Как поссорятся, так и помирятся

      Аль-Хайтам был несносен. И это еще мягко сказано. В годы Академии он был настолько ужасен и невыносим, что Архонты свидетели, Кавех был готов придушить его собственными руками, лишь бы не видеть больше его безразличной физиономии.       Все пошло наперекосяк с самого начала, с первого их общего взгляда. Они задержали глаза друг на друге в той библиотеке неспроста. Ему следовало десять раз подумать перед тем как подходить к отстраненному от общества человеку и начинать беседу.       Кавеху было мало его внимания. Тогда, в академии, он не только считал Аль-Хайтама полной своей противоположностью (да и сейчас считает), но и совершенно неромантичным идиотом. Даже если они попадали в ситуацию, которую Кавех мог расценить как романтичную, Аль-Хайтам не подавал признаков заинтересованности ни в ситуации, ни в нем.       Такому человеку как он всегда нужно было конкретное и точное положение дел для определенных действий. Атмосфера и испытываемые в ней эмоции его не трогали, только реальность и осязаемый человек перед ним мог заставить его пошевелиться.       В любом случае старые обиды остались в прошлом. Кавех просто повзрослел и понял какими глазами его партнер смотрит на этот мир. И принял это. Пытаться изменить его не имело смысла ни тогда, ни сейчас. Он мог быть с ним не согласен хоть миллион раз в разных вопросах, итог оставался неизменным. Они возвращались к тому, что оба мыслят по-разному, но одинаково гениально.       Идеалист и материалист встретились, для кого-то это очевидный плачевный исход, а для кого-то совместное проживание даже после большой ссоры. Раньше Кавех мог назвать его лучшим другом, своим партнером. Даже такой человек как Аль-Хайтам был способен завести романтические отношения, дело лишь в том в каком формате.       Сейчас Кавех глупо пялил в потолок и размеренно моргал в полной темноте. Не стоило ни о чем думать, лежа с «ним» на одной кровати в неглиже, но он думал. Было логичнее завалиться спать и поговорить нормально завтра, только вот он очень чувствительный и сентиментальный человек. Поэтому их сумбурный совместный вечер в постели стал его тревожным маячком этой ночью.       Напряжение между ними было всегда, еще со времен Академии. Только тогда они почти сразу его разрядили, а в более взрослом возрасте оба делали вид, что ничего не происходит. То ли не хотели наступать на те же грабли, то ли уже отпустили друг друга. По-видимому, ничего из этого.       Стоило только одному из них проявить нечто большее, чем дежурное общение, у обоих лопнула та самая натянутая пружина. Кавех не хотел такого исхода, точнее не загадывал, что его просьба помириться приведет к такому. Он ведь совсем не это имел ввиду, точнее не сразу.       Аль-Хайтам мог бы согласиться и, хотя бы ради приличия пригласить его сходить куда-нибудь вечером, потом уже «мириться». Но этот бесчувственный кусок засохшей глины (а иногда Кавех сравнивал его именно с ним) понял все слишком прямо и действовал именно, что ни на есть прямо.       Кавех чувствовал себя слишком доступным для него, будто Аль-Хайтам в любой момент может опять так же вторгнуться в его личное пространство, прошептать: «Я не против помириться» и бессовестно прикоснуться щекой к щеке, полностью его обезоружив.       Он желал обладать такой же способностью отпускать эмоции и действовать здраво как Аль-Хайтам. Вместо этого он отдался воле чувств и не стал останавливать то, чего не планировал. Боялся, что больше не выдастся шанс, не хотел спугнуть такой редкий момент. Но было в нем что-то неправильное, слишком неромантичное.       Их первая близость была хоть как-то подведена, у них был и разговор, и встречи, и проба первых прикосновений. Видимо Аль-Хайтам резонно пропустил все то, что и так было, не став даже задумываться. Помириться же значит продолжить то, на чем остановились. Кавеху нужно было переформулировать свою просьбу на «Давай начнем все сначала». Иногда анализ решений Аль-Хайтама его добивал окончательно. Самое ужасное, что в них был смысл.       Кавех накинул себе на голову одеяло и измученно в него простонал, дойдя до логического завершения своих размышлений. Аль-Хайтаму предъявить нечего, он понял все так как должен был в своей картине мира, а Кавех и не пытался сопротивляться. Даже с учетом, что у них в постели тоже были разногласия.       Аль-Хайтам везде работал по минимуму, достигая лишь того, что от него требовали. Он не чурался придерживаться такой тактики и в постели, постоянно подвергаясь критике со стороны Кавеха, которому хотелось привнести в процесс больше эмоций. По этой причине у них было не так много ночей вместе, ибо оба превращали акт любви в дискуссию, полную разных мнений. И не понятно, как Аль-Хайтам все равно умудрялся оставаться желанным для этого дела объектом.       Кавех больше не мог мучить себя мыслями, в которых он ругал сам себя за слабость перед Аль-Хайтамом и длинный язык, пляшущий впереди разума. Из-за этого он начал ворочаться слева направо, пряча голову поглубже в общее одеяло, тем самым раздевая рядом лежащего партнера. Что-ж, без диалога видимо не обойтись. — Кавех, либо ложись спать, либо передай мне мои наушники, — бормочет сонный голос. — Не могу уснуть, — Кавех вдруг цепляется за его пробуждение как за соломинку и подкатывается к нему ближе. — Из-за чего?       Кавех выдыхает, меньше всего желая делиться тем, что сожалеет о таком их скором примирении. Аль-Хайтам просто снова его не поймет, ведь «Мы бы все равно пришли к этому». Легче было солгать. — Все. Слишком. Быстро, — сначала он сказал это, а потом уже подумал о том, что выше. — Ты закончил быстро, не было смысла затягивать, — буднично разъясняет, ничуть не сожалея о сказанном. — Молчи, я не про это! — Кавех краснеет, как-то рефлекторно кидая в него свою подушку.       У них и правда закончилось все довольно быстро. Они даже не успели поругаться как, где и сколько лучше. Хотя если проанализировать, Кавех точно бы захотел сделать все по-своему. — Если дело в прелюдиях, то это ты попросил меня закончить с ними поскорее, — Аль-Хайтам равнодушно убирает с головы подушку и наугад кладет обратно. — У меня появилось желание придушить тебя этой подушкой, — смущенный Кавех натягивает одеяло до груди, нехотя вспоминая то, о чем говорит партнер. — Я думал мы для начала хотя бы в кафе посидим или прогуляемся по ночному Сумеру. — Мы можем сделать это в любой другой день. — Это будет уже не то.       Теперь Аль-Хайтам тяжело вздыхает, наконец решив к нему повернуться, опершись на локти. — Я так понимаю спать ты не дашь ни себе, ни мне, — садится, потирая кистью сонные глаза.       За окном все еще глубокая ночь. Аль-Хайтам лениво откинул остаток одеяла и зашевелился в сторону двери. — Ты куда собрался? — Кавех ловит его руку, когда тот начал перелезать через него. — Один я тут не останусь в таком положении, не смей сбегать от меня, — твердо заявляет, больно сжимая чужую кисть. — Я не сбегаю, — Аль-Хайтам без особых сопротивлений усаживается на край кровати и открывает тумбочку, что-то ища.       В темноте это заняло много времени, но в итоге он все же достает оттуда что-то напоминающее свечу с подставкой. Установив их поближе к Кавеху, зажигает свечу с помощью огни́ва и приятно освещает часть комнаты, а главное, потерянное лицо партнера. Даже очень мило смотрится. — Мне не нужен ночник, я не от кошмаров ворочаюсь, — Кавех бубнит, косо поглядывая на одинокую свечку. Это так Аль-Хайтам пытается в романтику?       Его партнер возвращается на место, поворачивает его к себе спиной и обнимает поперек, прижимая к себе ближе. Прячет кончик носа в светлые волосы и вновь выдыхает. — Тебе же нужна романтическая атмосфера. Помнится, в Академии подобные свечи в библиотеке тебе казались именно такими.       Кавех резко поднимает глаза кверху и видит, как свеча едва освещает некоторые книжные полки в комнате, создавая эффект дежавю, будто он тут уже бывал и видел все в точности так же. Странное ощущение пробрало до самых костей.       Дух прошлой романтики сам собой закружился у него в голове, подливая к щекам румянец. Он сразу вспомнил их первый разговор, первый проект и первый смазанный поцелуй. Он сжал обнимающую его руку и зажмурил веки, мысленно представляя, как они сидели раньше в библиотеке до самой ночи, занимаясь и беседуя между собой.       Запах раскрытых книг, стекающий со свечей воск и тлеющий фитиль. Он вдыхает полной грудью и открывает глаза, часто заморгав. Странное ощущение в животе разлилось рекой как пару часов тому назад. От этого он засмущался еще больше.       Кавех не стал ничего говорить. Просто развернулся, закинул ногу и оседлал его сверху, вновь будя несчастного. Только на этот раз не для разговоров. Он наклоняется и касается его губ, не пытаясь придать поцелую страсти. Ему ее уже хватило. Вместо этого он полностью на него ложится и ведомый своим видением момента, по очереди целует щеки, перебирается к подбородку, затем задевает кончиками губ его нос и веки, а под конец мягко чмокает в лоб.       Они оба до ужаса разные и желания у них разные. Даже в постели. Если раньше они долго спорили насчет свиданий, обстановки, ласк и процесса, то теперь обоим все казалось проще. Кавех не был разочарован простым подходом партнера, а Аль-Хайтам оказался не против пойти на поводу.       Теперь Кавех без сожалений протянул руку назад под одеяло, не отвлекаясь от поцелуев и вновь ощутил натяжение внизу живота. Напряженно вздохнув, он слабо и медленно задвигал бедрами, изредка останавливаясь и касаясь чужих губ.       Аль-Хайтам обессилено положил ладони на ягодицы, скрытые тканью и прикрыл глаза, отдавая весь контроль над процессом партнеру. Кавех был нетороплив, тягуч и очень нежен. Он ласково водил пальцами по его шее и груди, выписывая красивые и ровные узоры. Сделав круговое движение тазом, Кавех выпрямился, поправил волосы и едва заметно подпрыгнул несколько раз. Усмехнувшись выбитому воздуху из легких партнера, он неторопливо уложил себя обратно на его грудь.       Аль-Хайтам лишь принимал, не смея вмешиваться. Кавех сейчас мог как хотел крутить своей нижней частью в разные стороны, чем он и занимался, а также касаться его везде, где вздумается. Это не было похоже на привычную близость, его движения были направлены исключительно на то, чтобы получить эмоциональное удовольствие. И Аль-Хайтаму было сложно понять его.       Однако наблюдать за его довольной физиономией из-под полуприкрытых ресниц было приятно. Он смотрел на него, на их сплетенные внизу тела, на его всюду снующие по нему руки, на его что-то шепчущие себе под нос губы и тихо вздыхал, подавляя стоны. Кавех взял его за кисть и повел ладонью от бедра по животу, медленно поднимая выше. Она мягко прошлась по груди, большим пальцем задевая сосок и остановилась возле шеи.       Алые глаза при свете свечи горели игривыми искрами, опаляя своим теплом. Кавех смотрел с любовью, прижимаясь к руке, которую повел еще выше, к щеке. Свою руку он держал у него на торсе, не спеша оглаживая пресс и двигаясь в мучительно медленном ритме.       Кавех тоже не часто издавал звуки, он больше мычал и держал глаза закрытыми, упиваясь своими движениями. В какой-то момент он скинул с себя одеяло совсем, заметно пропотев. Отбросил чужую руку от себя и облокотившись назад на колени партнера, вновь задвигался. Мало, не торопясь. Мычания переросли в звуки, похожие на скулеж. Ему становилось сложнее сдерживаться, дабы не нарушать свой же настрой и тишину комнаты. Хотя редкие постанывания Аль-Хайтама его все же возбуждали.       Долго в таком положении Кавех тоже не пробыл. Подался вперед и потянулся за поцелуями, несильно зарываясь пальцами в серые волосы. Ему охотно отвечали даже в полусонном состоянии и не удивительно, что его партнер с таким темпом близости почти спал. Кавеху было дело только до того, как бы процесс сделать еще более тягучим и нежным.       В конце концов он завалился на бок и повернулся к нему спиной. Аль-Хайтам сначала не понял, что произошло, но после того как его повели рукой к себе, намекая на смену позы, он повиновался, неспешно пристраиваясь сзади. Кавех отвел ногу вперед, другую назад, а голову постарался поднять так, чтобы его губы были в доступности. Он провел руку партнера ближе к своим бедрам и Аль-Хайтам дальше додумался сам, не став ждать указаний.       Пальцы без каких-либо проблем сразу нашли то место, из-за которого Кавех часто задышал, приоткрыв рот. Его целуют, так как видят эту просьбу в опьяненных глазах. Массаж сопровождался гуляющей по груди ладонью, которой дали волю и позволили ненадолго снова взять над собой контроль.       Внутри Кавеха горело пламя, полное приятных ощущений. Все его возбуждение было в голове, в созданной атмосфере. Трепет внизу был сравним с прохладным весенним ветерком. Приятный, освежающий и контрастирующий с палящим солнцем. Эти чувства не смогли долго держать его на одной волне, так как вскоре он попросил чего-то большего, чем пальцы. И получил. Кавех зарылся лицом в подушку, постанывая уже громче и закусывая ткань, чтобы прекратить эти звуки.       Бабочки в животе — это просто красивая метафора, описывающая ухающее внизу чувство, словно падаешь. И Кавех никогда не позволил бы себе назвать бабочек в животе ерундой или выдумкой, потому что именно они окрыляли его, когда он оказывался в такой близости с партнером.       Они оба сильно устали, еще с прошлого раза. Поэтому такая смелая просьба Кавеха сменить позу была явно провальной, Аль-Хайтам в какой-то момент просто остановился, мысленно прося пощады. Его загнанное дыхание над ухом позабавило партнера, что тот даже нашел силы на язвительные комментарии. — А говорил из-за меня быстро кончилось, — Кавех в своем триумфе нашел немного сил, чтобы вернуть их первоначальную позу и усесться на нем сверху как следует. — Меньше сидите дома за книжками, дорогой секретарь.       Кавех умел сочетать в себе и красоту и раздражающую натуру. То он ласково водит по себе его руками, обжигая одним взглядом, то открывает рот и начинает нести неподобающие моменту бредни. Аль-Хайтаму нечего было даже ответить, когда на нем опять задвигались чужие бедра. Тут уж не было ни сил, ни желания. Пусть делает все, что вздумается.       Они оба млели, даже сквозь сон и бессилие. Каждое движение, каждый вздох — все это казалось тяжелым и громким. Более домашней и нежной обстановки для близости сложно было придумать. Кавеху она нравилась до дрожи в коленках, на которые он уже сегодня не встанет.       Сколько это продолжалось не понятно точно, но он уже довольно долго поглаживает руки Аль-Хайтама на себе и водит бедрами то вперед, то назад. Пока в какой-то момент он не проскулил что-то себе под нос и не лег на партнера окончательно, оставив лицо и тело в покое от поцелуев. — Я устал, — едва слышно шепчет ему на ухо. — Давай ты. Сильно не спеши.       И Аль-Хайтам повинуется, преодолевая невероятную усталость. Много это не заняло, как оказалось Кавех был очень напряжен и стоило только побыть понапористее, как послышалось мычание в шею и живот ощутил тепло между ними. Он обнял его, закончив так же быстро в тот же момент. — В кафе все равно сходим и по Сумеру погуляем, — Кавех из последних сил мямлит какую-то глупость, вместо того, чтобы сказать что-то дельное.       Аль-Хайтам хмычет, опуская партнера на бок возле себя и накрывая их одеялом. До свечи он не дотягивается, да и не важно, пусть догорает. Ей осталось не так много. Главное сейчас они. Кавех наконец сладко уснул, а он может полежать в тишине, досыпая последние часы перед работой.       Может Кавеху и стоило лучше формулировать свои запросы соседу, но навряд ли теперь это будет для него важно. Как показала практика, они оба переросли себя молодых и могли по-взрослому отнестись не только к сожительству, но и отношениям, которые они не смогли сберечь в прошлом.       В свое время Кавех впал в глубокую депрессию из-за банкротства, жил две недели в таверне и был совершенно одинок. Раньше ему казалось это полнейшей неудачей, но возможно если бы не она, он никогда не смог бы излить душу старому знакомому, не попал бы к нему домой и никогда бы не предложил ему помириться.