминающие брокколи. Вернее, это брокколи на вкус были как кошмары. И они прямо в ладонях обретали форму, слепляясь в образы — какие только Экубо мог представить, какие только он видел и запомнил… А видел он много. Рты на животе и глаза вместо ртов, крысиные хвосты, ползущие в любые отверстия, и пористая кожа, из которой вылезают миллионы крошечных челюстей. И ещё тысячи, тысячи их родичей. Они всегда существовали в мире, на его гниющей изнанке, под всем светом и глянцем, словно плесень, сырость и слизь под камнем. Черви, личинки и сколопендры — вот кто они такие… но каждая из них в брюшке носит столько яда, что может переварить целого человека, а то и всю сотню. Но обычные люди не заглядывают под камни и не дают впрыснуть в себя яд. Они не должны этого делать, таков закон… Но на любой закон найдётся нарушитель. Экубо мог их ненавидеть, мог их презирать, мог считать себя лучше, ценнее, особеннее… но знал, что всегда наступает момент, когда букашки вырастают, делая букашкой его самого. Чем сильнее становится дух, тем более лакомым он кажется для остальных. И в тот момент, когда находится дух посильнее, его раздирают на куски, чтобы остальные грызлись друг с другом за ошмётки, и тоже становились сильнее, и пожирали друг друга в бесконечном цикле голода и безумия. И если в него оказались затянуты обычные люди… их смалывали в кровавую муку. Их терзали, резали, плющили, размазывая по земле аппликацию из крови и зубов — потому что по-другому не бывает. И даже если попытаться им помочь, высшая сила смалывает тебя заодно с ними. И спустя годы ты возвращаешься, чтобы снова видеть поры, и крысиные хвосты, и мясные ошмётки, и зачем-то пытаться снова, пытаться найти другой путь… Но по-другому не бывает. Люди, столкнувшиеся с паранормальным, умирают. Или живут, терзаемые кошмарами до сумасшествия… Люди — самые хрупкие и прекрасные существа этого мира, которым дан шанс испытать крошечное, но такое ослепительно яркое мгновение счастья. Но кажется, что ни делай, этот шанс не увеличится. Комнату наполняли зелёные испарения. Они закручивались в смерчи, вытягивались в щупальца и ползли по ножкам кровати. Вот-вот заберутся Рейгену под кожу… Какие бы таблетки он ни пил, они не помогут. Против того, что сделала с его простым беззащитным сознанием паранормальная сила, человеческие лекарства не подействуют. И это так несправедливо… Экубо плыл по клубам болотной хмари, еле вытаскивая руки из её вязких волн. Пытался отодвинуть их от бледного лица, по которому рябью пробегали морщинки, но хмарь лилась обратно — неожиданно текучая и нагретая. Сознание Рейгена пылало лихорадкой. Застывший в комнате крик таял и капал со стен и потолка, облепляя Экубо раскалённой паутиной, заползая в уши, медленно разъедая их изнутри. Экубо сдавило со всех сторон: исполинские образы, пористые, жилистые тела наваливались на него, твердили — одно движение, и они свернут ему шею, как курице перед освежеванием. Они высосут его, они уже почти пустили в него корни… А он скрежетал зубами. Неужели, всё ещё… Рейген дышал чаще. За ним гнались, а его ноги засасывало трясиной; за ним охотились, целясь то в живот, то в грудь, то в шею, и между зубчатым наконечником стрелы и мягким мясом — всего лишь тонкая ткань рубашки. Эти образы пришли не за Экубо, они пришли за ним… И ему нужно особенное лекарство. Лекарство, которое, быть может, есть только у Экубо. Он столько лет тренировался… Он был для этого создан. Экубо держал ладони над горячими подрагивающими веками. Лицо, белое лицо сияло под ними… И выхватив его из кошмара, Экубо видел и обнажённую влажную шею, и ворот футболки, и кулак, стиснувший покрывало. Холодная белизна сбрасывала кипящую зелень с его тела, омывала щёки, шею, ладони, разглаживала морщинки, рисовала заново линию губ — расслабленную, плавную. Ещё немного… Кошмар плескался вокруг, но больше не закручивался в хищные воронки, горчил на губах, но его вкус было легко перебить сладостью целительного гипноза. Ещё чуть-чуть… Гипноз действовал медленно, но неотвратимо. Он оставлял везде свою частичку, на стенах, на потолке, на столике и на пластинке с бесполезными таблетками. И во всём пространстве сознания, раненого, воспалённого, но сейчас — раскрытого на ладонях, прозрачного и нежного. Словно кубик сахара, растворяющийся в травяном чае. И Экубо, улыбаясь, смотрел на потолок, будто из-за старого, позеленевшего стекла: он был ровный, глухой и спокойный. Кошмар отступил. Рейген сегодня не будет кричать.

***

Кошмары мучили Рейгена не каждую ночь, но Экубо не пропустил ни одной, становясь в караул ровно после полуночи. Он таился за телевизором, слушал тишину и натягивал все струнки духовного чутья, ожидая, когда первая капля упадёт на пол под окном. Но ему не всегда удавалось увидеть их вовремя. Они были тихие, скрытные, но юркие, как крысы. Экубо пытался поить Рейгена гипнозом заранее, но действие было слишком слабым. Рейген не кричал, но просыпался в поту, дрожал, спешно вытирал глаза ладонью или зажимал рот, съёживаясь, пытаясь задавить что-то глубоко в груди. Экубо слушал всхлипы, умоляя его заснуть снова, умоляя дать себе возможность растворить кубик сахара в его зелёной горечи. Экубо выглянул из укрытия. Лицо Рейгена светилось… голубым искусственным светом. Он смотрел в экран телефона. Минуты шли… Он занёс дрожащую руку над экраном, но вздохнул, запрокинув голову, мокро и протяжно, и рухнул на подушку. Телефон выпал у него из руки, а экран продолжал светиться. Экубо шмыгнул под кровать, взглянул: перед ним была открыта телефонная книжка. Выбран один контакт. «Моб». Кнопка вызова — не нажата… Вот, значит, о ком он подумал. В следующий миг экран погас, тьма сомкнулась над ним, но у Экубо перед глазами мелькнула белая вспышка. Тёмно-зелёные лианы ползут, корчатся, хватают, душат… Зелёный склизкий сок течёт по мускулам, а корни жадно пьют его вместе с последними вздохами жизни. И белый крошит их, стирает в зелёную крупу. Пусть даже на самом деле было не так… Экубо нравилось хранить именно это фальшивое воспоминание, потому что мыслями о Шигео, о том, что он есть, и о том, что он отдал ему, всё закончилось, и белой вспышкой всё началось заново. Осмысленное и неподдельное. Но не Шигео будет спасать Рейгена сейчас. Экубо взобрался на кровать, на смятую простыню, к плотному клубку из одеяла. Рейген отвернулся к стене, закрыв лицо в беспомощной попытке загородиться от ползучего тумана. Всё равно доберётся… Но Экубо будет первым. Он научился пресекать пожар прежде, чем он успевал распалиться, и научился читать разум, как хрустальный шар. Держа ладонь над золотящимся виском, он чувствовал, как ноет и стонет одиночество, которым словно паразитической грибницей пронизано всё тело Рейгена. Что на самом деле ему снится? Не тот ли раз, когда его держал в плену целый потусторонний мир, внушая, что он умрёт мучительной голодной смертью и никогда больше не увидит любимых людей? Неважно… Гипноз сглаживает все воспоминания одинаково, делая их блёклыми, стачивая их зубцы, поливая плотными матовыми белилами. Экубо не удастся стереть воспоминания полностью, но он сможет замаскировать их и даже немного подсластить. Рейген заслужил хотя бы короткую передышку от боли. И он расслаблялся, отпускал одеяло, сонно ворочался, показывая Экубо лицо — светлое, смелое и полное надежды, как солнце за прохудившейся пеленой пасмурного дня. Он такой мягкий, такой податливый и доверчивый, так тянется к своему исцелению… И Экубо желал, Экубо мечтал подарить ему что угодно: сказочные пейзажи, детские грёзы, объятия близких и родных… Сеять золотые зёрна надежды, взращивать лучистые улыбки — к чему ещё он стремился? Пусть даже это будет один измученный, но невероятно стойкий человек: сейчас он будет впитывать сахарный нектар его силы, а потом пожнёт своё счастье сам. Экубо знал, что это возможно. Знал, как никто другой.

***

Ещё несколько ночей Экубо тренировался создавать хорошие сновидения. Посвятил себя целиком. Даже днём, прилетая в офис, глядел исподтишка на Рейгена и думал: что бы он хотел видеть ночью? И несмотря на всю его напускную блестящую бодрость, замечал только серые тени под глазами и подрагивающие руки. Как будто в ту, первую, ночь разбилась фильтровочная линза. Или Рейген стал меньше скрываться: в офисе теперь было слишком немноголюдно. Экубо больше не прятался за телевизором. Не ждал, когда Рейген заснёт глубоко, и подбирался опасно близко: чем раньше гипноз подействует и чем теснее будет контакт, тем крепче и чище получится сон. И риск оправдывался… частично. Рейген не видел снов вообще, зато спал спокойно. Пока в одну из ночей… Экубо не опоздал. Он отбивался от голодного духа — слабого, но настырного. Конечно, паразит не смог сожрать Экубо, но непростительное количество времени — ещё как… И Экубо, ворвавшись в квартиру, едва не захлебнулся густой темнотой. Так темно, что он терялся, где пол, потолок — не разобрать… Видно только одно: отсыревшая серая простыня, мерцающая зелень и истощённая человеческая фигура, обтянутая ненасытной сетью болотной плесени. Рейген ворочался, пытаясь стряхнуть её с себя, но грибница въелась в него слишком сильно, и Экубо ударило в голову — всё… Она сожжёт его лёгкие, и он задохнётся, или сгорит в лихорадке, или сгниёт заживо… И виной тому — роковое промедление. Экубо, обдирая пальцы, срывал ядовитые клочья, очищал беспомощное лицо, губы, искривлённые в мольбе, и тянулся ко лбу… Если коснуться его, кошмар надломится. Если сделать это быстро, точно, как шприцем, Рейген спасётся… лишь бы ладонь не дрожала. Экубо представлял, что держит в руках влажную белую тряпку. Если коснуться ей человеческой кожи, ничего страшного не случится? Мир не перевернётся, Экубо останется прежним, никому хуже не станет, вреда не будет — он ведь не такой — и никто никогда не узнает, если только… Ладонь застыла в миллиметре от лба. Рейген открыл глаза. Экубо не успел метнуться в сторону, не успел даже сделаться невидимым. Обернулся, посмотрел на телевизор — всё бесполезно… Рейген прерывисто вздохнул, приподнялся на локте и уцепился взглядом за единственное, что можно было различить в темноте — Экубо. Тот медленно пятился, но не мог сбежать: капельки пота, стекающие по неприкосновенному лбу, снова поймали его в липкую паутину и тянули обратно. Он не мог бросить всё как есть… — Экубо… — дрожащим голосом проговорил Рейген. Положил руку на грудь вцепился в футболку — вот-вот что-то скажет, вспомнит, может, даже спросит… Но чем крепче стискивались пальцы, тем более гневно хмурились брови, и наконец он сказал: — Это что… всё ты виноват?! Экубо подавился собственным дыханием. Вот так вот прямо?.. Это — первая его мысль? Неужели он думает?.. Неужели он всё ещё?.. После всего?.. — Нет! — выпалил Экубо. — Да как ты можешь… — и осёкся. Рейген по-прежнему задыхался; по-прежнему мял футболку и тёр кожу под ней в тщетной попытке содрать плесневелые кусочки; в его глазах по-прежнему дрожал зелёный. Когда он смотрел на Экубо, в его глазах отражался зелёный — не сморгнуть и не отвернуться от него… Экубо вздохнул. Конечно, перемены не даются легко… Конечно, ему нужно время: он только что очнулся от кошмара, который Экубо же к нему и подпустил. Он спустился ниже — Рейген поджал губы. — Я пытаюсь помочь тебе, — тихо сказал Экубо. — Знаю, ты не просил, но… Я создаю хорошие сны, Рейген. Пока ещё ни разу не получилось… но этому тоже требуется время. Он способен на это — особенно, если ему позволят. — Закрой глаза. Рейген не шелохнулся. Глаза его застыли — он даже не моргал. — Пожалуйста, закрой глаза. Рейген судорожно сглотнул. Смотрел куда-то выше, в трясину темноты, проглотившей потолок, а, возможно, уже и весь мир; но Экубо был уверен — сейчас он ничего в ней не разглядит. Веки Рейгена опустились. Экубо положил ладонь на его влажный лоб, без всяких шприцов или тряпок — обычную твёрдую ладонь. И ещё один сахарный кубик распадался в зелёном чае на крошечные семена-кристаллики, которые раскрывались в прозрачно-белые бутоны. Рейген послушался невесомого толчка и доверчиво опустился на подушку, а Экубо возвёл глаза к потолку. И чувствовал, как сквозь темноту прорастает что-то сильное, яркое и прекрасное, словно цветок, пробивающийся через плотную подушку болотного мха.

***

— Нет, по-настоящему плохо было в самом начале, — усмехнулся Рейген. Он только недавно вышел из ванной, отмокший, тёплый, взъерошенный, в полузапахнутом халате. Улыбался: несколько ночей здорового сна пошли ему на пользу. Он сидел на диване с чашкой чая в руках, телевизор был включён, но его мерный бубнёж совсем не мешал разговору. — Примерно когда я узнал о том, что в мире есть другие экстрасенсы, кроме Моба… Когда я втянул себя в заварушку с Когтем… Я ведь почти не мог спать после этого, — вздохнул Рейген, бросив в чашку два кубика сахара. — Еле отличал реальность от бреда. Не знаю, как я из этого выбрался… Наверное, просто начал привыкать к тому, что вокруг происходит. — Жаль, что меня рядом не оказалось, — улыбнулся Экубо блёклой улыбкой. — Да… Телевизор бормотал, мутные картинки сменяли одна другую, и до полуприкрытых сонных глаз долетали только цвета — рыжий, зелёный, белый… Ложечка звенела в чашке. И вдруг перестала. — Мне стало намного лучше, — сказал Рейген. — Но я всё ещё живу в напряжении… С того дня так и не отпустило. — Он отхлебнул чай. — Я ведь не могу даже… — Запнулся, отвёл глаза, неловко запахнул краем халата голую грудь. — Спасибо, что составляешь мне компанию. Экубо смотрел на краешек его губ, приподнятый в усталой улыбке. — Не за что. Телевизор бормотал; Рейген всё ниже и ниже сползал по спинке дивана; голова клонилась вниз и вбок, глаза закрывались. — Почему… ты это делаешь? — спросил Рейген одними губами. Экубо промедлил. И когда он хотел ответить, Рейген уже не мог его слышать. Экубо еле успел схватиться за его обмякшие руки и поймать чашку прежде, чем она опрокинулась ему на колени. Зелёный пар зелёного чая ударил Экубо в лицо, когда он понёс чашку к столику. Его тоже дурманило, телевизионные цвета сливались в неоновую карусель, но он встряхнулся и отогнал от себя навязанную сонливость. Подлетел к Рейгену, опустил ладонь ему на макушку, приглаживая волосы, но затем решил — это просто лёгкая дрёма, Рейген уже может справиться сам. Но руку убрал не сразу.

***

Солнце блестело в кронах сосен, будто бриллиант на зелёном бархате. Доски помоста поскрипывали под ботинками Рейгена, пока он и Экубо углублялись в прохладную тишину безлюдного парка. Приятно, когда выходной не попадает в общепринятый график. Рейген остановился на шестигранной площадке, облокотился на деревянные перила и смотрел, задрав голову, как ветер треплет сосновые кроны, и щурился на бриллиантовые переливы солнечных бликов. Спокойный, задумчивый. Первые летние дни выдались прохладными, и утренняя свежесть щипала его за щёки, расцвечивая их здоровым розовым румянцем. Экубо наблюдал за ним, с полуулыбкой размышляя: неужели ему так нравятся сосны? Может, посадить пару сосновых семечек в его сновидения? Экубо не мог нарадоваться любопытному блеску в его глазах: конструировать хорошие сны становится совсем просто, когда человек так открыто и восхищённо глядит на мир. — Экубо, ты веришь в родственные души? — неожиданно спросил Рейген. — А? — встрепенулся Экубо. Успел уже забыть, что Рейген специально позвал его на прогулку, а значит, хочет с ним поговорить. Но вопрос, конечно, интересный подвернулся… — Ну, я душа, но у меня нет родственников, — ответил Экубо. — Но, может, я о них просто пока не знаю. — Да уж… тот, кто окажется тебе родным, — настоящий везунчик, — лукаво усмехнулся Рейген.

***

Экубо заметил, что Рейген перестал запахивать халат после вечернего душа. Он получал какое-то особое удовольствие, когда лежал, растянувшись на диване, и сверкал голым животом и грудью, особенно после долгой прогулки. Сегодняшняя заняла целый день: ноги, должно быть, ныли… У Экубо ног не было, более того, он не успел отвыкнуть от уличного простора и слонялся по тесной коробочке квартиры, из угла в угол, от шкафа к полке. Рейген, должно быть, испугавшись его энергичности, спросил осторожно: — Ты ведь ещё не уходишь? — Нет, — удивлённо ответил Экубо. «Куда же я уйду?» — добавил он про себя. Рейген вскоре разделся и лёг. Экубо готовил обычный стакан своего сладкого снотворного, на этот раз приправленного сосновыми иголками и переливчатыми капельками солнечного света. Ждал, когда Рейген покорно закроет глаза, подставляя сознание его ладоням, но Рейген пристально смотрел на него с подушки. Тоже ждал чего-то. — Экубо, а помнишь, у нас посреди города торчала огромная брокколи? — спросил он наконец. Экубо пробрала мелкая дрожь. — Ещё как помню, — вздохнул он. — Что с ней стало? Ну и блестят же у него глаза… Такие открытые и внимательные, словно теперь он пытался загипнотизировать Экубо. Любопытство — не всегда хорошо, но и не всегда плохо… если держать его под контролем. — Ладно, — усмехнулся Экубо и подобрался поближе к подушке. — Но я расскажу тебе только смешные части. Смешных частей оказалось настолько много, что Рейген заснул примерно на середине рассказа. Из истории о Брокколи получается неплохая сказочка на ночь, если посмотреть на неё под правильным углом… Тоже хорошее снотворное. Лучше, чем любая гипнотическая таблетка, которую может изобрести Экубо. Он смотрел на лицо Рейгена, умиротворённое, почти улыбающееся, и хотелось оставить его вот таким, нетронутым… Но боязно. Пока ещё боязно. Экубо опустился на край подушки, аккуратно отодвинул со лба Рейгена чёлку и прижался к нему губами. Один короткий поцелуй, один сновиденческий импульс — и всё. Ближе, теснее и ярче уже некуда…

***

Экубо тратил все силы на борьбу с кошмарами. Он чувствовал, как слабеет, но даже не думал останавливаться. Знал, что победа близко. Однако теперь он лишний раз не показывался на улице: встреча с каким-нибудь духом из подворотни могла стоить ему жизни и всех стараний. Тем более Рейген не выгонял его из квартиры — скорее, наоборот. И чем больше Экубо впитывал зелёного чая, мерцания телевизора и аромата сосновых иголок, тем сильнее его клонило в сон. Он цеплялся за край одеяла, бил себя по щекам, а клейкие струи кошмаров лились с подоконника, и тогда он впитывал их тоже. И он видел, как нагое тело Рейгена тащат куда-то чёрные щупальца, и он кричит и цепляется ногтями за голые каменные плиты, оставляя на них кровавые дорожки. Чёрная чавкающая пасть вгрызается в лодыжки, бёдра, живот, и Рейген захлёбывается криком, который с густыми струями крови льётся на раскалённый бетон. Он захлёбывается, но не теряет сознание… Он остаётся в сознании до конца, а конец наступает с хрустом — то ли кости, то ли металла, и чёрный, впитывая кровь, обращается в зелёный… И Экубо оказывается съеденным вместо Рейгена. Когда-то их сознания смешались. Сплелись на один бесконечный миг, так тесно, что Экубо, только-только обретя себя, потерялся снова. Но первые слова, что он услышал, когда отделился в самостоятельную сущность, тоже как будто бы принадлежали ему. «Я не хочу умирать», — кричал Рейген. И Экубо понимал его больше, чем когда-либо. Он знал это чувство, он испытывал его не один, не два и не десять раз… но так к нему и не привык. И до недавних пор Экубо не думал, что есть люди, которые прожили это чувство больше, чем единожды. Экубо собирал разодранное тело Рейгена по кусочкам. Складывал кости, склеивал мышцы, бережно заглаживал порезы. Водил пальцами по нагой коже, пока она не становилась гладкой и розовой. И вот он лежит перед ним в постели на белой простыне, обнажённый, уязвимый, и смотрит с надеждой, и Экубо шепчет ему сладкие слова утешения — этот раз был последним. Больше этого не повторится — Экубо не позволит… Экубо повторял их раз за разом, Экубо дарил ему исцеление — будто нежные поцелуи, полные любви и света. Ближе, ещё ближе, ещё теснее… И наконец-то он целовал его губы, вливал в них сладость, каплю за каплей, но они оставались горькими. Когда он начал пить чай без сахара? Рейген отвечал ему собственным желанием. С каждым поцелуем его тело расслаблялось всё больше и больше, он вздыхал глубже, но вовсе не из-за ужаса, схватившего за горло. Он смотрел на Экубо и тянулся к нему — по собственной воле, не за сладостью, но за поцелуем. Они дышали вместе, как один, они снова сплетались, и Экубо касался его великолепного тела, делился зелёным, неудержимо, напористо, пока не услышал первый настоящий, чистый, сладостный стон.

***

Когда Экубо очнулся, кошмары ушли. Комната была пронзительно простой, синевато-серой, и от её пустой тишины даже чуть-чуть звенело в голове. Какой странный ему снился сон… Он поднялся в воздух, завис над кроватью. Рейген спал спокойно и улыбался во сне, широко и блаженно.

***

Экубо устал. Укладывая Рейгена спать, он впервые ничего не смог дать ему — ни самого крошечного кристаллика сахара. Но и кошмары, кажется, больше не собирались заявляться в его комнату. Экубо победил. Только вот радость триумфа серьёзно опаздывала на его праздник. Он сидел на краю кровати. Глаза закрывались. Из пустой кружки, стоящей на столике, сочился горький зелёный пар, и сквозь его пелену Экубо видел — окно переполнилось болотной жижей, и кошмары хлынули в комнату через подоконник. Делать нечего… Экубо, дрожа, поднялся в воздух, но струи кошмаров неожиданно преобразились. Они текли и превращались в тёмно-зелёные лианы — цепкие, ползучие, мучаемые жаждой. Экубо протяжно вздохнул. С этим… бороться было проще. — На этот раз вы не сможете забрать меня, — тихо сказал он, слабо усмехнулся и повторил: — Не сможете. Он опустился на подушку. За краем кровати лианы копошились и озлобленно шуршали. — Я знаю, что нужен здесь… — сказал Экубо. И в этот миг Рейген проснулся. Не вскрикнул, не подскочил, не начал судорожно глотать воздух. Его лоб был сухим. Глаза — глаза, которые он просто открыл, — внимательно блестели, поймав Экубо хватким взглядом. — Эй… — шепнул Рейген. — Эй, — шелестящим эхом повторил Экубо. — Что с тобой? — Да так… Мысли донимают. — Вот оно что… Рейген мягко огородил Экубо ладонью. Другую ладонь вытащил из-под одеяла, сбросив его с плеча, и положил Экубо на щёку. Вот и всё. Бежать некуда… Рейген повернулся на спину, и Экубо повиновался его рукам. Теперь он лежал на его обнажённой груди, а ладони загораживали окно и край кровати, что там за ними — не рассмотреть. Но Экубо и не хотелось. — Мысли, значит… — пробормотал Рейген, глядя в потолок. — У тебя их много. Я знаю. Я видел… Экубо вжался щекой в его ладонь. Мыслей от этого меньше не стало, но так бледное лицо Рейгена как будто светилось ярче… И Экубо вспоминал белые вспышки, белое солнце, белый сахар и свои первые светлые мысли — о Шигео, о друзьях, о любви… немножко. — Это просто ночь так действует, — сказал Рейген, приподнял голову и улыбнулся ему. — А ночь мы как-нибудь переживём.