Истерия позиций

Я шёл вперёд, посылая ногу за ногой, но картинка вокруг катилась в обратную сторону (хотя я был уверен, что иду). Ни черта не видно. Впрочем, нет, определённые светотени черноты хаотично сменялись, пока я шёл назад. Там, от чего я уходил, рдела маковая верхушка и порой пульсировала в моём боковом зрении, стоило мне отвернуться, но если смотреть прямо - исчезала. Вот я иду вниз головой, а кто-то ползёт мне вслед. Я обернулся. Вижу: это я ползу, только наизнанку. Так вот я ползу. Постепенно рассеивалось ничего, превращаясь в туман, поэтому я стал пытаться рассмотреть, куда же лечу. Зольные хлопья падали мне в лицо, я сдувал их, чтобы не мешали, а они обиженно фыркали и падали дальше. Мне было скучно, я считал вслух. — ...-Одиннадцать-... С воплем истошной боли зарокотало надо мной белое нечто, я опустил голову и увидел, что это настенные часы размером с кита. Но его стрелки не шли, а плыли, рябея, будто потревоженная обвалом скалы океанская гладь. Я подумал: "Как зовут эти часы?" Тогда в центре циферблата что-то захлюпало, открылся здоровый глаз, радужка которого имела неизвестный миру цвет, а белок застлали лопнувшие сосуды. Его зрачок долго вертелся против часовых плывущих стрелок, а потом остановился на мне. Наши взгляды встретились. Глаз закрылся и часы поползли дальше. — ...-Двадцать два-... Я сморщился к размерам кулака, когда разнёсся этой пустотой тончайший визг, почти крошащийся от эфемерности. Ко мне подкатились слоновые весы. Они были сплошь золотые, даже сверкали (хотя не было здесь ни капли света), и я решил проверить их. Разогнался и заскочил в одну из чашек, она была мне по колено, а потому моих ушей не было видно. Взглянул: параллельная чаша опустилась вниз. Что за странность? Я стал прыгать, под моими руками трещало чашье дно, но я всё равно оставался легче. Скоро у меня пропал интерес и я пролился обратно в дымку. Непорядочные весы поклонились мне, с них вдруг осыпалась половина золота там, где я был только что, - оно оказалось простой скарлупой, хранящей под собой ржавчину. Весы стыдливо убежали. Я пытался не обращать внимания на чей-то шёпот у моей левой лопатки и считал дальше: — ...-Тридцать три-... Я даже не успел ничего понять, когда оказался жертвой чего-то жужжащего. Оно назойливо мелькало вокруг меня, то сбоку, то сзади, то спереди, и я, рассердвишись, умудрился схватить это за острый хвост. Это оказался гвоздь с длинной согнутой ножкой, будто его уже когда-то куда-то вколотили, но он сумел выдраться и теперь с ехидным жиком проткнул мне живот. Я закричал - гвоздь рассмеялся и лопнул, даже не досмотрел, как долго я ждал из себя бьющего фонтаном кровотока, но его так и не последовало. Я махнул рукой, стал тонуть дальше. Но вдруг всё затряслось, забродило ходуном, заискрело. Землетрясение? Ничеготрясение? Пустотрясение? Я хотел закрыть глаза от ужаса, потому как тот мглистый туман, что меня доселе окувал, начал зачем-то сжиматся в одну вертящуюся трубку калейдоскопа, а я уже успел так привыкнуть к нему. Материя жутко кряхтела, трещала по швам и - лопнула (она не вынесла наруги). Потом был свет. И было светло. И струился отовсюду свет: сверху, снизу, с моих глаз, с моего рта и дырки в животе. Но не было видно чего-то, где мог бы этот свет заломиться. Я снова ждал, считая: — ...-Часы-... Хлопок. — ...-Весы-... Хлопок. — ...-Гвоздь-... Глухой стук взрыва. Свет упал вместе со мной на что-то болезненнотвёрдое. Мы потеряли сознание. Я очнулся от смрада горящей кожи. Не было ни света, ни ничего, а была чёрная, осмаленная земля. Поднявшись и сфокусировав зрение, я попытался понять, кто я. — Тебя зовут я — расплескался откуда-то чёрный голос. Я оглянулся и увидел позади себя ворона, его рост был в два раза больше моего. Он сперва долго смотрел своим бисерным глазом в моё лицо, затем отошёл немного, расправил крылья и правую лапу в нелепой позе, я понял, что он потягивался, наверное, засиделся. Потом я спросил: — А кто ты? Он смешно шевелил серым клювом, когда говорил: — Норов. — Норов? — я переспросил для уверенности. — Верно, Ворон. Пока я думал, кто же такой Норов, он продолжил: — Удачно лопнул? — Немного твёрдо. Я заметил, что Ворон за чем-то наблюдает, мне захотелось проследить за его взглядом, но в тот момент, когда это случилось, мне внезапно отняло речь. "Что же это?!" Прямо передо мной, одновременно близко и где-то вдали, через всю бескрайность мёртвого поля протянулись ряды кострищ. Моё зрение стало чётче. Это были не кострища, это были горящие люди! — Ох! Они сидели каждый на своём стуле, даже не привязанные, просто сидели и горели, прикрыв сонно веки. Их волос уже не было, только кожа медленно становилась всё чернее и обугленнее, с них стекала какая-то прозрачная сукровица, и порой было слышно, как лопаются глазные яблоки. Дыма не было, только красное пламя. Мне стало жутко, я хотел спрятаться за Норова, но почему-то не смог пошевелиться. Долго я смотрел ещё на этих горящих людей, пока у меня самого не начали плавиться глаза. Воздух над ними рябел от жара. Наконец я выдавил из себя: — Почему они горят? Ворон закряхтел, видимо спал, указал крылом на мириады огней пред нами, мы могли со своего места увидеть всех до единого за раз: — Видишь? Они горят по-разному, кто-то быстро, кто-то еле-еле, кто-то синим пламенем, кто-то красным, но все горят. Я повторил: — Почему они горят? Но он снова не услышал: — Все горят, никто не пытался ещё не гореть. Тогда я сдался и просто сам подошёл к людям. Оказалось, что на спинке каждого стула была прикреплена табличка с какими-то буквами. Я понял, что это их имена. Я попытался прочесть хоть одно, но, как только напрягал мозг, все слова смешивались в нечленораздельную кашу. Время ползло незаметно, до того, что я успел обойти все-все ряды, обсмотреть каждого человека. Их лица были безразличны, они будто спали, их руки были сложены ровно на коленях, но у некоторых не было рук, те слаживали ноги. Они дышали, но ни на что не реагировали (их мир оказался убит). Тогда я вернулся. Норов ждал меня. Как только я подошёл, он сказал: — Они горят, потому что должны гореть. — Они хотят гореть? — Нет, они должны гореть. — Почему? — Потому что так нужно. — Почему? — Потому что так решили они. Вдруг, едва успев договорить, Ворон подошёл к ближайшему к нам человеку, он был уже полностью чёрным, на нём почти не лишилось кожи, только скелет, дряхлый пень. Норов тяжело сдул с него остатки пламени, наклонился и откусил голову. Я закричал, но слова не вышли из глотки, остались в голове: "Ворон! Вор - он!" Кость шейной атланты глупо выпала из его огромного клюва. Крови снова не было. Доклевав труп, Ворон обратился ко мне: — Он уже был готов. Я ужаснулся: — Неужели так будет со всеми? Норов не ответил. Свершив попытку успокоиться, я глубоко вздохнул, переступил валяющуюся кость шеи и подошёл к тому пустому месту, где недавно горел человек. Потрогал: уже остыло. Тогда я посмотрел на табличку и вдруг понял, что буквы не плывут, что могу прочесть имя. Там было сказано: "Я". Я отшатнулся в испуге, а голос Ворона позади меня сказал: — Садись.