И снова вместе

Что вы знаете о Чайковском? В первый очередь на ум наверняка придет ряд каких-нибудь весьма зарядных фактов. Как тот, что он русский композитор. Наверняка это первое, что может появиться на примете. Или что он латентный гей и, мало того ему было, педофил. Или что он весьма своенравный скромняга по природе, обходившийся с чужими деньгами довольно ветрено и неосторожно. Не все же в довесок имеют в приоритетах информации другие его качества – его музыку, которая на момент его жизни вполне выделялась; отличалась сложностью в исполнении. Музыканты его не любили. В особенности, его балет. Казалось бы, культовый, даже для неискушенного зрителя в современном мире, однако «Лебединое озеро» долгое время воспринимался только под аккомпанемент из скрежета коленей и зубов. Его опера требует не менее подходящего исполнения для той тонкую грани, что он выписал, будь то речитатив, партия скрипок или финал «Пиковой». Все наследие пропитано флером, возможно слишком полынно-сладким, чтобы быть способным заглушить те особенности обычной бытовой жизни, о которых не принято упоминать. И что же мы имеем? Извращенца, шулера, труса и мягко дробленое тело, покрытое пеленой драматического гения. Ему за это прощено все. Как думаете, у вас получится так же? – Я освобожден от терапии, не кажется тебе, что дурить мне мозг – верх твоих полномочий? Глаза карие на это лишь улыбаются, нескромно самодовольно, отпуская на своего оппонента искры черного веселья. – Отнюдь. Ты провел огромное количество времени в диком состоянии, я лишь протягиваю тебе руку помощи, пытаясь вложить в твою голову нужные сведения о культуре и мире, чтобы взрастить своими руками чудо социальной адаптации. – И поэтому, – говорит, четко выдерживая паузу, сидящий напротив, гладя пальцами молнию на рукаве кожаной куртки, – мы последние тринадцать минут с парой лишних секунд ответственно подходим к приему «глаза в глаза» вместо того, чтобы пойти и заняться каждый своими делами, – заканчивает, оставляя металлический замочек в покое, заметив нервозность за собой. – Это мило, но я вынужден отказаться. Опускает руки на ручки резного тяжелого кресла, больше напоминавшего добротный комод из какого-нибудь бука, предпринимая попытку к бегству. Но лакированные ножки по полу громко скрипят, что раздражает даже больше, чем ладонь, опустившаяся на колено в предупреждающем жесте. Нарушение границ. Вспышка. – Убери руку. Или я ее сломаю. Рука практически сразу исчезает, поднимаясь на уровень лица. Однако ни кресло, ни колени, расставленные чересчур близко, ни слегка вздернутая в усмешке губа не исчезают. Как и их обладатель. – Джеймс, я всего лишь хочу поговорить с тобой. Узнать тебя получше, – заканчивает он. – В дальнейшем нам предстоит совместная работа, а я ужасно не могу удержать себя от соблазна разобраться, как ты изменился за это время и изменился ли вообще. Барнсу не нужен новый виток терапии. Барнсу нужно смолчать. «Клянусь, в следующий раз я тебя придушу», – обещает он про себя. А потом отъезжает со звонким хрустом на кресле, в конце концов осуществляя свой побег. *** Альпин в который раз зевает, являя не очень внимательному хозяину уровень своей вовлеченности в окружающую среду проблем. Не интересно наблюдать за человеком, который около получаса сидит на краю кровати с опущенными на пол босыми ступнями, методично зависшего на одной межпространственной точке, потому что вспомнил что-то, что завладело и глазами, и мыслями, и телом. Первое время белый кот предприимчиво притирается к ногам, оставляя комки шерсти и выпуская в ласке когти, но без результата он удаляется на свое место среди одной из немногих пустых книжных полок, развалившись в ожидании. А пока что стоит упомянуть пару слов о его невнимательном хозяине. Ему больше 100 лет, в его положении проще округлять дату в какую-то сторону, чтобы не размениваться на пустые единицы. Живет он один в старенькой съемной квартирке в Бруклине, и нет, денег хватает и на полноценное жилье, но как говорит хозяин, если вдруг желает разъясниться в причинах своего выбора, ему комфортнее в этом районе. Кажется, будто его что-то здесь привязало. Он холост, совершенно не приспособлен к любому виду совместной жизнедеятельности. Настолько, что в холодильнике кроме сухого корма, который можно бы и не там хранить, а хотя бы под раковиной, найдутся только кефир и яйца. В приятелях у него один чернокожий тип, что иногда заглядывает, ходя по полу никогда не разуваясь, и приносит домашнюю еду. Наверное ему готовит его девушка, а он приходит подкармливать хозяина, чтобы тот с голоду не помер. С него станется. Он же старый. Почти не пьет. Плохо спит. Бывает не засыпает до тех пор, пока по комнате не начинает растекаться осторожное мурчание. Также подлетает от кошмаров еще до восхода солнца, отчего уходит на раннюю пробежку, забывая оставить корм. Но вроде бы он привыкший к кошмарам. Иногда его коротит, вот как сейчас. Придет, уставший, не снимая обуви в комнату (перенимает все плохие привычки этого чернокожего типа, не иначе) и развалится на полу. Кажется хочет, чтобы ему на спину запрыгнули и потоптались, не просто так же лицом по грязному возит. И пыхтит как паровоз тогда, будто изнутри его что-то топит, а выразить не может. Еще через несколько минут Барнс отмирает и начинает стягивать с рук защитные перчатки, расстегивает пряжки замков под плечами и грудью, снимая через голову защитное обмундирование, расшнуровывая ботинки. Еще чуть позже он остается в одних майке и штанах, громко протяжно выдыхая воздух в потолок, приподняв в движении подбородок. – Эй, Аль, не поверишь, – через паузы, – как я заебался.. Судя по тяжелому темному цвету за окном, ночь была уже довольно глубокая – может быть три-четыре часа. По крайней мере в дом он зашел около двух. Но так и не сдвинулся с места. «Черт тебя, Уилсон», – под ноги себе возмущается, собирая вещи и относя их в склад, где потом чистит и хранит. Но чистка, сортировка и починка небольших затирок и прочих деформаций обмундирования им отложена на завтра. Сегодня он только вернулся с командировки, на которую сам себя нечаянно приписал с легкой подачи руки нового Капитана. Как сказала бы Шерон, на Уилсона набросилось мифическое проклятие звезд и полосок, когда он вернул щит. И как бы абсурдно это не звучало, только так находится объяснение тому, что нью-кэп раскомандовался. Нет, сначала он честно руководит совместным выездом в Ригу с несколько месяцев тому назад для проверки и выявления старых каналов связи ныне почивших Флажников; затем находит новые ячейки, казалось бы, исчезнувшей террористической группировки, благо пока в формате улично-подростковых банд; и тогда уже решает облениться настолько, что посылает туда Барнса одного. И главное для чего – для переговоров и прихода к мирному соглашению. Нечего сказать. Сэм так и не потерял своей черной манеры юмора. Поездки в Латвию стали привычны, стандартные поручения при стандартных условиях: «Помни, Джеймс, о правиле трех "не"», – говорила на последнем сеансе доктор, чье имя и называть не хочется. И Джеймс свято помнит, однако это совсем не мешает ему их нарушать. Иначе как утихомирить подростков с настолько прыгающими гормонами, насколько рьяно и весело они готовы подорвать себя и других от незнания хотя бы того, как правильно вырвать чеку из гранаты. Или как предотвратить детонацию. Или как не угонять правительственным джет потому, что на нем может стоять автоматически отслеживаемый маяк. Или как не стоит размахивать ножами перед лицом «чувака с железной рукой». – Я просил тебя постараться быть сдержаннее, – говорит Сэм, стоило зажать телефон между плечом и ухом, когда формальности задержания группы лиц в полицейском отделе уже практически завершились и оставалось только махнуть подпись, проконтролировать отгрузку подростковых голов в машины до мест назначения и напечатать рапорт о задании. – Ты как всегда вовремя. Откуда ты все знаешь, я сдал их минут десять назад? – Покорчившись одной из своих натянутых улыбок старшему офицеру, Барнс откладывает ручку и листы, захлопывая папку, и направляется к выходу из здания, перекладывая телефон в ладонь. Он задумывается, потом добавляет: – Мне иногда кажется, что ты прицепил на меня одну из своих всеглазастых голубушек. В трубке мерещится смех: – О да, оно шутит. Как же я по этому скучал. Но ты не сможешь соскачить с темы так быстро, Бак. Не-а, не получится. Тем временем новоиспеченных заключенных начали выводить из здания группами до трех человек и погружать в фургоны. Всего было три машины. Не так уж мало по прошлым меркам, но в этот раз с учетом предыдущих неурядиц было принято решение о разделении задержанных и об их отправке разными маршрутами. Мудрое решение. – Да брось, Уилсон, на меня полезли с М320. Я должен был скалить зубы в приветливой улыбке? – спрашивает он, наблюдая за постепенно отъезжающими машинами, остановившись у угла отделения, где было меньше проходящих мимо людей. – Лучше скажи, откуда у детей то оружие, что даже на вооружении их страны не находится? Барнс провожает взглядом последнюю машину, терпеливо ожидая, пока телефонная трубка перестанет невнятно булькать, будто находящийся по ту сторону отложил телефон в сторону или же прикрыл его динамик ладонью, не перестав при этом говорить. Привычное дело, когда работаешь с раздолбаем, который способен по своей глупости взять мобильник на переговоры, находясь в это время под прикрытием. Наконец спустя минуту раздается безапелляционное: – Я не знаю. Возможно появились новые точки сбыта, источников которых мы не находили. Бак усмехается. – Ты хочешь сказать «не имели о них ни малейшего понятия»? В ответ на это трубка подозрительно долго молчит. Приходится отнять экран от уха, чтобы проверить, идет ли еще звонок. – Возможно, да. Именно это я и имел в виду. И Бак... – продолжает и тут же задумывается Сэм. – Мне нужно передать тебе новости, но позже. Отправлю тебе e-mail, когда сядешь на обратный путь. И звонок оборвался. Потухший телефон в руке подозрительно быстро начинает нагреваться, будто только что выпавшие из него слова его раскаляли. «В какое еще дерьмо ты хочешь меня втянуть, Сэм?» – размышляет Барнс, отправляя телефон в нагрудный карман и отлипая от своего места наблюдения. Сейчас он планирует пройтись до одного малозаметного, но излюбленного им еще со времени второй командировки магазинчика, где пара слабослышащих стариков продает сладости, печенье и подобные вкусности. Именно эти люди познакомили его с традиционными для Латвии угощениями, например, с пипаркукас. К тому же Баки нравилась обстановка в их практически подвальном заведении, куда свет проникал только через узкие продолговатые оконца под самым потолком, а низеньких столов по периметру стен было так мало, что при полной рассадке они могли уместить за собой максимум пятерых человек. И раз в расположении есть пара часов и он все равно не собирается уезжать сразу, почему бы не прогуляться по приятным местам. По дороге к магазину не происходит ровным счетом ничего необычного. Никому нет дела до еще одного парня в кожаной куртке и с хмурым взглядом, уверенно переходящего перекресток за перекрестком. Он даже не зависает в телефоне, чтобы не нарушать обстановку спокойствия, нависшую над по-вечернему освещенными улицами после исчезновения с поля зрения полицейских машин. – Ох, добрый день, Джеймс. Давно вас не видели, – начинает активничать старушка, выглядывая из-за прилавка как только тишину воздуха разрезал мерный звук дверных колокольчиков. На вид ей около семидесяти лет, а в росте она немногим выше самого прилавка, что доходил ей до груди. Ее жилистые руки, что сейчас приветственно обхватили протянутую к ним навстречу ладонь, были сплошь медово-коричневого цвета, то ли из-за приправ, то ли из-за старости. Она отпустила руку как только Баки отправил ей ответную улыбку и вновь поспешила за прилавок, вытаскивая из под полы маленькие картонные коробочки. – Дорогой, тебе как обычно? Одно печенье? Может быть еще что нибудь посмотришь, мы ведь не только его готовим. Не обижай стариков. Баки на это снова приходится улыбаться, не имея желания сопротивляться нехитрым манипуляциям пожилой женщины. Он лишь складывает локти поверх стойки, наклоняясь вперед и заглядывая в коробки. – Вы можете доложить туда что-то по вашему вкусу, – произносит он нарочито медленно, слегка повышая громкость голоса, чтобы быть услышанным и понятым и не ввести человека в неловкость. – Я буду признателен. На это женщина расцветает. – Сынок, твои бы манеры да остальным детям.. А то знаешь, какие сейчас они пошли: непослушные, грубят каждому камню на дороге, а после этого ужаса... – она прерывается, замолкая, но продолжая перекладывать сладости на прилавок, где после аккуратно их разложит по коробке. – После того, когда многие остались без дома или умершие вновь появились из прошлого. Когда появились безвольные. Люди будто сошли с ума, и дети стали ужасно злыми. – Она с давлением опускает руки поверх небольшой столешницы, будто силы резко ее покинули, но при этом она уверенно и бодро всаживает свой взгляд в лицо стоящего напротив. Будто он тоже был в ответе за произошедшее. – Обозленные, словно наше с мужем печенье сломало им жизнь. Она закончила говорить, а коробка с угощениями оказалась наполнена до краев и опрятным образом запакована. И Баки заставил себя смолчать, выдавая лишь натянутость улыбки. – Ты чего это с женой моей флиртуешь, сопляк? – раздается позади плеча. Это хозяин пекарни вышел из склада с продовольствиями. Он высокий и широкоплечий мужчина, что и под свои восемьдесят не много потерял. Бак в ответ смеется: – Я не мог устоять перед красотой такой женщины. Мужчина его рассматривает, будто проверяет на честность и признак серьезных намерений, внимательно слега сощуривая однако веселящиеся глаза. От этого его маска ревности искривляется, еще больше деформируясь, как только густые усы расползаются в стороны из-за улыбающихся губ. – Я всего лишь пришел за печеньем, – добавляет Баки для проформы, забирая коробку под мышку. После чего у них завязывается стандартный, наполненный незамысловатыми любезностями, недолгий, но приятный диалог, включающий в себя жалобы хозяев на повышение налога на прибыль, ухудшение погоды в последний месяц и искреннее желание справиться о здоровье. Баки старается говорить как можно меньше, предпочитая слушать и вовремя соглашаться. Старикам не обязательно перечить или ставить доводы против, иногда их достаточно просто выслушать, поучаствовав с ними в имитации. Думая об этом, Бак мог продолжить общение в прежнем роде с пожилой парой и дальше, если бы не одно обстоятельство, заявившее о своем присутствии, когда спустилось вниз по лестнице в магазин. – Здравствуйте. Я у вас впервые, могли бы вы порекомендовать мне что-то из продукции? Хочу угоститься. Голос человека кажется смутно знакомым и от того, следуя привычке, чтобы не встретиться в неудачном месте с неудачными людьми, Барнс спешно прощается сначала с женщиной, после с мужчиной, и отворачивается к лестнице, не показав вошедшему своего лица. Однако замирает, остановленный прямым обращением: – Джеймс, могли бы вы подождать меня снаружи? У меня есть повод к разговору с вами. Пара хозяев недоуменно переглядывается, в глазах друг друга будто выискивая ответ на вопрос: какие общие связи могут быть у молодого крепко сложенного солдата, который по всей видимости заходит к ним только во время своих командировок, и седого старика, однако выглядящего более ухоженно и опрятно, чем юноша, и главной – дорого. Уже уходящий Джеймс при них развернулся назад, отвечая мужчине: – Хорошо, Оэзник. Я подожду. *** Четверть часа спустя они сидят в закусочной неподалеку от магазинчика сладостей. Им дали место у широкого окна, практически в центре зала, если рассматривать расстояние от двери до дальней стены, и усадили друг напротив друга. Столики были на размер выше и аккуратнее, сидения отличались мягкой красной обивкой. Помещение явно не пустовало, многие столы были заняты гостями, и количество обслуживающего персонала было намного больше нуля. Однако все равно оставалось необычным решение старика провести разговор именно в таком месте. Барнс не стал ничего заказывать, Оэзник, напротив, выбрал что-то из блюд и чайник вишневого чая, который сейчас в уверенном движении разливает по двум чашкам. Непривычное ощущение предвкушения в молчании длится всего несколько секунд, обрываясь, когда официант приносит заказ и мужчина берется за еду. – Как проходят ваши сеансы, мистер Барнс? – спрашивает старик еще спустя десяток минут, откладывая столовые приборы после завершения своей трапезы. Барнс смотрит со спокойным взглядом, не торопя человека напротив и не тревожась, выжидая. Будто он снова примерил на себя старое имя и сейчас в самом деле сидит перед будущим трупом, держа в ладони на колене как минимум заряженный MP-443. Барнс обращается, смотря аккурат в глаза: – Зачем небезызвестному дворецкому подрывателю это спрашивать? – Вежливость. Вы ведь сами понимаете. Однако меня удивляет ваша уверенность в моей причастности к линчеванию этих глупых детей, – ровно отвечает дворецкий Гельмута Земо. Он улыбается складками вокруг глаз, довольный тем, что легко смог подвести разговор к нужному вопросу: – Так зачем вы на самом деле пришли со мной встретиться? Не принимайте на свой счет, но время провести я планировал иначе, - так и не притронувшись к чаю, спрашивает Барнс. – Молодой господин хотел бы передать вам о встрече, которую вы устроите днями позже в Рафте. Там он сообщит детали. Баки кивает. – Значит вы уверены, что я начну этим заниматься. – Барнс кладет обе руки на стол, демонстрируя безоружность. Он сжимает левую ладонь в кулак, наблюдая, как сопоставимо с движением руки медленно напрягается сидящий человек, и подпирает ей подбородок, выглядя не очень заинтересованным. – Причина? Кружка чая в чужих руках перекрывает рот говорящего, скрывая лишние эмоции. Когда же ее дно с неуверенным звоном встречается с блюдцем, он отвечает как ни в чем не бывало: – Вы захотите узнать о предателях среди своего окружения. Следует пауза. – Барон хочет помилование, – задумчиво тянет Барнс спустя время, отвлекаясь и отыскивая взглядом официанта и подзывая того коротким движением головы. – Думаю, о своих условиях он расскажет вам лично. Однако ему нужно отсутствие записей камер видеонаблюдения и охраны на посту во время вашего разговора, – не спеша добавляет дворецкий, как только блондинистый официант, принесший счет, удалился. Барнс значительно качает головой, смотря, как мужчина вынимает бумажник и вкладывает неплохую сумму купюр, перекрывая ценник по счету как минимум в два раза. Парниша-блондин с красной бабочкой на форменной рубашке наверняка будет доволен чаевыми. – Я передам Земо свой ответ. – Баки встает из-за стола, протягивая руку в предложении рукопожатия, крепко обхватывая подставленную сухую ладонь. – До встречи, – заканчивает он и, не оборачиваясь, выходит на улицу, где по прежнему снует народ. Телефон в нагрудном кармане опасно греет горячим металлом даже сквозь несколько слоев ткани и кожи. Как представить, придется разговаривать с Уилсоном, чтобы он поговорил с начальством, и так далее с начальством начальства. И все для того, чтобы одному бывшему преступнику позволили прийти на свидание к другому действующему преступнику. Тем временем, до отправки домой остается около часа. *** Отправитель: Барнс Кому: Голубь «Давай колись, что за интриги? Во что ты хочешь меня втянуть?» Отправитель: Уилсон Кому: Эльза «Спешу тебя радовать – у тебя будет повышение» Отправитель: Барнс Кому: Голубь «Я предвосхищаю зависшее "но"» Отправитель: Уилсон Кому: Эльза «И правильно. Тебя назначают негласным ответственным за новую команду стажеров» Отправитель: Барнс Кому: Голубь «Звучит ужасно. Что еще?» Отправитель: Уилсон Кому: Эльза «В состав команды будут входить бывшие преступники; те, кто не подчинялся приказам; русские» Отправитель: Барнс Кому: Голубь «И поэтому это поручают бывшему террористу, что работал сначала с Роджерсом, который клал на приказы, а потом с Советами. Иронично» Отправитель: Уилсон Кому: Эльза «А знаешь, где зарыта вишенка на торте? В твоих напарниках будет Уокер» Отправитель: Барнс Кому: Голубь «...А я думал, куда еще лучше. Кажется я пробил дно...» Отправитель: Уилсон Кому: Эльза «Я буду молиться за тебя все время, что буду на службе, приятель». Отправитель: Барнс Кому: Голубь «Это просто твой плохой черный юмор, так? Уокер не может быть моим напарником» Отправитель: Уилсон Кому: Эльза «Номинально он будет твоим подчиненным» Отправитель: Барнс Кому: Голубь «Я пришлю тебе его голову экспресс-доставкой» Отправитель: Уилсон Кому: Эльза «А называться вы будете Громовержцами» Барнс закрывает переписку, раздраженно заблокировав экран. Он резко сминает переносицу, надавливая пальцами на глазные яблоки, и тихо ругается, когда новое уведомление оседает в руке вибрацией. Отправитель: Уилсон Кому: Эльза «Почти как дети Тора» Бак раздраженно выдыхает сквозь зубы, набирая ответ со значением: Отправитель: Барнс Кому: Голубь «Ненавижу тебя, Уилсон» До дома он добирается в уставшем расположении духа.