Готов простить

– Очень плохо любить парней, если ты сам юноша. Ты понимаешь? Строгий, холодный голос, пытающийся быть участливым. Но по глазам соцпедагога я вижу, что ей плевать - женщина где-то не здесь, а, вероятно, уже у себя дома и размышляет над тем, что же приготовить на ужин для мужа и двух детей, чтобы хватило хотя бы на два дня, а потом - где искать деньги. Крайне внимательно слежу за поведением дамочки, игнорируя все ее вопросы. Я предупреждал - если мы попытаемся потрахаться в тесной кабинке вонючего школьного туалета, где даже шпингалета нет, да ещё и посреди урока, то нас точно спалят. Но нет, Мик просто отмахнулся от этого, сказав, что я преувеличиваю. Теперь сижу вот, отдуваюсь за двоих. Его, почему-то, сочли жертвой обстоятельств. Оказывается, им насрать, что это меня хотели отыметь во все щели! Потому что я - главный соблазнитель. И вообще я Ямаду испортил, теперь он жениться не сможет. В кабинете соцпедагога я завис уже, наверное, больше, чем на час. Здесь довольно душно - мою просьбу открыть окно, когда у меня закружилась голова от волнения, умело проигнорировали, сделав вид, что не услышали. – Почему ты... Не можешь просто быть таким, как остальные? Почему ты каждый раз оказываешься в моем кабинете? Это проблемно, знаешь ли: постоянно отмазывать тебя от постановки на учёт только из-за того, что ты подаешь большую надежду в учёбе. Прекрати, я устала. Женщина тяжело вздыхает и снимает с носа очки в тонкой оправе, но с толстыми линзами, и протирает стёклышки краем блузки. Хмурится, молчит. Я же смотрю на нее, как мне кажется, тяжело и зло: пытаюсь выместить всю ту ненависть, что они годами во мне взращивают, весь тот мрак, что клубится у меня меж рёбер вместо души, всё то, что... – Не смотри на меня, как выброшенный котенок. Хоро́ш шмыгать и слёзы подотри. Это последний раз, когда ты безнаказанно проявляешь свой характер, портя жизнь другим. Я думаю, ты понимаешь, что будет в следующий раз? Очередной ее вопрос остается без ответа. Резко поднимаюсь с кресла, со скрипом отодвигаю его в сторону, оставляя на полу черные полосы, но не замечая этого, и, склонившись над притихшей женщиной, позволяя смоляным прядям упасть на лицо, шепчу: – Ненавижу. Всех вас ненавижу. А после, преспокойно вернув кресло на его законное место, отпираю дверь и проскальзываю мимо вездесущего, блять, Сущего. Мразь ты, Мик. Даже незнакомые люди косятся на меня, улыбаются, перешептываются и смеются... Я бы хотел думать, что не надо мной, но увы. Просто, сука, прекрасно! Хизаши же у нас болтливая персона и свой язык за зубами не может держать так же, как и член в штанах. После неудачной попытки даже не начавшегося секса он нажаловался на любопытных санитарок своим дружкам, а те больше заинтересовались не тем, кто помешал соитию, а тем, с кем оно происходило. А Ямаде, видимо, похуй - как ржал над тупыми шутками друзей, так и ржёт. А про меня, верного Хатико-Шоту, уже забыл. Я же только «На потрахаться, лады? Без всяких обязательств!» Обидно до слёз. Расталкивая учеников, пробираюсь к выходу. Выбегаю на улицу без всего: одна лишь хлопковая рубашка, широкие трикотажные брюки и летние лаковые туфли. А снег всё валит... Время почти позднее. Не помню, сколько, но близится к вечеру. А зимой темнеет быстрее. Слышу, как звенит противный звонок, оповещая всех о начале урока. Плюю на это с высокой колокольни и в первый раз прогуливаю урок по-настоящему. Один. Присаживаюсь на ледяную лавку, припорошенную снежком. Ноги и руки мгновенно коченеют, да и не только они, если честно. Гляжу в почерневшее небо, спешно нахожу созвездие Малой Медведицы - небольшой ковш. На миг прикрываю глаза... ...И просыпаюсь точно не у себя дома, ибо у меня намного чище и всегда прохладно, а здесь жара неимоверная. Чувствую, как горло саднит, словно кошки скреблись, а из носа течет водопадом. Голова идёт кругом, поэтому попыток встать не предпринимаю. Понимаю, что у меня жар - кто-то, и я даже уже знаю, кто, приложил холодную и влажную тряпку мне на лоб. Когда закашливаюсь, в комнату вбегает взъерошенный Ямада с недоеденным яблоком во рту. Вытаскивает его и что-то кричит кому-то на кухне. А меня, похоже, продуло - его голос я слышу как через толстый слой воды, несмотря на то, что он орет так, что стекла трещат. Обеспокоенно хлопает глазами, несётся на кухню, о чем-то спорит с кем-то и спустя время прибегает назад с коробкой-аптечкой. Выуживает градусник и другие средства для лечения и всячески, с этого момента, крутится подле меня. Следующую неделю моей болезни не пускает меня к себе домой, лечит сам и почти кормит с ложечки. Один раз пробовал даже переодеть меня, когда слабость в теле ещё не прошла, но после очень выразительного взгляда и взлетевших в воздух черных локонов отступил и больше не пытался. Дней через одиннадцать выздоравливаю окончательно. Вечером собираю свои вещи, которые Хизаши успел натаскать сюда, когда спиздил у меня ключ из куртки, и тихо ухожу. Через пару минут мне на телефон приходят гневные смс-ки, а ещё через минуту слышу у себя за спиной топот слона, хруст костей - или всё-таки снега? - и клич мамонта. Ох, это всего лишь Сущий Мик. Не успеет вовремя остановиться и налетает на меня - падаем в сугроб, и он осыпает мое лицо, включая лоб, глаза, нос, щеки и подбородок поцелуями. Что-то сбивчиво шепчет и жмется ко мне. – Шота, ты можешь остаться у меня ещё на день? Или давай я к тебе пойду? Вдруг... Не долечился ещё... - поднимает голову, до этого тыкаясь лицом мне в районе живота, но рук с талии и своих ног с моих не убирает. Глаза блестят. Не тот от непризнаваемой зависимости мной, не то от холода. И, смотря на такого него, я готов простить ему что угодно. Даже если бы он пырнул меня ножом в сердце со спины четыре раза.