Проблемы утопающих

Антон Арсения не совсем ненавидит. Это не ненависть — ненависть может вскакивать в желании разбить кое-кому его смазливое хлебало, но она не сочетается со спокойным холодным игнорированием. Медицинским. Это не презрение — презрение это что-то мелкое, что-то, что испытывают люди, когда давят полуживого таракана. Арсений как человек не очень, а специалист вроде неплохой. Антон не уважает в нем великого светилу науки, но терпит, как коллегу. Это не вражда — вражда сразу в штыки и воткнутые под локоть иголки. Антон пациентов у него не отжимает, ведёт себя хорошо, даже консультируется пару раз. Пожалуй, это можно назвать неприязнью. Неприязнью в кубе. Антон слегка-слегка, почти незаметно, кривит губы каждый раз, когда Арсений появляется в ординаторской, и смеётся над чужой шуткой чуть дольше и громче, чем надо. Совсем чуть-чуть. Антон с Арсением поговорить не пытается. Баста. Наговорились. Непонятно, замечают ли это остальные, но Щербакова каждый раз с поджатыми губами стреляет глазками вверх-вниз, стоит Арсению появиться поблизости, а Шевелев, крутящийся рядом, вздыхает. Антону для того, чтобы забыть их второе знакомство требуется два месяца и четырнадцать дней. В то знаменательное утро он впервые просыпается без безобразной картинки в голове, что медленно тает в рассвете. Протянутая рука и улыбка. Глаза в глаза. Обман в обман. — Арсений Попов. Мне о вас много рассказывали. — Антон Шастун. Приятно познакомиться. И Антон разбивается в этих отвратительных, без сомнений больных чем-то противным и гнойным глазах. Ему так по-детски обидно, что хочется налететь с кулаками, сопливо крича, что Сеня писька вонючая. Но он лишь улыбается и сжимает руку чуть сильнее положенного. Остаётся надеяться, что он его поцарапал-таки кольцами. Первые недели Антон на лампы лез то ли вешаться, то ли дохлых мух собирать, чтобы Сене Сергеичу в кофе подложить. А потом резко стало все равно. Арсений вообще в другом корпусе тусовался, чего к нему лезть. И Антон этим самым утром проснулся с мыслью «а если все?». Наконец отпустило? У него хорошая работа, которую он ценит. Он не бьётся насмерть с пациентами в государственном разваливающемся адище, не слышит угрозы расправы и кровавой мести. У него все хорошо. И все же, когда звенит тонким голосом колокольчик на входе, щеки судорогой от улыбки уже не сводит. Наверное, просто притёрся. Абсолютно все теряет ценность, стоит к этому привыкнуть. — Антон Андреевич, разговор есть. Арсений перехватывает его одним майским утром, цепляясь за плечо. Антон несколько секунд разглядывает чужую руку, сжимающую ткань бледно-голубой блузоны. Пальцы холодные, тонкие такие, с потрескавшейся кожей на фалангах и раздраженными костяшками. И выть хочется. Антон поджимает губы и хватает губами воздух, что можно принять за страх. Хотя он абсолютно точно уверен, что это отвращение. Но его, вообще-то, никто не спрашивает. Поэтому этот странный Арсений тянет его к ближайшему пустому помещению, которым оказывается кладовка. Антон думает лишь о том, что медсестре, которая забыла закрыть дверь в служебное помещение, стоит сделать выговор, и о том, что это безумно банально и пошло. Арсений Сергеевич у нас же главный чудик, мог и поинтереснее придумать. — Это не очень вежливо, — фыркает Антон, прислоняясь к пыльной стене. В кладовке темно, как в клоаке, и лишь тонкая жёлтая ленточка света под дверью не даёт заманчивую перспективу ослепнуть, лишь бы не видеть эти глаза блядские. — О чем вы хотели поговорить? У меня не так много времени. — Не ври, я видел твое расписание. У тебя окно на полчаса. — Арсений прилипает плечом к загруженной этажерке и складывает руки на груди. — Но ты прав. Антон кривит губы и хмыкает. Если не видно его выражение лица, он готов на словах объяснить, какую палитру негативных эмоций сейчас испытывает. — Почему ты так себя ведёшь? Повисает такая тишина, что слышно, как скрипит кожа Антона, когда он поднимает брови. Из него вырывается какой-то дурацкий, несуразный звук, похожий то ли на чих, то ли на тявканье захлебывающегося щенка. — Простите? — хотя так и тянет спросить, не ёбнулся ли часом Арсений Сергеевич. В темноте он видит, как мелькают руки Арсения. Горло тянет от накопившихся матов. — Это был эксперимент. Ты же знаешь, что опыт будет неэффективным, если испытуемый будет знать о своем участии. Слепой метод. Прямо сейчас Антон Андреевич Шастун готов разрушить свою жизнь и карьеру, задушив эту мерзость. — При слепом методе испытуемый узнает, что он участвует в блядском эксперименте, — говорит шипит Антон. В голове медленно закипает та самая ярость. От которой хочется сомкнуть пальцы на шее и слушать, слушать, слушать рваные хрипы. Он ловит в темноте тусклый блеск чужих, инородных глаз. — Антон, ты же понимаешь, что… — Срать я хотел на ваши работы. Это был самый, сука, сложный период в моей жизни. Которым вы воспользовались для того, чтобы провести ебаный эксперимент. Похуй мне на ваши жертвы науки, вы просто развлекались с беспомощным человеком. Вас просто нельзя пускать к людям, если вы такой уебан, которому все равно на то, что происходит с остальными. Да ладно, блядь, с людьми, с пациентами! Антона несёт. Он дышит тяжело, сжимая в руке какую-то пластиковую хуйню. Арсений молчит. Антон сплевывает грязь. — Никого не напоминает? — Пиздец. Кажется, что-то такое уже было. Ярость, разъедающая мозг, а потом тут же, контрастным душем, тотальное безразличие. Как будто в каморке кто-то щёлкнул выключателем и под трескучей жёлтой лампой перед Антоном появился другой человек. Просто существо не его уровня. Ни выше, ни ниже. Никакой вертикали. Горизонтально другой организм с каким-то странным неоновым миром, который никак с его, Шастовым, не пересекается. — Что вам надо? — спрашивает Антон устало. В каморке душно и темно, но он точно-точно видит настороженные голубые глаза. — Чтобы ты меня простил. — Так просите прощения. Я, правда, не думаю, что вы знаете за что. Арсений молчит. Антон закрывает глаза и вдыхает тяжёлый пыльный воздух. Нос обжигает запах хлорки и моющих средств. Никакой тахикардии, никакого психоза. — Прости, что не сказал тебе о происходящем даже потом. Прости, что обманывал тебя. Что ещё сильнее изговнял тебе состояние. И что вел себя как скотина. Антон кивает. Знает, что его не видят, но все равно кивает. — Тогда, с вами мои отношения закончены. — Хорошо. В каморке душно. Антон шарит рукой по теплой деревянной двери. Наверное, там солнце светит косыми лучами, пробивается через больничное стекло и ласково греет все, до чего сможет дотянуться. Губы дёргаются в мимолётной улыбке, когда он хватается за ручку. И чувствует пальцы на своем плече. В полной темноте, пахнущей пылью и хлоркой, он слышит, как человек с голубыми глазами делает рваный вдох. Такой вдох делают люди, которые ныряют за утопающими. Черный мир мигает ему жёлтой полосой света, пальцы тысячи рук касаются щек и Антон чувствует запах кофе с ликёром. Арсений совершенно точно, абсолютно и безапелляционно ёбнутый. Он заслуживает хлюпать разбитым носом, утыкаясь лбом в мокрый асфальт. Антон трет пальцами глаза и открывает дверь, щурясь на сахарно-белое майское солнце. От Арсения он устал. *** — Ебать… — Ага. У Позова брови уехали на затылок, там и остались. Антон только булькает пивом и посмеивается с лица друга. — И ты его не ударил? — Да нет. Я ж не монстр какой, — Антон хмурится. — А ты ударил бы поцеловавшего тебя мужика? — Да нет. Просто зная твой темперамент… — Дима не заканчивает, но Антона в грудь колет злобная гордость лучшего из худших. — Мне даже признавались как-то. Ну, гей. Или би. Вообще не шарю. — А ты чё? — А я чё, — Дима пожимает плечами, — ну, мы поговорили и я объяснил ему, что во-первых, у меня жена есть, а во-вторых, я не из этих. Мы друзья теперь с ним. Антон хмыкает и утыкается лбом в стол. Он липкий от чая или газировки, а может от энергетика. Учитывая недавнее наличие Матвиенко в квартире, скорее от последнего. — Слушай, логичнее было бы бить ебало Серёже, а не ему, — буквы тянутся и слипаются, ресницы тоже. В какой-то момент он сдается и прячет лицо в сгибе локтя. Не хватает только собачьего холода и криков одноклассников. — Он придурок, но хороший. Я с ним уже разговаривал, — со стороны Димы доносится свистящий вздох. — Он не знал, чем этот Попов занимался. Да и этот пидор у него твой номер чуть ли не выкрал. Антон давится смехом и кашлем. — Чего? — В таком контексте «пидор» очень двузначно звучит, — бормочет Антон и снова заходится смехом. Через пару секунд молчания Дима тоже начинает фыркать. На кухне снова тихо. Антон выныривает из теплых рукавов мягкой толстовки и щурится на мерцающую лампочку в ужасно глупом абажуре. Бананово-желтый в дурацкий розовый цветочек с пятью лепестками. Они с университетской компашкой по приколу его купили, когда Антон из общаги съезжал, а потом как-то и прижилось. И в абажуре этом резко смысла больше, чем в чём бы то ни было. В бананово-желтом абажуре больше, чем в переполненной пепельнице, чашке с недельным пакетиком чая, не по-майски глухой темноте за окном. Был бы Антон философом, сказал бы, что бананово-желтый абажур — символ старой безмятежности, которую он тщетно пытается вернуть, но лишь утопает в проблемах, которые таковыми не считает. Но Антон не философ и философию на хую вертел, а от знакомых с филсфака всегда открещивался, как от проклятых. Поэтому он просто кончиком пальца выводит пивной лужице ножки и рожки. Пивная лужица смазывается и рисунок рушится. — Вам надо поговорить. — Да поговорили уже. — Шаст. — Хуяст. На этом диалог они и заканчивают. Дима ещё сорок минут просто залипает в телефон, на минимальной громкости слушая чьи-то гски — Антон готов поклясться, что слышит заспанный голос Матвиенко, — а потом громко пообещав жене, что уже едет, даёт Антону подзатыльник и сваливает, оставив на прощание лёгкий аромат своего парфюма и злобное «поговори, блядь». Ближайшие три дня у него неожиданно оказываются свободны. Про доброе мягкое сердце Шеминова легко забыть, если долго его не видеть. Но Стас вылез-таки из своего кабинета и сразу же наткнулся на только вылетевшего из каморки Шастуна, после чего погнал его домой со словами «не появляйся здесь, пока тебя не перестанут путать с пациентами». Как следствие, Антон сейчас сидит на кухне в одиночестве и нюхает окурки, потому что в одиннадцать заняться уже нечем, а спать ещё не хочется. Казалось бы, отличная возможность, чтобы навести справки насчёт старых клиентов, разобрать почту, наконец прочесть все сообщения во всех чатах на беззвучке и съездить к племяннице, которую видел последний раз бог знает сколько лет назад. Но Антон сидит и слушает, как капает кран. В конце концов, у него ещё целых три дня. А на губах явная соль, да-да, соль. Морская и теплая. Как в руках оказывается бутылка, он не помнит. Тем более не помнит, откуда у него эта самая бутылка в квартире. Что уж говорить о том, какое конкретно наполнение у бутылки было. Это отвратительная идея. Антон наливает себе полный стакан. Выглядит как минимум странно: кажется, советский граненный образец и какая-то рыжая бурда. Он точно пожалеет. Время на микроволновке неумолимо складывается в ноль-ноль, и половина уже исчезла в его организме. Да он даже не знает, зачем это делает. Стекло звонко бьётся о плитку. Бутылка катится в сторону раковины и останавливается. Антон медленно моргает. Перестать думать. Иногда люди плачут. Их слезы падают на пол и разбиваются с дурацким стуком. Они сами не понимают, почему так происходит. Все же хорошо. Они сильные. А вот Антон умный. Антон знает, почему люди плачут. Поэтому просто смотрит на то, как пальцы обрастают мелкими каплями. Он даже немного соображает, когда бредёт до ванны. Горло распирает от боли. Антон пару раз гортанно мычит, заглядывая в плывущее бледно-розовым отражение, и улыбается себе. Зубы выбить было бы страшно. А воздух точно пахнет маем и каштанами. Он берет телефон и щурится. Контакты плывут отрывочными терминами, цифры дерутся с буквами и убегают в далёкое никуда. Позов спит, и его улыбчивое лицо плывет далеко вверх. Один из немногих в букве «М» Илья сейчас наверняка загибается где-нибудь на ночной смене и Антон смеётся, представляя как тот спит на своих смятых документах. А Матвиенко вообще нахуй пошел он на него обижен. — Ты такой ублюдок. — Ты пьяный? — А какая тебе разница? Антон ведёт пальцами по плитке на полу. Не сразу заметно, но она рифленая. В такой едва видный цветок. Или это грозди? — Грозди похоже на грузди. — Грузди винограда? — Ну типа. Так глупо. Он даже не знает, чем налакался. Так глупо лежать на полу и дышать в трубку человеку, который стал лицом ненависти. Антон закрывает глаза. Последний раз он ненавидел одноклассницу в двенадцать лет, когда она завалила ему кр. На экзамен было похуй. Жалко маму. — Шаст, ты в хламище. Кидай адрес или Матвиенко буду писать. — Первый час ночи. — Не ебёт. Антон бормочет что-то. Смеётся глухо. У Арсения голос такой озабоченный, как у курицы. Какого хуя он творит. Как же хочется курить. И пить воздух большими глотками.

Не было — АлоэВера

Он не помнит, когда в дверь звонят. Помнит, как поворачивал ключ в замке и что чужая куртка влажная. Пахнет ночным городом. Антон в толстовке и кедах вываливается на лестничную площадку. Смеётся и щурится на желто-зеленый свет. Какой же он идиот. Антон тянет кого-то за руку, называет то Позом, то Арсом и что-то говорит. Кажется цепляется за его пальцы. Он разглядывает тяжёлое кольцо и улыбается: у него все равно лучше. На улице и правда пахнет маем. Антон цепляется за чьи-то руки, тянет в темную арку. Спотыкается о забор и валится на траву, смеясь. И чувствует, чувствует, чувствует, тяжёлое дыхание на своей шее, тепло рук на своих боках. Озабоченные глаза. Впитывает и сминает, выкидывает. У Антона руки пахнут одуванчиками, а синие, такие блядские синие, глаза кажутся испуганными. И он тянется прижать, чтобы глубже заглянуть. Хватается позеленевшими от травы пальцами за щеки и утыкается лбом в чужой лоб. Перехватывает выдохи. Так невозможно близко. — Я тебя ненавижу. Ты чуть не сломал мне жизнь. Антон его отталкивает и вскакивает с травы. Мир кружится ржавой каруселью, его ведёт и ладони опять испачканы в чем-то. Он отряхивает мох с пальцев, пинает дерево. — Не сломал же. Ебаная скульптура. Стоит, засунув руки в карманы, и смотрит так, словно брат Хатико. Антон Хатико ненавидит: он плачет. И слезы падают на холодную белую плитку с виноградными грудями. Асфальт пахнет теплом, он прижимается щекой к проезжей части. Совсем чуть-чуть, совсем немного, пока светофоры пялятся пустыми глазницами. Пока горький запах простреливающих город машин ещё не появился. Он идёт рядом, совсем близко, хватается своими холодными пальцами за локоть. Не смеётся, но бежит за ним, улыбаясь. Его туфли цокотом отдаются по кривым дорогам в дворах. Антон лезет ломать сирень, а он крепко сжимает в кулаке сорванный тюльпан. Антону хо-ро-шо. И дышит он так глубоко, что вот-вот и гипокапния, и вот-вот кома, а за ней смерть, но на это так наплевать, что Антону смешно. Он сидит на корточках и гладит кошку, а Антон любопытно разглядывает темную завитушку волос на его затылке. И в той бутылке точно было что-то от барыги из соседнего района. Или Матвиенко со своими вечными энергетиками. Потому что странно. Потому что он не в Питере, а небо светло-голубое. И глаза светло-голубые. И на губах снова вкус того самого кофе. Того, в которое бахнули ликёра. Даже подло. Антон дышит сбивчиво, пряча лицо в ладонях. А может, ему снится. Он мычит про спицы и стерв, цепляется за манжеты рубашки, такой странной и выглаженной, пахнущей тем самым освежителем. Небо поет что-то про свободу, Антон тихо посмеивается и путает пальцы в волосах. Оттягивает локоны, дёргает и морщится. Так тепло где-то в районе груди, так хочется обнимать кого-то и фыркать в плечо. Он безмолвной тенью следует за ним и пахнет своим уебским ликёром. А Антон просто устал. Антон просто не понимает. Ему больно думать. Он тянет его за руки, зовёт Шастом и просит вернуться домой. Антону хочется впитать питерские ночи в голубых глазах и захлебнуться, утонуть. Ослепнуть. Точно Матвиеныча бурда. Антон бежит вдоль проспекта, цепляясь паутиной взглядов о дома, черные листья, такое белое-белое небо и испуганные глаза. Как в той песне. Тридцать первая весна. Только вот он сам уже давно забыл, сколько раз он встречал весну. Кладка домов пахнет плесенью. И прижиматься к ней спиной — холодно. Зато он теплый и тревожный. Антон улыбается во все тридцать три зуба и чувствует, как по подбородку стекает что-то. Пальцы запятнаны красным. Прокушенная губа пульсирует. Кое-кто умеет волноваться. Умеет бояться и радоваться. И смеётся так звонко, что смех его рассыпается майским снегом. — Я тебя ненавижу. — Знаю. И прижимает к себе так сильно, что хочется дышать судорожно. Но сильнее хочется согреться. Ближе. Как кошка. Потому что чем ближе, тем сложнее пырнуть, это Шаст усвоил. А вот то, что его может так отвратительно вести в какой-то мокрой подворотне — узнал только что. И, главное, непонятно, то ли от этого монстра, то ли от содержимого бутылки. Антон утыкается ему носом в шею и бормочет что-то. Сам не знает что. Кожа теплая, мягкая. Несёт цитрусовым гелем. У него пальцы на чужих плечах дрожат. И глаза слипаются. Он смотрит вверх-вниз и мотает головой. Тротуар тянется бесконечной змеёй с глазами-люками. Мысли свои он уже не слышит. Только сердце бьётся гулко-гулко в забитом чем-то животе. Да, там точно была не просто алкашка. *** Первое, что чувствует Антон Андреевич Шастун, когда открывает глаза, — головную боль. Потом жажду. Потом недоумение. Палитру завершает лёгкий налет злости. Когда он тянется деревянными пальцами к лицу, мир на секунду темнеет так, что он испуганно жмурится, побоявшись, что ослеп. По бледному потолку ползают нереального размера черные мушки и оранжевые круги. Антон вздыхает. Осторожно прощупывает ткань, на которой лежит, и со слабой улыбкой понимает, что это его простынь, а, соответственно, его кровать. Улыбка становится шире, когда рука натыкается на холодное «ничего» слева от него. Господи, нахуя. Антон благодарит бога за то, что не совсем помнит, что было вчера. Иначе он бы умер прямо здесь. Окопался бы в одеялах и воздвиг себе простыночную могильную плиту. Остаётся надеется, что Поз, или кто это был, не обидится. Он хмурится и трет глаза. Антон тянется за телефоном и, разблокировав, пролистывает вчерашнюю историю звонков. Восемь минут с контактом «Арсений странный чел из кафе», после чего многоуважаемый Арсений, судя по всему, и позвонил Матвиенко, как и грозился. Антон закусывает губу. Во-первых, не круто, если он вчера шарахался по городу с Серёжей, а во-вторых… Он утирает запястьем рот и с удивлением рассматривает водянистый красный след. Ещё раз трогает нижнюю губу пальцами и шипит. На пальцах не кровь, но напоминание о ней. Реально целовался с кем-то? Антон тревожно оглядывает спальню. Шторы задёрнуты, зеркало не разбито, его куртка лежит на краю кровати. А он без ботинок. — Ебаный в рот блядь, — Антон со стоном откидывается на подушку и вжимает запястья в глаза. — Да ну нет нахуй. Загадка дыры — с кем он вчера нажрался в свинину? — Блинчики будешь? Антон вжимает запястья сильнее и по щекам, кажется, начинают стекать раздавленные глазные яблоки. По какой русско-мелодрамной пизде покатилась его жизнь, что кофе с ликёром несёт с кухни аж за километр? — Да ну нет нахуй. В дверях стоит этот отвратительный человек и пялится своими термоядерными глазами. Причем пялится так, что дымит в глубинах души тихая ярость и какое-то странное клокочущее чувство, о природе которого Антон предпочитает не задумываться. — Возьму только часть с «да». Недоразумение светит своим странным носом и уползает обратно. Антон флегматично разглядывает абстрактную картину на стене и слушает, как шкварчит сковородка. Антон делает глубочайший вдох в своей жизни и замирает. Он чувствует, как ползет складка по мягкой простыне, ещё пара минут без движения и она робко коснётся его пальца. Он слышит, как за окном трещат ветки сирени и как по улице разливается звонкий девичий смех. Он видит, как белоснежный потолок расцветает яркими цветами солнечных зайчиков. Антон Андреевич Шастун в жизни своей пережил много чего, а будучи чувствительным и эмоциональным человеком, выматывался бегать к Воле по поводу очередного «а почему я…». Но вот в такую пизду жизнь его под ручку ещё не заводила. Так мало того, что заводила. Дала лазерную указку, пнула черную кошку и весело приказала самому себе поднасрать. А теперь эта самая черная кошка готовит ему блинчики на его кухне, чуть не сломав ему жизнь полтора года назад. Ах да, и вчера ночью она сорвалась, чтобы побегать с бухим (читать: накаченным) коллегой. Антон откидывает одеяло и замирает. По голове кипятком разливается жуткая боль, заставляя скукожиться и сидеть несколько секунд без движения, пуская перед глазами круги. Он несколько раз моргает, трет пальцами виски и, ёжась, пытается найти хоть что-нибудь, что можно носить не в жару плюс сорок. Серая толстовка находится спустя минуту, джинсы и так теплые, он даже тапочки нашел, которых у него отродясь не водилось. И оправдания резко заканчиваются. Делать ему катастрофически нечего. Хоть иди коллег с кухни выгоняй. Он касается шершавой стены пальцами и вдыхает ощущение чужого человека в своей квартире. Тесто, сгущенка, он готов поклясться, что ликёр, впитываются в него, как дым от походного костра. Потом ещё два дня будет пахнуть этим странным утром. И, вроде как, он должен рвать и метать, или загибаться от стыда, или бояться за свою шкуру, но почему-то только поджимает губы. Мерзкое существо на левом плече шепчет ему о том, что поесть можно, да и Арсений вроде вменяемый, да и тебе понравилось, да чего ты, не ломайся; пока несчастный ангел с сожжеными от затушенных сигарет крыльями хватается за голову. Раньше хоть орал своим тонким голосом и называл Шаста придурком, а сейчас совсем отчаялся. Антон крадётся по узкому коридору в сторону кухни. Стадию «странно» он уже прошел. Теперь просто весело, непонятно и очень больно в районе висков и лба. Арсеньева спина поразительно вписывается в интерьер его кухни. Хоть сейчас снимай и под слоганом Икеи выкладывай. И всего на одну секунду, на одну сотую секунды кажется, что, может быть, возможно, рассматривая исключительно в теории, с Арсением можно… договориться? Не дойти до точки кипения, чтобы снова бросить на половине и этот нарывающий прыщ выскочил через несколько месяцев. И не забросить диалог на первом «ладно». Проходили. Но, может быть, он не такой уж и карикатурный ублюдок? Особенно когда он поворачивается и смотрит своими радиоактивными глазами. У злодеев не бывает глаз, как у больших пушистых хаски. — Тебе со сгущенкой? На столе, кстати, минералка и аспирин. Ы-ы-ы, хули лыбишься, морда котячья. Антон хмурится и падает за маленький столик у окна. Трет виски, жмурится и отхлебывает прямо из горлышка, запивая таблетку. Арсений резко оборачивается и строго смотрит на него сверху вниз. — Ты нахуй аспирин минералкой запиваешь, а? Она эффект уменьшает. — Антон кривится и показывает язык, всем своим видом заявляя о том, что Арсений может пойти на хуй, но Арсений на хуй не идёт — просто поворачивается к плите. — Спасибо. У меня, кстати, сгущенки никогда в жизни не было, — спустя несколько секунд молчания тянет он, проглатывая со сна буквы. — У тебя в принципе мало что есть, инвалид бытовой. Существует такое место, как магазин. Очень полезная вещь, — нудит Арсений, не оборачиваясь. Антон сонно следит за тем, как блинчик ловко перелетает со сковородки на тарелку. — Так что? — Давай. — Антон вздыхает. — Нам нужно поговорить? — Ну, вообще да, — если Арсений не оборачивается и не творит хуйню, то он, оказывается, довольно милый человек. Приятный, в смысле. — В таких ситуациях люди разговаривают, как правило. Хотя, я не уверен, что у кого-то была похожая ситуация. Сначала я тебя чуть не довел, потом ты меня. — Ты меня ещё один раз в перерыве доводил, — язвит Антон. — В той каморке, если не забыл. Арсений вздрагивает и замирает. Антон только сейчас замечает, что до этого тот мычал какую-то популярную мелодию себе под нос и вилял бедрами. Замеревший и нерешительно поджимающий пальцы Попов его пугает. — Да, — Антон поджимает губы, заметив, как Арсений перехватывает лопатку, сжимая ее до побелевших костяшек. — Да, да. Прости. Я не знаю, что на меня тогда… — Брось. Квиты. Слово витает в воздухе неприятным воспоминанием. Антон морщится. Арсений молчит ещё несколько секунд, а потом резко оттаивает и выстукивает ритм песни по столешнице. Антон хмурится, прислушиваясь, и вдруг расплывается в улыбке. — Квины? Серьезно? — Арсений оборачивается и удивлённо на него таращится. — «Another One Bites the Dust». Вам сколько лет, Сеня Сергеевич? — Классика не стареет, — нравоучительно отзывается он и взмахивает лопаткой. Антон зевает и кладет голову на руки. Солнце греет щеку, даже, кажется, оставляет там свой жёлтый след. По кухне разносится тихое шипение сковородки, спутанные английские мурлыканья и слабые песни ошалевших от города птиц. — Вы верите в бога? — неожиданно говорит в нос Арсений, резко оборачиваясь с грозным видом. — Буклеты брать не буду, — фраза Антона не производит устрашающий эффект, и Арсений тихо хихикает. — Нет, а если серьезно. Веришь? — По-моему, выпускники меда априори неверующие, — хмыкает Антон. — Но думаю, что если Бога не было — его создали люди. — В плане? — Арсений скидывает очередной блин и скребёт остатки теста. — Человек очень маленький, ему надо во что-то верить. Некоторые верят в бога, некоторые в летающего макаронного монстра. И разве можно утверждать, что его нет, если тысячи людей по всему миру убеждены в обратном? — Арсений ничего не отвечает, лишь сверлит глазами виноградные сиськи на полу. Антон тихо улыбается тому, что запомнил эту глупость. — И к чему была эта подводка? — К тому, что Иисус мог существовать. Люди пошли за обычным человеком, который убедил и себя, и всех вокруг в том, что он бог. — Ты снова про Асклепия заладил? — Антон морщится. Морщится так, словно ему пришлось съесть лимон, пробила зубная боль и сказали о скором увольнении. И все в один момент. — Дай договорю, — Арсений отрывается от сковородки и строго хмурится. — Я про то, что, возможно, даже сейчас где-то растет маленький мальчик, который через тысячу лет будет считаться посланником божьим. — Думаю, через тысячу лет люди станут слишком сильными и независимыми для веры. Для психологов, возможно, тоже. — Антон топит лицо в сгибе локтя и давит глухой смех. — Я, кстати, не думал, что после вчерашнего у меня мозги не расплавятся. — Не находишь забавным? — Арсений кидает на тарелку последний блин и ставит все ещё шипящую сковородку в раковину. — Думаю, что каждый человек профессии, где спасают жизни людей, хоть раз задумывался, что он выше остальных. А не с этого ли начинается весь пиздец? Антон несколько секунд наблюдает за тем, как кое-чьи пальцы пытаются незаметно подцепить край блинчика и по растащить его по кусочкам, а потом цокает. — Нет, я в какой-то мере с тобой согласен. Но, типа, человеку, который все же считает себя не таким, как остальные люди, проще? — Например специалисту, который не может признать, что умер точно такой же человек, как и он, а не очередной клиент? — Ещё одно слово и выгоню тебя нахуй из моей квартиры. — Ладно-ладно. Ешь блины. На стол звучно опускается зелёная тарелка со стопкой кривоватых блинов. Следом почему-то фиолетовая пиала со сгущенкой и пепельница в лице обрезка пивной банки. — Кстати, чем ты вчера напился? — он звучно чешет подбородок. — А я сам не знаю, — Антон осторожно откусывает блин. Жмурится. Сладкий. — Глянь, там возле раковины должна валяться бутылка. Бутылка находится под батареей спустя полторы минуты кряхтений Арсения и жевания Антона. Попов несколько секунд щурится на кривую, явно приклеенную поверх этикетку и осторожно нюхает горлышко. И складывается пополам от смеха. — Че такое? — Антон даже жевать перестает. — У этой бурды такая история, — хихикает Арсений, не выпуская из рук бутылку. — Она у нас по клиникам года четыре ходит. Почти традиция. Передаривали из рук в руки и никто пить не решался. Ты ее в одиночку? Откуда она у тебя? — Да я хуй знает… — Антон с удивлением следит за тем, как Арсений почти ласково проводит пальцами по стеклу. — А че там было? — Великая тайна, — восторженно отвечает Арсений. — Знает только создатель. Если жив ещё, после такого-то. Я вообще в шоке, что ты сегодня проснулся. — Да я тоже, — бухтит он, растирая запястья. Арсений ещё несколько секунд любовно осматривает бутылку, но потом его запал иссякает и та летит в мусорку. Антон лениво следит за его действиями, прислушиваясь к слабой боли в голове и крикам маленьких городских птичек. — Итак, Арсений Сергеевич, вы начинаете. Я жду долгую увлекательную лекцию о том, почему вы так поступили, в каком возрасте вам стало похуй на этику и любили ли вас родители в детстве. Арсений вздыхает, тянется за блином и садится напротив. — Ладно, взрослые люди всё-таки, — он вздыхает ещё раз и смотрит на Антона собачьими глазами. — У меня вся семья в этой сфере. Выбора особо не было. А так, я актером всегда хотел быть, но папа не разрешил. Сразу после университета устроили у Стаса, но я недолго поработал и ушел в центр отца, он тогда активно занимался РАС, а я диссертацию на близкую тему писал. Но мне все время не хватало чего-то, а чего я понять не мог. А потом Сережа упомянул тебя во время разговора. Ничего особенного, не напрягайся, просто сказал, что ему бежать надо, потому что у друга мрак в жизни и одного его лучше не оставлять надолго. А я, глупый, зацепился почему-то за это и вот я уже сижу в кафе, а у тебя глаза такие… Арсений хватает воздух ртом и взмахивает руками. — Беспомощные. Антон хмуро жуёт блинчик. Арсений продолжает. — Не знаю, может, мне тебя жаль стало, или интерес взыгрался. Я вообще-то хотел просто опрос провести и свалить, но… но почему-то остался. И все, что случилось, случилось именно из-за этого. Я просто не смог объяснить себе, почему нарушил эту грань, которой придерживался всю жизнь. Психиатр-человек, врач-пациент. Наверное, я поэтому за тебя так и цеплялся. Я увидел в тебе искаженную версию себя. Сначала, может быть, это была жалость и желание доказать, что ты не прав, но потом что-то поменялось. Я испугался, а ты, похоже, понял все намного раньше меня. Поэтому и оттолкнул. А потом я пытался тебя забыть. Так сильно, что мне иногда казалось, что ты специально меня донимаешь. Я слышал о тебе в беседах, твое имя мелькало на сайтах клиник, представляешь, я однажды даже выпивал с твоей бывшей клиенткой. И я все думал, неужели у нас такой маленький город, что я даже не могу рассчитывать на банальное расставание. И когда я увидел тебя в той комнате я… — Арсений судорожно вздыхает, — мне казалось, я умру на месте. Так стыдно, страшно и одновременно хорошо. Мне было так хреново от мысли, что я хотел, чтобы мы встретились. А потом, там, я подумал, что, может быть… Ничего же не случится? Я знаю, что о эмоциях надо говорить и нам точно надо было обсудить все в более спокойной обстановке, но я случайно наткнулся на твою руку и мне вдруг так захотелось тебя коснуться, ты даже не представляешь. А потом твой звонок, и я как покорная собачка… Наверное, я именно тогда понял, что все. Пиздец. Антон молчит, рассматривая переполненную пепельницу. Виски отдают слабой пульсирующей болью. Либо ему дали что-то посильнее аспирина, либо это божье благословение. Странно, что его мысли в этот момент занимает такая чушь. Арсений глядит почти испуганно. Поджимает губы и хватается пальцами за столешницу. — Ты правда хотел стать актером? — Ага, — Арсений осторожно оттаивает. — Даже играл какое-то время, но потом отец, ну, мягко говоря, негативно отреагировал и пришлось уйти. — Жесть. А я в КВНе играл. Только когда из университета поперли, понял, что надо за учебу браться. Представляешь, если бы много лет назад я не сделал этот выбор, был бы сейчас комиком. Или бомжом. А ты был бы актёром. Или со мной под мостом сидел бы. — В конечном итоге, мы все равно сидим вместе, — Арсений усмехается. Они молчат несколько минут. Кухня медленно наполняется звуками отрывающегося теста, сёрбанья кофе и придушенными песнями птиц. — Мне теперь что-ли? — Попов кивает. Антона тянет на всякие глупости, вроде сделать козу и гундеть «у-у-у, мымра усатая, а думать надо было, прежде чем сосаться», но он лишь вздыхает. — Если честно, я хуй знает, как к тебе сейчас относиться. Ты вроде классный, когда не ведёшь себя, как ублюдок, но тебя резко стало слишком много. Понимаешь? Может, мы бы и подружились. Может, зашли бы дальше. Но я не хочу давать тебе надежды, которые могут не сбыться. Думаю, нам надо просто подождать. У меня, как минимум, ещё кризис ориентации запланирован. Антон слабо растягивает губы. Арсений прикусывает губу, несколько секунд разглядывает его голубыми-голубыми-голубиными глазами и Улыбается. Честно, устало, немного расстроенно, но определенно улыбается. И в улыбке этой так много, что Антону плохо. И в улыбке этой он видит все эмоции, целую карту, спектр оттенков от бурого до небесно-голубого. И когда Арсений улыбается, Антон понимает, почему не ударил его тогда в каморке, почему позвонил ему, лёжа на кафельном полу, почему ест сейчас слишком сладкие блинчики. Антон понимает, в конце концов, что эту улыбку он будет видеть в картинах и рекламах. И ради нее он будет разговаривать сколько угодно, хоть целую вечность, даже с похмелья и с больным горлом. — А теперь ешь блины и думай о том, что свою точку зрения я не сменил, несмотря на твои сказки.