Im Dezember

      Поцелуй на прощание, счастье, как что-то жидкое, течёт по моим венам. Ты, блаженно улыбаясь, смотришь на меня блестящими золотистыми глазами, с любовью прижимаешь тёплую руку к моей щеке, и хотя прохладный зимний вечер до сих пор не хотел ничего говорить о наступающей весне, в этот бесконечно сладкий момент мир, казалось, расцвёл.       «Я люблю тебя», — прошептал ты мне в губы, заставляя меня растаять объятиях.       «Я люблю тебя больше», — усмехнулся я, прекрасно зная, что это была битва, в которой можно было сражаться до общей смерти, каждый день по новой, и всë же в итоге всë закончилось бы вничью по обоюдному согласию. Любовь моя, ты улыбнулся, и было это прекраснее яркой Луны, которая величественно сияла высоко над нами, за кронами деревьев, такая прекрасная и бесконечно преданная своему предназначению, что даже звёзды были очарованы её красотой.       Последний поцелуй на прощание, прежде чем мы разошлись, на глазах невольно навернулись слёзы. Обещание воссоединения, ещё долго звучавшее в прохладном декабрьском воздухе, идиллия нежной любви, прерванная лишь резким раскатом грома.       Резко это разрушило расчëтливую монотонность городского гула. Раздался крик, толпа разбежалась, как голуби, разорвав оживленную суету, оставив меня одного в городских джунглях.       Хриплое дыхание, настолько учащëнное, что мои лёгкие будто пронзали ножом, выбросило в прохладный воздух белые облачка. Слёзы навернулись на глазах, безудержные, тупиковые. Мой конец, угрожающе прикрытый, с пистолетом, направленным мне в грудь.       Ледяные глаза за чёрными стёклами очков, рот перекошен в нетерпеливой гримасе, насмешливой, уничтожающей. Он зарычал, и всë же я не услышал ни звука. Когда он говорил, он плевался, столь громким был голос, тем не менее, моя единственная мысль цеплялась за тебя, моя любовь, я вспоминал твой запах, твою улыбку, сверкающие и нежные глаза. Мягкие губы на моих, твоя ладонь на моей щеке. Мои мысли вполне ощутимы, но моё тело потеряно.       Кулак ударил меня в нос. Боль, взрыв в глазах, красное, всё красное.       Я слышал твой голос, ты, казалось, умолял. Упрямый. Этот голос задыхался от слёз, ты умолял меня, хотел, чтобы я дрался. К сожалению, мои губы лишь растянулись в улыбке. Я знал, что выхода нет, но, любя тебя, я бы попытался найти его, любя тебя, я бы попытался бороться.       Я захлопал прищуренными глазами.       Моя погибель сокрыта от меня.       Он кричал. Слова, обрывки фраз обрушивались на меня, проносились мимо меня, такие бессмысленные. Расставание неумолимо, но всё же неприемлемо, потому что ты всë ещё умоляешь. Плача мне в ухо, ты подталкиваешь меня к последней, бессмысленной попытке.       Только для тебя, в последний раз.       Тысячу раз я бы сражался, свернул бы горы и собрал бы все звёзды с неба только для того, чтобы быть вознаграждëнным твоей улыбкой. Только ради тебя я бы всю вечность пытался устоять под бесперспективной тяжестью бега. Только ради тебя я бы никогда не перестал бороться, потому что твоя улыбка, твои тёплые руки в страстных объятиях, прижатые к моей спине, придают смысл бессмысленному.       Моя рука поспешно нащупала холодный металл на поясе брюк, тщательно спрятанный под курткой.       В моих ушах снова прогремел гром, эхом отразился визг, смешанный с пылающим огнем в моей груди. Слишком поздно мои руки схватили оружие, оно со звоном ударилось о песчаный пол, вслед мои колени подогнулись.       Холодная сталь в моей груди разрывала плоть, пока пылающая, влажная, липкая, непроглядная чернота не завладела моим взглядом.       Ты плачешь.       Тупая боль, смешанная с ударом огненных когтей в моём сердце, заставила мой разум замереть.       Я верил, что чувствую твои руки, ищущие место удара, холодный ветер на моей груди, отчаянно пытаясь остановить непрекращающийся поток крови. Слёзы капали мне на грудь.       Мои руки сильно сжали рану.       Как вода в реке, стремительная, с чёткой целью, она вытекала из источника, сливаясь в песке в одно большое озеро.       Неестественно тёмный в бледном свете луны, он казался черным на белом бетонном полу. Потерянная жизнь на завоеванном световом пятне одинокого одуванчика между каменными плитами.       Измученный, задыхающийся…       «Пауль» — пробивалось сквозь жадные крики зрителей, которые смотрели на меня с жаждой смерти, оставляя нас наедине друг с другом.       Только вот тебя там не было.       Одинокая слеза жаждала свободы, медленно покатилась по моей холодной щеке, капая на землю, стекая со скул маленькими струйками. Горе и смерть балансировали вокруг гальки, увлажняя безжизненный тротуар и просачиваясь в зелёные колеи.       Земля, твёрдая, каменистая под моими коленями, теперь обнимала и мой торс, впиваясь в нежную кожу моей щеки, лишая меня последней связи с моим сердцем. Последнее прикосновение твоей руки.       «Я люблю тебя» — я хотел показать это тебе.       «Мне очень жаль» — я хотел сказать тебе.       «Я пытался!» — я хотел закричать, хотел предотвратить твоё разочарование. Хотел предотвратить твои страдания. И всë же все хотят поклониться миру, в противостоянии твердо установленному «должен», перед лицом слепой ненависти.       Мои глаза закрылись, жизнь замерла. И тебя там не было… Вдали я услышал крики, звучащие в свете греха.       В декабре у меня перехватило дыхание.

***

      В декабре его мир угас, он остался позади, требуя, ища.       В марте, пробуждая мир, его жизнь оставалась застывшей.       Пение птиц высоко на деревьях, доверенное его подоконнику, лишь подчеркивало скучающее безразличие. Цветы, расцветающие всеми возможными оттенками, не давали оттаять постоянному ледниковому периоду в его чувствах. Точеные складки вокруг уголков его рта оставались твёрдыми, жёсткими. Печально опущенные глаза, даже весеннее яркое солнце не могло заставить их сиять.       Его кровь высохла и почернела, в постоянной засухе его сердца он, отчаянно блуждая в поисках воды, заблудился. Его тело жаждало тёплых рук весны, нежности к его коже, жаждало жарких поцелуев лета, ласки на его губах, требовало трепетного пения осени, в дни бесконечного одиночества, даже резких слов зимы, отчаянно плачущих на краю его сознания, даже тех, по которым он скучал.       Жизнь была лишена очарования.       Его жизнь продолжалась.       Дыра в его сердце не хотела заживать, пропуская всю его кровь, заставляя его самого замерзнуть. Всё прекрасное, всë, что когда-то радовало, казалось ему серым, бесцветным и напрочь лишённым блеска.       Мир пронесся мимо него, слишком быстро, слишком радостно, и он остановился.       Он остановился в декабре. В холодном. В мокром. Он остановился, там, в чëрно-красном.       Там не было ничего, кроме тишины. Оглушительная тишина, такая громкая, что даже руки, сильно прижатые к ушам, не могли облегчить боль.       Не родившийся крик, открытый рот — видная рана. Мышцы дëргали его кожу, будто впивались когтями в нежную плоть, но ни один звук не хотел вырваться.       Горько рыдая, пронзительно крича… Но это не имело никакого значения.              Тишина разорвала ему барабанные перепонки, изуродовала его чувства, заставила в полной мере ощутить его страдания, утонуть в эпизодическом шоке.       Холодная тьма, которая ледяными пальцами ласкала кожу, заставляла его стонать, высасывала отчаянные слёзы. Она тепло приняла его, прикрывая его обнаженное страдание красной тканью мимолетного отвлечения. Словно предчувствуя спасение, оно поднялось из глубин иссохшего тела, покинуло его, торопливое, надеющееся, лихорадочное.       Он жаждал, его тело ускоряло заживление, заставляло медленно подниматься.       Гладкая, холодная и шелковистая ткань окутала его, нежно обвиваясь вокруг его кожи, крадя холод у тьмы.       Единственный звук прорезал тишину, хор ангелов в крике дьявола:       «Приди ко мне», — долгожданный голос его жизни, радостно возвысившийся над шумом тишины, заставивший его желание переполниться.       И он вонзил нож глубже.       «Рихард…»